Мальчик в клетке

Рассказ / Фантастика, Фэнтези
События описанный далее посвящены офицеру Кефронского союза, вернувшемуся домой спустя много лет всего на один день. Ему предстоит встретиться со старыми друзьями, родственниками и народом, за который он проливал кровь на двух континентах в двух кровопролитных войнах.
Теги: фантастика империя союз единство

 

Родной город встретил своего сына теплым морозным ветерком, ударившим ему в лицо, только он вышел из главного здания восточного морского вокзала. Война с треклятым Антиланским халифатом продолжалась и в портовой зоне постоянно дежурили отряды милиции и столичного ополчения, укомплектованные из юнингов шестнадцати-семнадцати лет. Маркус сразу обратил на них внимание, как только его начищенные черные ботинки ступили на заснеженный тротуар. Серо-голубые пальто были им на вырост – они смотрелись в них крайне потешно. Из-под шапок торчали длинные космы. Еще мягкие длинные пальцы вцепились в ружья. В патронташах на гильзах зеленая пометка – холостые.  

Маркус пошел к троллейбусной остановке, но было видно. что он чем-то крайне разочарован. Он то и дело оглядывался по сторонам и особо пристально смотрел в оба конца Императорского проспекта. Но ему то и дело приходилось обступать прохожих. Последние четыре года у речного вокзала всегда полно народу. В холле главного терминала по конвейерной ленте текут оцинкованные гробы с павшими солдатами Союза – сначала родственники получают извещение о смерти. а потом идут подтверждать личность погибшего перед его кремацией над Громовым утесом. Функции по обслуживанию пассажиров взял на себя запасной терминал чуть дальше и скромнее основного, увенчанного героическим рельефом и колоннадой. К вырезанным в камне лицам кефронских моряков, защищавшим воды Багрового пролива почти сто пятьдесят лет тому назад от армады Доминиона, припадали сраженные горем словно саблей люди и ящеры, женщины и мужчины, старики и молодые. Угловатые лики храбрых матросов были покрыты слезами всего Союза. Над этим местом стоял народный плачь. Врачи отрезвляли несчастных нашатырем.  

Маркус пробивался через новую порцию обездоленных, которую выпускала война каждый двенадцать часов дня из этих массивных дубовых дверей сквозь арочный проход по узким ступенькам прямо на Императорский проспект. Они никогда и ничего не видели дальше своей потери, а потому мостовую в этом месте огородили.  

– Офицер! – женщина в белой траурной вуали вцепилась костлявыми чешуйчатыми пальцами в пепельную шинель Маркуса, – Вы ведь из второй армии? Да?! Скажите что да, – по ее змеиной шейке текли ручьи скорби, а ведь новененгов считают хладнокровными предками крокодилов, – Скажите что да. Не молчите молю вас!  

Капитан двадцать четвертого штурмового звена седьмой манипулы первого легиона авангарда второй рати Кефронского союза Маркус Арде – самовоспроизвелось в уме. В мокрых глазах новененгши мы видим пепельную двубортную шинель на четырех отполированных до блеска стальными пуговицах со штампом преторианского щита, увенчанную алыми эполетами с бахромой под цвет стальной металла и россыпью златых и серебряных медалей на правой груди.  

– Да, я офицер второй армии. Что у вас случилось? – сухо ответил Маркус, ибо он знал что случилось и знал, что не в силах помочь.  

– Я получила письмо, что мой муж мертв. Прихожу сю... сюда, – захлебывалась она собственными слезами, – Но это не он понимаете. Это не может быть он! Они ошиблись! – продолжала женщина навзрыд.  

– Гражданка, послушайте меня, – капитан обнял ее за плечи и постарался успокоить, -Личность погибшего определяю по ратному жетону. Если на трупе нашли такой жетон с кодами вашего мужа, то этот труп и есть ваш муж. Мне жаль, – он отодвинул ее со своего пути тактично.  

– Нет! Это не может быть! Этого просто не может быть! Он не мог. Он вернется.  

– Мне нечем утешить вас. Простите, – на конец добавил Маркус.  

И тут новененгша схватила его за руку как медвежий капкан. Она продолжала в исступлении что-то бормотать о своем муже, о смерти. Маркус мог бы выдернуть руку, но она бы от него и тогда бы не отстала.  

– Врача! – он пересилил стенания толпы своим твердым командирским гласом.  

К нему тут же выбежал откуда-то со стороны мостовой молодой келай в белом халате – отчаянно для здешних зим.  

– Эта женщина не в себе – позаботьтесь о ней.  

– Сделаем, товарищ офицер. Пройдемте голубушка.  

Доктор успокаивающим тоном и сильной хваткой смог увести ее за собой. И не то чтобы она сопротивлялась, просто она продолжала тянуться всем своим существом к единственной, как ей казалось, ниточке, что могла привести ее к мужу. К счастью. К правде.  

Но правда в том, что ее муж мертв. Ратный жетон – кусок знаменитой эбонитовой кефронской стали, на котором чеканят закодированные данные бойца Рати Союза. Даже если он расплавится под жаром плазмы, то частично его можно восстановить, а из частично уже заключить, кому выпала незавидная участь. Даже при утере жетона (хотя его обычно хранят под стелькой сапога) проводят целое расследование – для кефронцев навряд ли есть нечто более священное, чем падшие за родину сын иль дочь.  

Чувство духоты отступило от горла, как только средь люда наметился просвет. Маркус с усладой вдохнул мороз столицы.  

На остановке стояли две фигуры в угольных пальто – черный комиссары – не то духовный орден, не то полиция нравов, не то хранители государства и защитники отечества, а не то и карающая рука парламента. Они столь верны убеждениям единства, братства, чести. совести и справедливости, что каленным металлом сами себе на лбу выжигают свой герб – скрещенные сжатые в кулак руки, держащие обод солнечного круга.  

Народ не знает, как к ним относиться – то что их уважают и ценят это без всяких сомнений, но в то же время и так же остерегаются. Но не боятся – чтобы за тобою пришли черные нужно совершить нечто выходящее за рамки человечности или навредить обществу так, как и в кошмарном сне не привидится.  

Стоят они на остановке, но явно не ждут троллейбус. Щелкают семечки, стряхивая шкурки в урну, и пристально наблюдают. До того пристально, что их глаза неподвижны.  

Голубые плакаты – пацифисты митингуют. Наверное, опять требуют от государства оставить науку в покое.  

Место они выбрали просто прекрасное – восточную набережную или, как ее зовут средь люда, берег русалок. Тому есть объяснение – еще при императорах в темные-темные времена варварства и невежества на месте восточного морского вокзала столицы стоял порт Моржовый бивень, куда заходили купцы из южных вод. Они искали различные дары моря: китовый жир, мясо гигантского кальмара, клешни пепельного лобстера и хвост наяды и многое-многое другое, что добывали находчивые кефронские рыбаки. Южные гости нюхали и пробовали рыбу чтобы оценить ее свежесть, и чтобы перебить вкус и запах прошлого образца они пили кислое вино. А выбор был уж прямо царский, то есть очень велик. Поэтому до своих кораблей в порту Моржовый бивень они возвращались обычно ночью и обычно не трезвые. Местные жаловались на то, что нализавшиеся гости пристают к девушкам, что стирают белье на берегу. Доходило до изнасилований и похищений. Тогда, император наказал своим лучшим скульпторам изваять из мрамора дев невиданной красоты, чтоб при виде них мужи теряли голову и падали к их ногам. А после выставил их на берегу около порта. В итоге пару статуй украли, но более южные гости хлопот не доставляли. А когда отстроили набережную то каждой мраморной деве вдоль нее достался свой постамент. Конечно не обошлось и без эксцессов: в эпоху Республики ранимые верующие потребовали, чтоб их убрали, утверждая, что это срамота и стыд для кефронского человека, но с образованием Союза русалочек вернул сам протектор и на протесты религиозных общин ответил табличками, что установили на каждом постаменте: "Стояла на защите чести дщерей Кефронской Империи". И с тех самых пор они служат главным украшением и источником фольклора района Сетей.  

Митингующих было человек пять-шесть и все расы кефронов – да и то это были организаторы митинга. Вообще-то если говорить о расе, то правильно говорить кефроны, а вот если о нации, то кефронец, а кефронец уже может быть и келай снегокожий, и либей цвета золотого песка, а также моротер угольный, новененг – ящерица переросток, квелец – умная рыба, да и как забыть про антиланцев, что от змей родились, ну и разумеется кефрон могучий примат: если уж расизма, то всем дать поровну. Ну да не будем отвлекаться:  

Прохожие в большинстве своем не обращали на них внимание или же презрительно, но более даже сочувственно, чем злобно, одаривали их короткими взглядами, но никто их не сторонился.  

– Безжалостная машина войны перемалывает ни в чем не повинных людей! – вещал тучный мужчина в темно-синем брючном костюме через громкоговоритель, – И эту машину создал в палатах собственного безумия лорд-протектор! Он развязал войну, в которой нам не суждено победить! Ибо это несправедливая война, что ведется ради ослабления сил свободы нашел народа!  

Маркус достал из своего вещмешка пеньковую сверток газеты полный весканского табака. Затягиваясь его горьковатым жарким ароматам из пеньковой трубки, капитан аж порозовел – с Моря Тритонов дуют злые северные ветра, а брызги могучих соленых волн долетают аж до мостовой иглистыми каплями, царапая щеки.  

– Вот вы сер! – указал оратор на офицерскую шинель, – Думаю вы могли бы много рассказать о том, как кефронские солдаты уничтожают невинных антиланцев!  

Маркус окинул своего обвинителя оценивающим взглядом: стоит на деревянном ящике, из нагрудного кармана пиджака торчит влажный от сального пота платок, все лицо изрезали морщины, в добавок живот на ремень давит.  

Черные комиссары покосились на Маркуса.  

– Да. Думаю, мне будет в одно удовольствие рассказывать о том, как мой отряд охотился две недели в лесах аннексированного Доманского королевства за работорговцем из Мафиаша, продираясь через сугробы, тайгу и орды наемников халифата, – у оратора сперва даже челюсть слегка отвисла, – Не знаю на счет невинности этих убийц и нелюдей, но мучениками они стали. Вы уж мне поверите товарищ.  

– Не надо кормить нас ложью! Мы сыты ей по горло!  

– А с виду так и не скажешь, что тебе знакомо такое слово как "сытость", – с ухмылкой подколол Маркус и снова затянул дым, – И где я солгал?  

– Я не дам вам заткнуть себе рот! Правда восторжествует! И я ее вестник!  

Капитан Арде понял, что его даже не пытаются слушать, а потому махнул рукой.  

– Товарищ Кузнец, напоминаю вам, что городской совет выделил вам данную площадку для проведения митинга на определенный срок. И он уже подходит к концу, – вежливо сообщил один из черных.  

– А если не уйдем? А! Что вы тогда будете делать?  

– Штраф будет, – подключился второй комиссар, – За каждую лишнюю минуту каждый из вас должен будет уплатить в городскую казну по сто пятьдесят ладий.  

– Арр, – прорычал оратор с гневом, – Уходим господа. Мы здесь не угодны!  

И тут знакомое лицо протянуло капитану листовку с призывом "Саботируй рабочий процесс! Разорви цепи гнета гнилого Союза! ".  

– Артем?  

То был старый друг студенчества: складный мужчина кефрон лет двадцати пяти с густой шевелюрой, добродушным лицом и умными зелеными глазами. Он казался всегда очень сообразительным, простым и смирным.  

Но сейчас его глаза невероятно округлились от удивления, а лиц замерло в изумлении при виде старого товарища.  

– Маркус?! – со сдержанным неуверенностью чуть боязливым тоном начал Атем, – Это ты?  

– Эй смотри в обморок не упади дама-мадама, – капитан обрадовался старому другу.  

– Эх. Да это, – с облегчением вздохнул Артем, – Я же просил больше там меня не звать.  

– Сила привычки. Но ты возмужал. Наконец-то тебя можно отличить от Лизы. Кстати, как там твоя сестра?  

– И все? Тебя пять лет не было. Как уехал на материк ни слуху и ни духу. Эм... – Артем оглянул свои уходящих коллег-пацифистов, машущих ему на прощание, – Слушай давай поговорим в другом месте. Наши... мои друзья вернулись из Альянса и мы договорились встретиться в "Золотом дельфине". Я много им о тебе рассказывал и полагаю, что вам будет о чем поговорить. Ну как? Ты со мной?  

– Не откажусь.  

***  

На троллейбус двойку и по Императорскому проспекту до духовной семинарии имени духовного брата Клинта, а оттуда по улочкам между новенькими жилыми многоквартирными домами района Ткачей до двухэтажного длинного краснокирпичного здания, на первом этаже которого расположена столовая "Черный кит", а на втором ресторан "Золотой дельфин".  

Столица не изменилась – множество невысоких (максимум четыре этажа) многоквартирных домов среди, которых раскинулись сотни мастерских. мануфактур, фабрик и огромных заводских комплексов на тысячи рабочих. Перед глазами несется радужная река рекламных и агитационных плакатов: "Восстановим утраченное! ", "Гражданин, помни – никто не в силах воспитать твоих детей так, как можешь ты", "Атомная энергия в каждый дом! ", "Помоги нашей доблестной Рати – Запишись в добровольцем", "Пришел закат механизации – Грядет заря автоматизации села и промышленности! ", "Гражданка, помни – все граждане Кефроснкого союза равны перед законами мирскими, ратными и божественными независимо от вида, расы, пола и веры", "Блокады, санкции и прочая ерунда не помеха предприимчивым Гильдиям – архитекторам экономики Союза! ", "Гражданин, помни – профсоюз твоя опора, не дай ему сбиться с пути", "Один народ – Один путь – Одна судьба", Гражданка, помни – конституция Кефронского Союза гарантирует бесплатную медицинскую помощь и образование", "Профсоюзы – это мы, и мы отстоим свои права делом", "Гражданин, помни – тунеядствуя ты грабишь собственный народ", "Новые стройки уже начались – успей внести свою лепту в будущее Союза! ", "Гражданин, помни – воспитание младшего поколения в традициях, верности, чести, морали и любви это твой священный долг" и т. д. Пишут их красочно, да столь красочно и наглядно, что они врезаются в память где-то между "дважды два четыре" и "на работу в восемь утра" и держатся годами. Конечно, рекламу кваса, колбасы и автоматронных лошадок красочнее, чем агитки за пропаганду ценностей Союза. С агитационной работой Союзу далеко до того же Альянса. В сущности, они рисуют плакаты, повествующие о планах парламента, нуждах правительства и правах да обязанностях граждан, и никогда не изображают на них видных политических, экономических и военных деятелей. За это Маркусу они были более вкусны, чем те, что привозили ему соратники, бывшие из командировок в Альянс: "Это же сплошной культ личности".  

Но когда троллейбус забрался повыше в гору, то стало сразу видно, что даже народу, чье имя стало синонимом консерватизма, не чужды перемены в столь неспокойный век. За вековыми домами зияет стройплощадка, поглотившая почти весь район Сетей, а это считай треть западного побережья Кефронского полуострова. На месте ветхих имперок гиганты-големы складывали свеженькие дома из монолитных плит из доселе не виданного Маркусом материала – он выглядел очень гладким, сам был угольного цвета. но со странными оливковыми переливами. И вот так слой за слоем, этаж за этажом возводится новый облик столицы. На месте старых улиц, что установлены были здесь еще в эпоху до Империи, теперь начинает вырисовываться новый узор дорог, сплетений проездов и проспектов. И в новом архитектурном ансамбле района виделась какая-то цельность и логика построения.  

Неспешно плывут по асфальту автоматронные экипажи. Дороги обрамляли аллеи, парки и сады – и пусть они цветут только три месяца, но в этот короткий период весь град переполнен плеядой сотен различных ароматов от тонких бархатных, что оставляют на небе приятный привкус свежей росы, до пестрых ярких, что сбивают нюх наповал и чувствуются на губах неделями.  

Кефронский полуостров – суровое место, отделенное от северного полюса длинным хребтом гор, чьи верхушки протыкают облака и заслоняют небосвод на севере. И прозвали его предки Плечами титана. Даже с побережья полуострова видно, как синеют в тумане высочайшие из них – Пик ветра и Дом грома. Между южной частью хребта и до самого Багрового пролива раскинулась столица цивилизации кефронов – Пламяград – и нарекли его так за сотни мастеровых домов, что строили величие этой державы и всего народа кефронов.  

Вся сущность кефронов в их несгибаемой воле и вере в то, что человек способен и должен укрощать силы природы и трудом своим менять материю, преумножать жизнь, перекраивать землю и даже естественные законы вселенной переписывать ради развития общества. И весь архитектурный ансамбль столицы был исполнен вдохновения от побед над реками, горами и океанами. Кефронский ампир – тяжелый и мрачный, но в тоже время монументальный и величественный. Он просто захватывает тебя могуществом и значимостью. Какой-то мистической силой, что горит в мертвом металле статуй, оград, рельефов и даже дверных ручек входных дверей ратуши.  

– Ты меня слушаешь?  

Маркус и не заметил, как они уже добрались до пункта назначения. Он продолжал созерцать как играет снег в скромном сквере в лучах остывшего зимнего солнца. Посреди сквера стояла чугунная статуя доктора Айзека Мекде. Его увековечили в традициях все того же кефронского ампира – целеустремленный взгляд, решительный шаг, горящий волей лик, вздувшиеся от долгой сложной работы вены на лбу, руки сжимают колбы стол крепко, что кажется они вот и треснут. Уловить миг. Захватить момент покорения духом натуры слабостей индивида. Да – кефронские мастера к последнему веку Империи овладели тем в совершенстве. Они не даром выбирали тяжелые металлы в качестве материалов, ибо человек не глина – он руда, что через огонь создателя, а также неустанный труд и тягу к знанию превращается в нечто совершенное, почти великое. только металл может передать суть металла, если уж говорить проще. И при этом все статуи принято делать в человеческий рост – это и есть дань культу человеческой силы.  

– Слушай. Прости меня, просто ты так неожиданно возник. Я даже не знал, что делать. Импровизирую на ходу. Я рад, не пойми меня прошу неправильно.  

– Ты не ожидал увидеть меня в пепле. Ведь так Артем? – обернулся к нему Маркус.  

Старый друг молчал. Его глаза не выказывали ровным счетом ничего. Но поза говорила сама за себя – он осуждал эту шинель. И хотя он глядел прямо в глаза Маркуса, но его тело сторонилось его – торс в пол оборота, носки ботинок смотрят в сторону.  

– Давай не будем портить нашу встречу. Мы же как-никак друзья, – на этой беззаботной ноте, Маркус тепло хлопнул парнишку по плечу и пошел в то кирпичное здание.  

"Столовая "Черный кит" обслуживает пролетариев и капиталистов мануфактуры "Ткацкий двор", мануфактуры "Тысяча и одна нить", кооператива имени Сильвии Менде, а также мастерских следующих капиталистов – товарища Тома Оладе, товарища Карла Горде, товарища Николая Геде, товарища Омана Зеде, товарища Херщега Дерзара, товарища Архиху Дирще, товарища Петра Велена, товарища Ицхака Келена, товарища Джона Молена", – гласит табличка на дверях. Район Ткачей по своим размерам уступает разве что района Кузнецов и Литейщиков. Здесь работают и живут по данным прошлогодней ежегодней городской переписи двести сорок три тысячи граждан, что составляет чуть более четверти населения Пламяграда. В каждом жилом доме есть мастерская портного или сапожника. Кооперативы поджидают на каждом углу. Мануфактур вообще не счесть сколько. А самые крупные фабрики занимают целые улицы. Работницы преимущественно девушки и женщины от четырнадцати до восьмидесяти лет. Постоянная работа перекликается с подработкой – студентки и школьницы сами приходят в портняжные мастерские, ателье и так далее, берут на себя часть заказов и выполняют их на дому, конечно платят им меньше, чем постоянным рабочим, ну потому что качество такой работы обычно ниже, выполняется она дольше и тому подобное. С другой стороны, буржуа благодаря таким им неплохо экономят. Вот взять хотя бы столовую "Черный кит" целый ряд предприятия ее выкупил, потому что профсоюз ткачей и ткачих постановил, что его члены должны получать достойное питание, а не перебиваться перекусами, грубо говоря, за швейной машинкой. Хотя капиталисты сами от этого выиграли: во-первых, потому что прогноз канцелярии счетов оправдался и производительность труда выросла почти в полтора раза, а во-вторых – они сами стали тут обедать.  

Сразу их и не отличишь среди толпы проголодавшихся трудяг, но потом замечаешь, что у большинства мужчин и женщин повязаны на голове или шее алые платки, а небольшого их числа – алые галстуки. Ну а так чем им отличишь? В чем разница между рабочим и собственником? Так ли она велика, если они зависят друг от друга и по отдельности ничего не могут?  

При виде ресторана Маркусу захотелось обратно спуститься на первый этаж: много помпезности, позолоты и еще эта необъятная люстра посреди зала. Они с Артемом сдали верхнюю одежду в гардероб. Свой мешок капитан не отдал. Огляделся. в дальнем углу стоит белый рояль. Бирюзовые занавески с мишурой... вообще много синего и его тонов-полутонов. Богатая барная стойка. Миловидные официантки в галстуках-бабочках. Хороший вид из окна на общий сад района, подаренный еще при Империи купеческим сообществом Доманского королевства толи в честь удачной сделки, толи в часть партнерства. Кроволист. Золотой тополь. Змеиный куст. Сейчас они не цветут, но весной обязательно надо будет заглянуть. И тут Маркус понял, что кухня здесь одна и на ресторан, и на столовую. Ему стало смешно от сей иронии.  

Из всех пятнадцати столиков был занят только один молодой парой весьма хорошо одетых и свежих лицом.  

– Артем, а вот и ты! – радостно воскликнул молодой кефрон.  

Они пожали руки. Затем Артем чмокнулся в щечку девушке, которая, по-видимому, состоит в романтических отношениях с тем парнем.  

– Мы уже казали кофе и тортик, – у нее был весьма бархатный голос, даже скорее шелковый, чем бархатный, – А это кто с тобой?  

– Это мой старый знакомый Маркус, – чуть замешкавшись ответил Артем.  

Неловкое молчание перебивал больной кашель бармена.  

– Ты же вроде говорил, что он мастер-физик над атомом? – уточнила милая особа.  

– Я прошел курсы профессиональной подготовки забивания врага саперной лопаткой и теперь получил неоплачиваемую пожизненную должность в авангарде Рати Союза.  

Шутка удалась – все рассмеялись, и атмосфера разрядилась. Артем подозвал официанта-новененга и тоже заказ себе кофе. Маркус пробежался по меню и понял, что ресторан строился не для местных.  

– Я так понимаю заморских гостей в основном обслуживаете.  

– Вы невероятно правы сер... ой, товарищ офицер. Последнее время с ними правда туго. Все эти санкции и войны.  

– Не положе, что ты скучаешь по былым временам.  

– Я студент товарищ офицер. Здесь чисто на подработке. На самом деле я совмещаю с должностью грузчика в столовке. По карману сильно мне санкции потому и не ударили. А заморские клиенты иной раз ведут себя хуже, чем пьяный хряк.  

– Ну, это ты загнул. Они в большинстве своем весьма и весьма приличные.  

– В большинстве, как верно подметили. Но и меньшинства хватает.  

– Наверное, я вам молодежь как-нибудь расскажу до чего наш брат опускался заграницей до того, как его начали воспитывать долгом и трудом. Так. А вода у вас бесплатная или тоже золотая?  

– Могу налить кепяточку в стакан, а от себя добавить чайный пакетик.  

– Я был бы тебе бесконечно благодарен вам.  

Когда ящер удалился на кухню, куда вела другая лестница, ну непарадная, а техническая, завязался разговор.  

– Мне казалось ратникам много платят, – начал друг Артема удивленно.  

– Когда-то платили. В первые года после реформации Федерации в Союз, тогда еще оставалась старая система зарплаты регулярной армии. Теперь же у нас ставка как у милиции. А рядовой милиционер зарабатывает у нас так же как инженер младшего разряда, если память мне не изменяет.  

– Мой кузен работает младшим инженером на автоматронном заводе здесь в столице, и он зарабатывает в месяц тысячу ладий. Вы столько получаете? – заинтересовалась девушка.  

– Так я получал, когда был легионером. Сейчас я получаю три тысячи.  

– Так-то это большие деньги! – воскликнул Артем, и у него аж челюсть отпала, – Тебе за офицерский чин так накинули?  

– И за то, что я командую штурмовым звеном.  

– Но вы можете позволить себе заказать очень много, – воодушевилась кефронка.  

– Я мамзель их со счета все никак не сниму. Там, наверное, уже кругленькая сумма накопилась. Да и что мы все о деньгах. Не мериться же ими как дряхлые империалисты. Вы же так и не представились.  

– Меня зовут Валентин.  

– А меня Матильда.  

– Работаем в газете "Белая ворона". Я фотограф, а она журналист.  

– И я так полагаю, что вы уже присматриваете себе гнездышко.  

– Ну будет вам сер, – она засмущалась, будто это ей польстило, – У нас пока период свободных отношений.  

Последняя фраза звучала очень весомо, но Маркус скривил удивленную гримасу:  

– Простите, я видимо не совсем понимаю.  

– Ну, мы удовлетворяем свои социальные и духовные потребности друг в друге. Это помогает нам с Матильдой раскрыть полностью свой потенциал и при этом не отягощая себя браком.  

– Хм. То есть вы еще проверяете свои чувства?  

– Нет, мы в них уверены. Просто так проще. Валентин правильно сказал про беря брака – это мешает карьере. Артем, говорил, что вы женаты. Готова спорить, что вы сталкивались с ситуациями, когда ваша семья становилась помехой для новой ступени.  

– Кстати, как поживает Аленка? – отстраненно поинтересовался Артем.  

– Я отпустил ее к предкам лет пять назад.  

Тяжелое молчание. Тот официант новененг принес заказ. Артем пристыжено опустил зеленые глаза в стол. Матильда виновато потупила взгляд и прижала свои белые ручки к груди чуть ниже шеи. И только Валентин как был, так и остался: не дернулось у него ничего ни на коже, ни на роже.  

Маркус помрачнел. Он так крепко сцепил руки в замок, что на них вздулись вены, словно его сосуды чем-то накачали. Его брови свелись клином. Все лицо сбилось в напряжении в грозную маску. Он изо всех сил гнал от себя воспоминания того дня. Он выстроил настолько прочную стену в сознании, что даже образы щели не нашли для того, чтобы просочиться.  

– Как она умерла? – прервал молчание за столом Артем.  

– В первую ночь Зимней войны. Имперские войска осадили Ренхальм – град среди пяти рек. Монорельс келаи подорвали сами и единственным входом в город для них стал мост. Ворота они пробили прицельным огнем артиллерии почти сразу же. Ратники авангарда держали их полчища на мосту почти шесть часов. Они полегли там все. Мы с ополчением дали имперской армии бой на улицах. К рассвету мостовые голубели от их крови. Каждый из нас забрал с собой как минимум одного имперского солдата. Их танковую дивизию мы уничтожили всю до последней машины. Но этого было недостаточно. Ни нашей подготовки. Ни нашего отчаянья. Враг загонял в Ренхальм все больше и больше солдат. Стук тысяч марширующих сапог стоял до самого рассвета. В конце концов они были уже везде: на каждой улице, в каждом доме, на городских стенах и в парках – повсюду белели имперские мундиры. Мы оказались в западне. Куда не пойдешь тебя осыпает гард пуль. Несмотря на все это, мы продолжали сражаться с ними. ползали по канализации вместе с крысами. Лазили по крышам. Переползали по улицам, хоронясь чуть заметив врага в трупах товарищей. Покидая дом, ставили растяжки. Минировали узкие переулки. Эх, – обреченно вдохнул капитан, – Все было тщетно. Думаю, многие из нас хотели сдаться. Но мы все повторяли – "вторая рать придет", "вторая рать нас спасет". Хотя, не думаю, что нас поддерживала надежда. О нет. Отнюдь нет. Да. Нас держало скорее отчаянье. Мы понимали, что из Ренхальма никому из нас не уйти. Мост и реки, на пересечении коих он воздвигнут был, патрулировались винтокрылами и боевыми ладьями. Выйти с поднятыми руками – лучше уж самому себе глотку перерезать штыком, хотя бы быстро умрешь. А наши семьи – пока мы охаживали имперцев фирменным кефронским гостеприимством им до них никакого дела не было. Но в какой-то момент нам всем стало ясно, что никто из нас не переживет эту ночь. У нас кончились боеприпасы и взрывчатка. Наши мышцы изнывали от усталости. Глаза изъедал пот. В горле пересохло. Винтовка дрожала в руках. Еще немного и меч не сможем поднять. Нас и так и так ждала смерть. И, видимо, ее присутствие, близость к концу освободила нас от привязанностей к этому миру, от страха. Мы вышли все, кто мог еще идти, а кто не мог полз на карачках, на площадь Содружества. нас там уже сдала свежая порция имперцев. Собрав остатки сил, мы ринулись в бой. Бросились на них с диким ревом, точно дикие звери. Враг мог изрешетить нас из пулеметов, но, видимо, ему было знакомо благородство. Имперцы дали нам честную штыковую атаку. Я успел ранить одного, прежде чем меня самого не разрубили шашкой от пупа до плеча. И дальше я не помню. Наступила тишина. Даже птицы в парке не пели. Даже вороны, прилетевшие закусить человеченкой, не каркали. Я себя ощупал – ранение оказалось не глубоким. Площадь была усеяна телами павших. Красная и голубая кровь смешались в черный поток, в котором отражалось восходящее солнце. Я дополз до ближайшего дома в поисках бинта и пластыря – нашел изоленту, степлер и вытащил набивку из кресла. Зашился. И только тогда заметил, что град опустел. Нигде не было слышно ни то что выстрелов, а даже келайской речи. Как будто пробуждение от кошмара. Я брел по городу к церкви. Она была одна на весь Ренхальм. Вообще-то это был когда-то имперский собор. Он был обнесет высокой стеной, выше, чем городская и толще. Именно за этими стенами я оставил свою семью, как и тысячи тех. кто бился со мной в тот день. На тротуарах штабелями лежали вперемешку тела имперцев и кефронцев. Дороги покрыты воронками от мин и гранат. Иногда попадались тюки винтовок – мне показалось странным, что имперцы не забрали с собой оружие павших, но явно собирались так поступить. Ну ладно. Думаю, вы и так поняли, что имперцы вскрыли врата собора и вырезали там всех как скот. Женщин, детей, стариков – всех. Они ничего не взяли. Никого не насиловали. Никого не мучили. Моя жена и мой сыны были там, посреди ликов совершенных и статуй великих. Они лежали прижавшись друг к другу, – Маркус тряхнул головой, – Вторая армия подошла через полчаса. Все это время они шли к нам со змеиного хребта, пробиваясь через окружение противника. Видимо имперская армия так ослабла после ночи, проведенной в Ренхальме, что просто бежала, чуть завидев на горизонте солнечные стяги. Наверное, потому же они не стали измываться над гражданскими. Как-то так.  

– Бедняжка, – прослезилась Матильда и дотронулась до рук Маркус хладных как сталь.  

– Красивая история солдат, но где же правда? -самодовольно заявил Валентин.  

Маркус вопросительно поднял брови.  

– Вы, о чем?  

– Ну вы же лжете нам. Ведь известно, что настоятель церкви духовный отец Мартин дал укрывшимся гражданам яду по приказу верховного командования Союза, дабы показать Империи, что наш народ лучше умрет, чем сдастся. А на самом деле командование хотело решить империю возможности вести всяческие переговоры о мире, когда Рать Союза перейдет в контрнаступление.  

Маркус какое-то время смотрел ему прямо в глаза. Он словно пытался понять насколько серьезен в своих словах оппонент.  

– Ты мухоморки дерябнул с утра? Это же бред. Церковь единения запрещает суицид в любых формах и в любых целях, какими благими они бы не были. К тому же, если даже он и отравил всю свою паству, то почему тогда имперцы тратили патроны на трупы. И в чем выгода нашему командованию? В мести? Вот не думаю. Протектор и сенат провозгласили войну с Империей как войну за мир и установление справедливости.  

– Но ведь кефронские солдаты зачищали имперские деревни, чтобы лишить ее армии провианта. Командование тем самым дало вам волю отомстить за Ренхальм, – Валентин прямо жаждал это сказать (во как оживились его глаза и члены).  

– Намеренное убийство женщин, детей, стариков и безоружных карается смертью через повешенье с последующим лишением всех наград, доброго имени, льгот семьи и похорон. Я не отрицаю, что бывало всякое. В моем звене нашлось два ублюдка, которые решили порезвиться с дочкой мельника и с горячей головы застрелили ее батю, как только тот понесся на них с вилами. Ну, так я их сам и вздернул на первом же попавшемся столбе, – Маркус наоборот был спокоен и даже как-то отстранен, – не зря же говорят, что из человека выковывают воина авангард. Из тебя будто выжигают огнем все человеческое, в том числе и чувства, что ведут к бессмысленному и иногда беспочвенному насилию. Месть у нас под запретом. Месть порождает месть. Запустив мы этот маятник, дав себе волю, мы бы обрекли народу Союза и Империи на долгие века ненависти. Эх. Давайте не будем об этом. Лучше расскажите о вашей поездке в Альянс, – радушно улыбнулся Маркус.  

– Почему не будем?  

– Потому что это не тема для застолья и зря я дал волю чувствам, рассказывая вам о Ренхальской резне. Беда ускоренной подготовки: в бою на мечах и штуках мне на было равных. но видимо от человека мне все еще больше, чем должно быть в воине авангарда.  

– Любит все же наша доблестная армия уклоняться от ответов.  

– Валентин прекрати. Этот спор ни к чему не приведет нас.  

– Нет Матильда. Господин Кузнец говорит, что надо задавать неудобные вопросы нашим врагам.  

– Но мы не враги. Мы соотечественники. Мы часть одной страны. Одного народа. Одной цели.  

– Тогда почему вы нам лжете про случай в церкви? Все же было не так.  

– А кто тебе рассказал о яде?  

– Нам рассказал в своем интервью директор бюро внешней разведки Альянса Алан Денит.  

– Что же это за такой директор внешней разведки, что разбазаривает секретные данные.  

– А! Вот я вас и поймал.  

– Это был сарказм мой друг.  

– Низшая форма комедии.  

– Форма под стать объекту.  

Матильда улыбнулась. Она явна начала питать симпатию к этому суровому офицеру, который на поверку оказался более деликатен и сдержан, чем ее... постоянный непостоянный партнер.  

– Меня между прочим приглашают крупнейшие медиа Альянса.  

– Ты про газеты что ли? Им виднее. Но все же давайте уже мириться и начнем разговор о чем-нибудь более приятном.  

– Я согласен с Маркусом, Валентин. Он как-никак очевидец тех событий.  

– Как ты можешь его защищать Артем? Он же предал наше движение. Он стал части военной машины Союза. Ты сам говорил.  

– Вообще-то движение пацифистов "Синяя птица" не против армии – оно против милитаризации науки, – отрезал Маркус.  

– Вообще-то все изменилось Маркус, – грустным тоном поправил его старый друг, – Теперь цель нашего движения демократическая контрреформация, расширение свобод и присоединение Союза к Альянсу.  

– Контрреформация? Мы, что теперь боремся за возвращение власти олигархата? За разрушение промышленности, сельского хозяйства, науки и восстановление дикой добычи газа? Я не верю, – яро заявил капитан, – Жаде не мог на такое пойти. Он громче всех требовал отставки сената. Участвовал в судебном процессе против премьер-министра...  

– Жаде ушел из нашего движения Маркус.  

– Почему? Ладно, – капитан выдохнул, – Что вообще стряслось Артем?  

– В тот день, когда имперские войска перешли границу нашей родины, власть в изгнании сказала, что вся эта кровь на руках лорда-протектора и ведомого его диктаторскими желаниями парламента, – Артем рассказывал об этом так, будто о сущем кошмаре, – Народ проигнорировал их истерию. И чего они ждали: кто будет слушать тех, кто похватал сколько успел из государственной казны и быстренько сбег заморе. Тогда появился Вадим Кузнец.  

– Погоди. Это разве не он был главой научного центра в Белогорье?  

– Он самый, Маркус. Это он перед самым арестом сената успел вывести из странны секретные военный и гражданские разработки.  

– Дабы они не достались протектору. Он их спас, Артем, – вклинился Валентин.  

– Да я и не отрицаю. Протектора ведь одна война на уме, – Маркус это так не понравилось, что он чуть ли ни прорычал, – демократический мир принял его. Он стал гражданином Либейской республики и вестником либейской демократии.  

– Только по этому его все еще не повесили, как изменника, купившего себе гражданство в республике за бесценные труды наших ученых и инженеров, – задумчиво отрезал капитан.  

– Короче: Жаде дал ему слово на съезде. Ты ведь его знаешь Маркус – он всегда был рад новым лицам. Да вот только Кузнец разнес Жаде в пух и прах. Так обливать грязью надо уметь. И этой своей манерой он привлек много молодых членов нашего движения. Все, кто худо-бедно знал или помнил Кузнеца пытались объяснить им, что этот человек – худшее, что случилось с нашей наукой, как они говорили. Но тот с помощью своих помощников смог раскрыть молодежи глаза на происходящее. Стариков наших прогнали, а вместе с ними ушел и Жаде. И с тех пор мы обрели новую цель и более не размениваемся на демагогию о милитаризации науки.  

– Почему ты остался? Я ведь вижу. Вижу в твоих глазах, что тебе плохо.  

– Я был против. Против Кузнеца. Но, – он оглянул обомлевших Матильду и Валентина, – Помнишь, как мы познакомились Маркус? – ужас произошедшего отступил перед памятью светлого прошлого, и Артем аж зардел, – Два молодых физика атомщика. Ты на последнем курсе, а я только постигаю азы деления. И тогда мы познакомились случайно в градской библиотеке.  

– Я пришел за книгой Кристиана Олде "Демократия против свободы". И заметил, как ты штудируешь совершенного мастера нашего дела Тиде.  

– И ты посоветовал великого мастера деления Ванде. Я подумал, что ты из мастеров над словом и пером.  

– Так и завязалось.  

– Помнишь, что ты мне сказал тогда? Помнишь, что побудило меня вступить в пацифисты?  

– "Наука созидает и создает. Война разрушает и губит. Их союз сравним лишь с реакцией термоядерного синтеза, что непременно порождает ядерный взрыв в условиях постоянной конфронтации экономических и политических сил за обладание ограниченными ресурсами".  

– Скажи мне: ты все еще так считаешь?  

– Нет. Ибо, чем у твоего соседа больше палица, тем меньше желание с ним драться.  

– Потому что он будет сильнее бояться твоего ответа. Жаде мне ответил примерно так же.  

– Когда?  

– После своего ухода он сильно изменился, Маркус. Говорят, что он бросил преподавание в университете и теперь работает на твоего дядю.  

– Так почему ты остался?  

– Потому что я верю в наше движение, даже если ты и Жаде отвернулись от него. И я верю в то, что мы наконец-то идем по правильному пути. Систему надо менять на корню, пока протектор не удушил свободу слова и не загнал инакомыслие в лагеря.  

Маркус пригляделся: в глаза товарища в отличии от Валентина были абсолютно пусты. Это все был жалкий спектакль.  

– Ты зол на меня?  

– Ты бросил нас, когда был нужен. Ты был нужен Жаде.  

– Я был нужен народу больше, чем Жаде.  

– Почему ты пошел в Рать? Зачем вступил в авангард? Я доселе был уверен, что ты погиб. А теперь у тебя нет оправдания предательству. Но я хочу, чтоб оно было, – Артем прямо молил Маркуса.  

– Ты знаешь, откуда пошел авангард Артем? – тот отрицательно помотал головой, но подался к другу телом, – В стародавние времена, когда не было ни царств, ни королевств, народ кефронов жил себе мирно. Мы были народом охотников и купцов. Мы создавали первые союзы и прокладывали торговые пути все дальше на юг. Наши предки процветали. Их численность быстро росла. и скоро случилось то, что случается в судьбе каждого народа, которому уготована судьба империи – еды стало недостаточно. Сперва они обменивали зерно на меха у ближайшего соседа – келаев. Но, когда те прознали о трудностях нашего народа, они перестали нам продавать его. Приближалась зима. Она грозила многих голодной смертью. мечта келайской знати – мы бы вымерли, а они захватили бы наши земли богатые рудами. предвидев такой исход, конунг Гарольд Бесде призвал к себе всех, кому нечего терять, кто готов встретить смерть. Набралось две сотни воинов – приличная армия по тем временам. Среди них были и опытные охотники и совсем юнцы. Искусные наемники и маги, богатые купцы и совсем бедные рыбаки. Они налетели на материк словно ураган – грабили гавани и деревни. Сметали в пыль каменные города. Опустошали дворцы вельмож и храмы. И ни одно войско не могло с ними совладать. И когда келайские солдаты ушли за Змеиный хребет обратно в родные долы, конунг Гарольд решил, что он имеет полное право объявить разграбленные им земли своими. Так началась Империя Солнца и авангард. Авангард – это не рать. Авангард – это те, кто готов отдать все что у них есть, ради мира, безопасности и жизни своего народа. У меня ведь тоже ничего не осталось Артем. Ничего и никого. Все что у меня осталось – моя жизнь. И я готов положить ее на защиту нашего народа.  

– Ну вот, теперь я чувствую себя виноватым за то, что на тебя злился.  

– Не грусти дама-мадама, – хлопнул маркус друга по плесу звучно.  

– Так, может ты придешь на наше собрание сегодня вечером? – с надеждой добавил Артем.  

– Я бы сказал, что не могу. Но буду правдив с тобой, – не сомневаясь и не мешкая, дал Маркус свой ответ, – Я клятву дал народ наш защищать покуда смерть меня от нее не освободит. Я верю парламент. Я видел, как много он сделал для народа и державы. Как из отсталой разграбленной страны он построил промышленную империю. Не вижу я в контрреформации никакой нужды. И если уж, на то пошло, то в час решающий, я встану на защиту парламента от вас и за то готов смерть принять сколь мучительна и долга она не оказалась.  

– Значит ты враг мне, – со злостью прошипел Артем.  

– Так вот что делает наша армия в Антиланском халифате – защищаете нас, – как бы высмеивая произнес Валентин.  

– Работорговцы халифата хорошо платят за кефронцев. Как не укрепляли границу, сколько бы охотников не вешали, но все равно несколько наших соотечественников в год да попадают на невольничьи рынки Лазурного залива. Потому-то лорд-протектор и объявил войну Халифату – остановить работорговлю на севере. А это можно сделать лишь, вернув власть доманской короны.  

– Но доманский народ сам сверг монархию и пригласил для защиты от Союза армию наемников Халифата. Союз же желает поработить доманский народ и установить там свой диктаторской жестокий режим, дабы продолжить укреплять свою военную машину. Знаете, мне кажется, что протектор спит и видит как уничтожить свободный мир и у него хорошо получается.  

– Халифат подкупил вассалов короля Свасща Расчетливого и те закололи его мечами в собственной постели как свинью в загоне. А затем пустили в свои гавани своих новых господ.  

– Это сказки Союза.  

– И было это шестьдесят лет назад, когда еще лорда-протектора в планах не было. И история о предательстве доманских вассалов уже обросла легендами и мифами, вот на столько она стала популярна у бардов от Пламяграда до Паваха.  

– Удивительно, как вы Маркус стоите за Союз. Вы же умный человек. И вы понимаете, что если бы лорд-протектор не начал свою военную кампанию по завоеванию Ломандии, которая тогда принадлежала Империи, то у имперцев не было бы причины развязывать с нами войну, жертвой которой стала ваша семья, – Валентин жутко улыбнулся, – Он решил вернуть те самые земли, что когда-то давным-давно завоевал Гарольд, а сто лет назад потерял в войне с Империей последний император. Лорд-протектор умаслил народ закрепив за собой образ истинного кефронца – великого война и заступника простого человека. Понимаете, да – имперцы лишь решили вернуть свое и лорд-протектор понимал это. И он позволил им утопить Ренхальм в крови, дабы его продолжали поддерживать уже в завоевании Империи.  

– Как и много лет назад, нам потребовались новые территории, чтобы прокормить стремительно растущее население и удовлетворить потребности народа в труде Союза.  

– Растущее за счет мигрантов, которых заманивали в сети Союза обещаниями о молочных берегах и кисельных реках.  

– Каждому из них предлагали: "От каждого по способностям, каждому по потребностям". Все честно и справедливо.  

– И забыть о своих корнях.  

– Принять то, что законы сожительства стоят выше традиций, воззрений и религии. Это не большая цена за то, чтобы жить в мире и согласии ради будущего наших детей.  

– Альянс объединил десятки народов и ничего не потребовал.  

– Потому что он им ничего и не дал.  

– Он дал им свободу. Но это не понять рабу кефронской тирании. Наш народ и вы прямое тому доказательство слишком глуп, чтобы оценивать плоды цивилизованного мира. Вы только и можете, что приклоняться перед безумным диктатор и умирать ради мифического будущего, которого у этой страны нет и не может быть.  

Маркус все так же оставался спокоен, а вот Валентин был на пределе – у него аж воротник взмок. Вступилась Матильда. Глядя в эти смеющиеся глаза, Маркус молча допил свой холодный чай и встал из-за стола.  

– Этот пор и вправду ни к чему не приведет. Прощайте господа, мамзель.  

На все укоры в след от Валентина Маркус более внимание не обращал. Только краем уха слышал, что Артем требовал его заткнуться и не позориться пред товарищами.  

***  

Дело шло к пяти вечера, если верить часам на корпусе гигантского дирижабля "Мир", плывущим над столицей: наверное, каждый ребенок союза мечтает стать его пилотом. Улицы накрыли ранние сумерки будто бы темная вуаль окутала глаза. Включились фонари. С Горящих холмов было хорошо видно, как Пламяград раскрывает миллион своих сияющих глаз: длинные цепи огоньков тянуться вдоль мостовых, в дома возвращаются рабочие и только буржуа все еще заседают в своих настоящих домах, а не в тех, где обычные люди едят, спят и отдыхают. Одним словом, город расцветает всеми своими цветами от простого белого свечения фонарных столбов до манящих радужных вывесок магазинов да лавок. Десять, пятьдесят, сто... – сколько же здесь всего домов, а за тонкой пеленой горизонта явно еще больше ведь отсюда даже моря не видать. Однако если забраться уже в саму гору, на пик Солнца, то можно одним махом весь град глазом обнять и захватить Багровый пролив с двумя океанами, что соединяет он.  

Горящие холмы – целый район Кузней на них умещается и почти весь район одна гигантская промзона. И вся она принадлежит одной корпорации. "Громовой ворон" является самой могущественной и большой компанией во всем Союзе и попирает даже ведущие конгломераты Альянса. Большую долю в собственности "Громового ворона" занимает государство, так как компания выпускает военную продукцию широко спектра, начиная от патронов и заканчивая воздушными судами.  

Военно-промышленный комплекс корпорации охраняется тщательно – вокруг него была воздвигнута десятиметровая бетонная стена в ширину, наверное, где-то метра три. Выход с завода один и на нем ведется тщательная проверка каждого рабочего на рентгене и металлодетекторе. В случае непредвиденных ситуаций может быть задействована охрана, набранная из сотрудников милиции и черных комиссаров – объект столь важен, что даже их привлекли.  

Маркус знал комплекс как свой родной дом – плоская крыша с затененными окнами принадлежала автоматронному цеху; кирпичное высокое здание с черепичной крышей, столь высокое, что даже из-за стену выглядывает, было первой оружейной фабрикой, а сейчас является цехом по созданию стрелкового оружия; а новый железобетонный небоскреб был воздвигнут специально для новаторских разработок – это нечто среднее между НИИ и КБ; три ангара стоящие в рядочек предназначены для сборки воздушных кораблей, а созданием деталей для них занимаются... эх, а больше за ограждением и не увидеть. Там же считай не комплекс, а целый город. Когда-то во всяком случае был: район Кузней не так давно был очень похож на район Ткачей, ну то есть состоял из множества предприятий, пока в один прекрасный-распрекрасный день фабрика "Громовой ворон" не предложила на заседании парламента объединить большую часть мелких и средних предприятий в одну монструозную корпорацию. Цель была одна – создать мощную компанию, которая бы выполняла военные заказы и при этом могла оставаться лидером на местном и заморском рынках гражданской продукции. И вот так около полусотни домов, дворов, мастерских, мануфактур и достаточно крупных фабрик и заводов в одном большом холдинге.  

Однако, научная революция очень скоро изменила порядок вещей. Появились новые пушки, броня, техника и боеприпасы. Число патентов росло от месяца к месяцу с такой пугающей скорость, что КБ стали откладывать многие проекты в долгий ящик. Если во время Имперской кампании ратники Союза были вооружены лазерными ружьями, то спустя пять лет их перевооружили на электромагнитные карабины, а еще через пять встал вопрос о создании плазменных винтовок на основе теории Ранде-Щезаха. Совершенствовались автоматроны. Появились первые проекты летающих кораблей взамен обычным. Иными словами, аппетиты Рати росли и гильдии это понимали. Постепенно "Громовой ворон" начали отпускать дочерние кампании. Причина была одна – Пламенные холмы имели самую совершенную для создания военной продукции инфраструктуру во всем Союзе – близость к КБ и НИИ, крупным источникам энергии, квалифицированному персоналу, а главное, через них проходит Кефронская железнодорожная магистраль, соединяющая заводы всей столицы с рудниками на севере. И вот так те полусотни домов, дворов, мастерских, мануфактур и достаточно крупных фабрик и заводов оказались за бетонной стеной и стали работать только на военные заказы. Холдинг перестроился в корпорацию. Сейчас "Громовой ворон" занимается военным делом, научными разработками в области инженерии и энергетики, а также имеет весьма широкую гражданскую линейку продукции, правда ей занимаются филиалы на материковой части Союза.  

Это было так давно. С тех пор дядя больше не брал Маркуса с собой на завод. Черные комиссары взяли моду навещать главных конструкторов корпорации с обысками и допросами. Это длилось многие годы, пока наконец не вскрыли гнойник – целая сеть, выносящая копирки с неприметных папочек помеченных "СС" через проходную комплекса "Громового ворона". Летели головы и погоны. Скандал был громкий. даже черные комиссары чистили потом свои ряды от пособников предателей. И всерьез встал в парламенте вопрос о создании изолированных охраняемых поселений на материковой части Союза для особо важных научных исследований и проектов. Нет – ни канцлер, ни протектор, ни профсоюзы не позволили запереть своих собратьев в огромных тюрьмах, да и гильдии слишком уж дорожили своим научным персоналом – все обошлось и меры по охране и защите производственной тайны были усовершенствованы, а не ужесточены.  

Да, Жаде тогда вместо одной сигареты в день как привычно уже по полпачки скуривать начал. Маркус, тогда был занят проектом новое атомной электростанции, но они с ним часто беседовали в кафе на Озерной улице – там проходил маршрут восьмого трамвая, соединяющего Императорский Университет имени Георгия Зонгде и новую АЭС. И как-то раз Жаде на миг остановился, доставая новую сигаретку из портсигара. Вернул ее к сестрицам. И со сраженным видом сказал, мол, ведь не только во имя преумножения сил Рати нашей будет вестись в том закрытом граде работа научная, но и во имя прогресса и процветания страны. Он сперва сам смотрел через призму своей идеологии на новый проект, но внезапно прозрев прямо на глазах Маркуса, начал рассуждать в другом ручье. Он рассказывал о том, как его в первые годы реформации допустили в Черный архив и о трудах сотен ученых Империи Солнца, что хранились там в тайне от олигархата и сената. Затем он впервые упомянул Кузнеца. Жаде говорил... Маркус знал его как никто. Жаде был предан своей стране и народу. Он уважал лорда-протектора как никто на памяти Маркуса. Жаде видел в нем миротворца. Военную компанию против Келайской империи, а позже против Халифата Жаде поддерживал. Он видел в этом прагматизм, целесообразность, логику. Жаде просто не хотел, чтобы наука стала орудием войны. Он опасался, что их слишком тесное взаимодействие породит нечто чудовищное. Не разрушительное или убийственное. Чудовищное – то что может разрушить этот мир до базиса мироздания.  

Все закончилось хорошо. Виновных посудили и отправили в трудовые лагеря: пять лет с возможностью досрочного освобождение. Была усовершенствована система защиты и наблюдения. Обыски прекратились. Директор Черной канцелярии принес извинения за неудобства. А тайны "Громового ворона" остались на родине.  

"Если рассматривать меры изоляции, как способ защитить наш хрупкий мир от последствий злоупотребления милитаризмом плодами науки, то это есть акт подлинного гуманизма и миролюбия. С другой стороны, а как может творить человек в тюрьме? Как можно созидать бес простора мысли? Иногда я думаю, а что нам важнее: свобода или безопасность", – эти слова Жаде всплыли во взбудораженном океане памяти Маркуса, словно кит. Но главное, что сейчас тревожило океанские волны – а имеет ли все это смысл. То есть, имеет ли смысл беспокоиться, вскрывать себе нервы и тяготить себя думами из-за судьбы Жаде, Артема, "Синей птицы". Для Маркуса все это было уже безразлично.  

Прошлое не хотело его отпускать – оно вцепилось в него словно ночная бабочка в своего единственного благодетеля, но Маркус снова сумел вырваться из ее жадных хладных объятий. Или правильно сказать улизнуть? Даже не знаю.  

Маркус кинул взгляд на свой пирожок с капустой, что он взял в булочной по пути к промышленному комплексу "Громового ворона". Пышный, румяный, сочный – прямо как продавщица, которую он застал на кассе булочной. Если уж что-то и вспоминать, то только приятное, например, сдобную полную женскую грудь, обтянутую голубым ситцевым платьицем. А вот пирожка ему хватило на один укус – преторианцы авангарда очень здоровые сильные мужи, поэтому им и курицы целой на обед будет мало.  

Со скрипом распахнулись ворота. Рабочие пошли домой. Усталые конечно, но довольный очень своим трудом и тем, что они успели за сегодня сделать. Одни спешат на трамваи троллейбусы к детям, другие кто помоложе или весьма постарше прогулочным шагом идут в сторону района Драмы и Комедии. Есть и те, кто снимают с парковки автоматроннов-лошадей и верхом пускаются так же лишь домой, иль за развлечениями.  

Нашего героя они не интересовали. Маркус преимущественно любовался сотнями домиков, тесно жмущихся друг к другу по обеим сторонам улиц старого города. Застройка здесь такая плотная.  

– Говорят скоро весь Пламяград так застроят: видать императорские архитекторы были намного дальновиднее республиканских градостроителей. Поправочка: республиканских градостроительных комитетов.  

Маркус обернулся.  

К нему приближался немолодой мужчина-кефрон. Он отличался от всех пролетариев, уходящих с работы. Вместо столь обычного постоянного твида на нем был красивый на вид очень мягкий и гладкий костюм не с иголочки конечно, но сшито точно у портного на заказ. Поверх было бордовое кожаное пальто. Руки в карманах широких штанин. Но на ботинках, как и у простых трудяг, видны следы металлической стружки, пыли, машинного масла. Через угольные волосы проходит тонкая нить старости. Глаза горящие. Взгляд безумный. Спина прямая, что компенсирует малый сравнительно кефронца рост.  

– Дядя Исаак.  

– Да ты я посмотрю располнел.  

Добрым тоном продолжал родственник. И вместо того. чтобы пожать руку племяннику ткнул его в пресс.  

– Идеальный человек в неидеальной оболочке.  

– Как всегда складно говоришь.  

– Плетешь. Глаголишь. Лепить. Не ограничивай себя, – он постучал у виска, – Зачем так пренебрегать даром предков в угоду лени.  

Это выглядело потешно. Исаак был на голову ниже Маркуса. тело у него как у шестнадцатилетнего пацаненка. А носу круглые очки. И при этом он Маркуса учит.  

– Прости, что не встретил – возникли проблемы с нашими на всю голову демократическими партнерами.  

– Вижу. Ты опечален чем-то.  

– Ха. Да ты тоже не светишься. Свет справа ратник.  

Маркус устремил взор туда же куда и его дядя – на высокую статную мадам в белом укороченном тренче и синем платке.  

Исаак помахал ей трехпалой ручкой – два пальца он потерял во время имперской кампании. Она засмущалась и послала ему воздушный поцелуй из своих сочных пухлых губ. Причем в прямом смысле: с ее губ слетел тонкий слой помады и долетел до щеки Исаака оставив на ней смачный отпечаток – ведьм и ведьмаков в Союзе всегда было тьма. Они не только на мирных работах, но и в рати нашли свое место – по стандарту в звене должно быть минимум два мага. И хорошо же им тут – ни преследований, ни гонений, ни костров. Только практика магии в не работы и службы запрещена.  

Маркус снисходительно вставил взгляд на дядю, отмывающего подаренный отпечаток платком. Их глаза встретились.  

– Сколько она без каблуков? – лукаво спросил Маркус.  

– Метр восемьдесят с хвостиком, – и вдруг дядька насупился, – Мое нутро мне мягко орет, что ты мне решил в компот нагадить.  

Племянник замялся лишь за тем чтоб пошире улыбнуться, как бы усмехаясь.  

– Ну, ты же понимаешь, что она для тебя великовата, да и то сказать мягко.  

– И что? Я люблю амазонок. В конце-концов за тем и появился мужчина, чтобы покорять новые высоты. Хотя, на этот счет у меня появилась одна теория.  

– Мне очень интересно дядя, но сперва скажи: а ей скоко годиков.  

– Двадцать девять.  

– Да ты всем извращенцам извращенец. Тебе пятьдесят семь дядя. не боишься, что пока будешь взбираться в гору сердечко екнет.  

У Исаака вены вздулись на лбу. Он закусил нижнюю губу, испепеляя глазами своего племянника.  

– Ну, вот почему ты не пошел в мать, – остудив пыл свой, развел руками дядька, – Вера была такой замечательной женщиной. Такой ювелирно деликатной. Такой фантастически снисходительной. Нет – ты пошел весь в батю. Мало мне было одной язвы с рождения, так тебя еще предки послали.  

– Я всего лишь беспокоюсь за твое здоровье.  

– Ладно. Давай в путь шутник. Я тебе кстати приготовил маленький подарок на сегодня.  

Маркус взвалив снова тяжкую сумку на плечо пошел за дядей к парковке. Тот свистнул звонко и к ним подбежали, цокая копытцами две механические лошади – автоматроны.  

– И как тебе? – спросил дядя Исаак ухмыляясь.  

Маркус покосился на него, типа "и что такого", но только он попытался схватить лошадку за поводья, как она отшатнулась от него в страхе – как живая. Маркус уже менее решительно медленно коснулся ее холодной хромированной морды, и она позволила себя погладить.  

– Третье поколение, – гордо заявил Исаак, – Ведет себя как стопроцентная животина. Однако, приказы своего хозяина исполняет с точностью и своевременностью машины. И подбери челюсть – у тебя слишком глупый вид для этакой шинели.  

Маркус был сражен: механическая животинка так тянула к нему морду, словно испытывала удовольствие от того, как ее гладят и при этом ее глаза щурились в неге, а дыхание становилось ровным – дыхание! Да – из ее больших ноздрей валил пар.  

– Это она двигатель охлаждает, – поясняет производитель, гордясь своим продуктом.  

– Поразительно.  

– Толи еще будет племянник, – Исаак кинул ему ключ от автоматрона, – Уже мечтал, где будешь кутить эту пока что девственную ночь?  

– Как насчет района Комедии и Трагедии?  

– Пойду бить в колокол – надо предупредить люд, что их ждет.  

***  

Маркус вставил ключ между лопаток животного.  

– А не боишься, что украдут? – спросил он у дяди, ловко взобравшись в седло.  

– Сейчас ты включил его систему на все сто процентов, – Исаак взобрался на своего скакуна, но Маркус его поддерживал за плечо, – Без полной активации системы, он работает на десяти процентах своей мощности, а потому он дальше пяти метров от места, где ты соизволишь скинуть с бедного механизма свои восемьдесят килограмм, и не двинется.  

– Как-то муторно. Почему не оставил как в предыдущих моделях.  

– Ну, вообще-то это экспериментальный экземпляр. Мы распространили данную модель среди ста сотрудников корпорации.  

Они направили поводья на север, в горы и в сторону района Комедии и Трагедии. Когда солнце погружается в глубину бесконечности горизонта, все столица устремляется в сей район. Танцы до поздней ночи, мед рекой, нисходящий аромат экзотических благовоний, занятные пьесы, смешные шуты, горькие трагедии и поучительные сказки – смесь удовольствия всех мастей правят там балом, но над ними стоит жесткая диктатура цивилизованного просвещения.  

– Экспериментальный? – с подозрением намекает Маркус, – Вы со своими бешеными инженерами хотели узнать, насколько его поведение будет соответствовать восприятию рядового индивида, как...  

– Как настоящего, живого существа. Именно так.  

Рядом ползли переполненные трамваи. С довольными лицами проезжала верхом на старых отцовских автоматронах молодежь, а те, кто состоятельнее не торопясь ехали в бричках – их подождут.  

– Это через чур дядя. Мы же все равно воспринимаем поведение автоматроном будь то твой новый механический конь или один из роботов-дворников, – Маркус указал на металлический скелет с кучей шестеренок и проводков, резво убирающий с тротуара снег лопатой, – как программу.  

– А еще яснее можешь излить свою мысль.  

– Зачем нам механизмы с поведением живых существ. И не говори, что мы не будем их опасаться и чураться – у меня к ним будет в разы меньше доверия, когда автоматроны уподобятся нам. Хотя бы потому, что мы в отличие от машин способны на зло.  

Исаак ему улыбнулся, но так многозначительно и жутко, что Маркусу сразу просек, что задумал его родственник:  

– Или поведенческие установки всего лишь побочный продукт чего-то большего? А? Дядя.  

– Как я смею тебе раскрыть производственную тайну корпорации, – подмигнул тот, – Давай будем считать, что моя компания всего лишь пытается сделать наших автоматронов более привлекательными в угоду рынку.  

– Не уж-то миру суждено погибнуть из-за стремлений одного мелкого капиталиста, – иронично улыбнулся племянник.  

– Ну не все же вам ратникам резвиться.  

– Один-один.  

– Надеюсь ты много историй мне привез. И, уж прости мне мои опасения, я надеюсь, они не пропитаны кровью.  

– Я сам не хочу то вспоминать дядя. Но историй я тебе с лихвой привез и веселых. и забавных, и даже мистических. И все же они пропитаны кровью настолько же, сколько хрупкий человеческий организм.  

– Мистических?  

– Я был на Пандайских болотах, граде под горой Миланстрит и даже в Рубиновом чертоге.  

– Ух ты! – восторгался Исаак, чуть ли не хлопая в ладоши, но лошадку он погнал быстрее, – Да про места те слагают песни барды и мифы люд рабочий и буржуйский. Ты ведь и врата подземного царя видал? И бился с болотной банши? Ой, что это я. Давай пришпорим наших скакунов.  

Исаак был одарен необычайно для мужчины мягким приветливым баритоном, настраивающим к себе струны души любого, кто его слушал. И в духе равнинной реки, в шутливом тоне он продолжал орудовать своим восхитительным голосом в беседе с Маркусом. Тот всегда полгал, что красноречие дяде перешло от предков взамен росту и силе.  

– А мы куда вообще зайдем?  

– Ну, можно в "Пенные ванны" – это ресторан. Там тебе наполнят ценную ванну пивом иль медом. Я сам как бы не любитель искупаться в хмелю, так как говорят, что оба те напитка вредят мужской силе, но если подцепим по дороге пару барышень, то будет кого искупать. Смекаешь?  

Маркус всегда знал, что его дядя относится ко всем существам женского пола с уважением и восхищением, однако у него немножечко странные представления о том, как мужчина и женщина могут проводить вместе время. И, пожалуй, купание самцом будучи одетым голой самки в чане пива не самое экстравагантное из них.  

– Ха. Занятное предложение дядя. Но я думал о чем-нибудь менее романтичном.  

– Вот не надо мне ля-ля: я видел, как ты с понурой рожей стоял у моего завода и провожал голодным взглядом каждую встречную. Кстати, а чего ты был ненастен?  

И племянник ему не скрываю удрученности своей ответил грустным тоном:  

– Я дядя встретил бывших соратников своих.  

– Ты про тех в конец свихнувшихся интеллигентов? – с издевательской наколки целого движения начал тот, – Я скучаю по тем денькам, когда они просто провоцировали моих рабочих на забастовки, ведь теперь эти ненормальные подстрекают их к саботажу.  

– Рот улыбается, но я вижу знакомые хмурые брови – они тебе хорошо настроение испортили.  

– Те кто постарше или поумнее их даже не воспринимают. А вот желторотые высокомерные лопухи меня конкретно напрягают. Один из них, младший мать его научный сотрудник, подмастерье, едрить его кирпич, намеривался, ты только представь, вылить ведро серной кислоты на несущий конструкции судостроительного ангара.  

– И вылил?  

– Ага. На себя, когда охрана его завидела выползающего из хранилища. И его счастье, что в емкости был очистительный раствор, а кислоту уже давно использовали. Хвала создателю, дуракам везет. Ну, правда он потерял работу и волосы. Второе, кстати навсегда, – сдержано засмеялся дядя, – Ну и еще ему постановили месяц исправительных работ в трудовом лагере.  

– Теперь они отстаивают позицию демократии. Той, республиканской – олигархической.  

– Хм. Не могу отказать себе в удовольствии подметить, что мой племянник не сказал "мы".  

– Не надо так щурить глаза – я перестал быть одним из них в тот момент, как окропил своею кровью щит авангарда.  

– Клятва крови да, – вспомнил Исаак, – Ты разочарован в них?  

Маркус промолчал, но его молчание рассказало больше, чем он сам мог.  

– Знаешь, в мое время было модно считать себя частью какой-нибудь политической силы. Это как болеть за спортивный клуб. Хочется людям причислять к чему-то большему, деятельному, значимому. А знаешь, что такое партия? Это возможность переложить свою ответственность за свое будущее на кучку властолюбцев с ущемленным самомнением. Я, когда был чуть старше чем ты сейчас был в командировке в Альянсе. Я искал новых партеров и новые рынки сбыта. Я был свидетелем наших досоюзных сенатских выборов, кстати после этого слово "выборы" для меня стали синонимом слова "бардак". Однако аналогичные выборы в Альянсе поразили меня своей циничностью, лицемерием и бессовестностью. Если наши сенаторы тупо покупали себе кресла, то там они еще и поливали оппонентов толстым слоем грязи. Пример: вчера был законопослушным гражданином и поборником свободы, а сегодня консерватор, расист и подозреваемый в убийстве женщин. детей и котиков. А теперь скажи, разве могут вот такие люди заботиться об общем благе? А насколько хорошо они осведомлены в области медицины, экономики, обороны, если все они сплошняком лишь права одного ученики? Вся вот эта система строится на веры народа в то, что их избранники могут принимать взвешенные решения, основываясь на профессионализме, прагматизме и моральных принципах. Но они этого не могут. Не могут быть всесторонними профессионалами, просто потому что профессионал – узкая позиция. Прагматизм им чужд, просто потому, что они не смогут принять закон, который будет угрожать их кормушке. А мораль – ха – они из корысти в большинстве грызутся за эти кресла. Они требуют контрреформации, потому что представителей их движения никто в парламент не пустит с такими-то взрывными идейками. Парламент наш ведь создавался как место где представители профсоюзов и гильдий смогут сообща решать проблемы экономического и социального развития Союза. Именно появление этого места, стало выходом из конфронтации трудовых сил и собственников средств труда. Свободолюбие, монархизм, консерватизм, нацизм – брехня, разогретая на пламенной горелке. Вот извечны спор, на основе которого выстраивается государство, общество, хозяйство и т. д. И только нахождение его оптимальных решений могут является эффективными для экономики и допустимыми для социума. Так что пускай эти гордые приспешники олигархов и бандитов приткнуться в уголке. Нет левых и правых решений. Есть только правильные и неправильные и для их определения используются вполне объективные методы. Но идеология и капитализм оставляют или только принципиальные, или только прибыльные для бюрократов и их хозяев решений.  

– Знаешь, все же давай дерябнем пива. тебя что-то конкретно занесло, – дядя ухмыльнулся и толкнул Маркуса в плечо, – До чего же вы с отцом дошли, – они свернули на Девичью улицу, там по дороге идут несколько женских общежитий университета и на веревочках балконов постоянно просыхают детали женского гардероба, и только тогда Маркус прервал затянувшееся молчание, – Я никогда не понимал его. Мне казалось, что он совершенно не ценит наш народ. Что каждая судьба для него не более, чем винтик в общем механизме Союза. О боже – похоже меня заразил Артем свободолюбием.  

– Ого! Тебе срочно нужна доза сексизма и расизма для профилактики. А то того и гляди будешь кричать на улице, что у жопотрахов, лизушек... э-э личностей среднего пола и растлителей есть права.  

– Но у них есть права дядя – священное право пойти в пешее эротическое.  

Они рассмеялись.  

Кефроны в планах института семьи – консервативные консерваторы. Семья для них является священным союзом между мужем и женой пред лицом предков во имя продолжения рода. А значит, любые отношения, не нацеленные в перспективе на воспроизводство, приравнивается к блуду.  

В одном из окон общежития виднелось симпатичное личико с черными хвостиками. Студентка ела яблоко. Такое спелое красное. Дядя Исаак поиграл губами и игриво поводил бровями. И девушка в возмущении кинула в него яблоком – ясен пень он его поймал.  

– Учись пока я жив дружок, – и откусывает сочный кусок от фрукта, – М-м.  

– Ты яблок никогда что ли не ел?  

– Не моя язва. На нем привкус девственной плоти, – с усладой продолжал Исаак.  

– Тьфу ты. Старый извращенец.  

И тогда, когда они уже вышли на финишную к центральной площади града, да и яблоко уже было съедено, дядя твердо и серьезно говорит ему:  

– Кстати о древности. Ты должен-таки поговорить с отцом.  

Маркус ни словом, ни телом не реагирует.  

– У вас было много разногласий... О создатель, да ваше с ним сосуществование это одно большое неразрешимое разногласие. Но я чувствую, что у тебя горная гряда на душе. И ему даже висельник не позавидует. Вы нужны друг-другу. Вы можете друг-другу помочь. И чем раньше, упрямый ты баран, ты это поймешь. тем лучше, – ноль внимания со стороны племянника, – Слушай непуть. У тебя всего один день отпуску. И все – окоп. И я бы вдалбливал еще и ему, но там более твердолобый баран, чем ты.  

– Последний наш разговор закончился не лучшим образом.  

– Как ты мягко говоришь. Ваш разговор закончился на том, что Аленка убедила тебя навестить в кой-то веки отца, а ты начал его оскорблять в его же доме.  

– Я звал его "дряхлым диктатором с паранойей масштаба императора", – он опустил глаза в стыде, – Я скверный сын. Я всегда был токов. Мне тошно от того, как я относился и что я думал о своем отце. Лишь встав на его место, я смог проникнуться к его положению не просто пониманием – состраданием.  

– Ну, так в чем проблема. Тебе что ли стыдно?  

– Не то слово.  

– Все мы порой бываем неправы.  

– Не столько же лет кряду, – дядя уже было махнул рукой во всех смыслах, как вдруг, – Я поговорю с ним. Извинюсь за свое поведение. Но сперва мне хочется отдохнуть.  

– Нужны ему твои извинения, – усмехнулся дядя, – Последний человек, который извинялся перед ним ушел знаешь с такой широкую красную улыбку от уха до уха, – Маркус глянул на него, типа "и к чему это", – Слова в этом мире ничего не значат. Только действия. Да и потом, Соломон не из тех, кто затаивает обиду. Он прожженный циник и поверь мне племянник, ему все твое неуважений и презрение как об стенку горох. Знаешь, что он сказал твоей тете, когда она возмутилась тем, как он распорядился судьбой твоей дражайшей сестры – "И что? И что, что дочь? И что, что моя дочь? Для меня это всего-навсего одна жизнь. Но она спасет тысячи". И после этого, она его чуть ли благим матом не крыла. Там истерика была, что весь град слышал ее визг. А он только: "У моего очага всегда будет место для тебя возлюбленная сестра".  

– Никто не слышал, чтоб тетя Лиза сквернословила.  

– Поверь, я тоже не думал, что моя сестра на это способна.  

– Наверное, это у нас семейное.  

– Что именно?  

– Постоянно открывать в себе новые стороны.  

– Ха. Ага. Особенно темные.  

Маркус ухмыльнулся, как выказывая разряжение ситуации после тяжкого разговора.  

– А ты не знаешь случаем, что там за великая стройка в районе Сетей?  

– Кончено знаю. Ведь все капиталисты о друг-друге прекрасно осведомлены, – наиграно обиженным тоном ответил дядя, – Но на самом-то деле мы с товарищем Мартином Венде старые друзья и партнеры по бизнесу.  

– Венде... Венде... – вспоминал Маркус, – Это же он глава строительной компании "Мартин и сыновья"?  

– И является единоличным. Он вовремя понял, что его головастики не вышли ни умом, ни трудом, а потому он их всех давным-давно пустил в вольное плаванье.  

– Он частник, если не ошибаюсь?  

– Ну-у. Он как я, смекаешь.  

– Хм. Так он ведет и частное строительство, и госзаказы.  

– Ну да.  

– Так, что он там строит, ты не в курсе?  

– Новый район Сетей, – Маркус в недоумении потупил взгляд, и дядя, облизнув сухие губы, продолжил, – Ты понимаешь... – он резко остановился и громче грянул, – А вот сам у него и спросишь!  

***  

Маркус оглянулся – Храмовая площадь – самый центр города и района Комедии и Трагедии. Мостовая описывает здесь окружность, в центре которой стоит Храм Предков. Его украшает прекрасный снежный сад, где между узкими мощенными тропами, устремленными к самому Храму, высятся древние как сам материк туманные пихты, получившие свое гордое имя за необычный оттенок иголок: они будто покрыты густой пеленой утреннего непроглядного белого тумана. Сам храм, напоминает по форме огромный пантеон: будто, сам бог вылепил его из глины на гончарном круге. Правда то не глина была, а скала, в который он был вырезан. Стены, потолки, полы – все скала, твердая и хладная как сама сталь. Как в те темные века первые монахи единения сумели соорудить купол из скалы остается загадкой и по сей день. Потом уже снаружи храм украсили мраморными рельефами. Облагородили вход колоннадой и лестницей. Расписали свод Храма героическими эпосами кефронского народа. Полы выложили мозаикой и т. д. Все пути к богу, то есть к Храму освещали огромные чаши, в которых играли друг с другом языки пламени.  

И вокруг этого священного место был воздвигнул весь район Драмы и Комедии: вон прославленный на весь север театр Императорский танцев и балета, а там первая филармония имени совершенной Ани Хайде, легендарный паб "Сапожник в доску", Народный театр драмы, поэтический клуб "Солнечное облачко", фонтанный зал и так далее и так далее. Появились они именно в этом месте не просто-то так: церковь единения славна своей просветительской политикой и создание театром, подобно тем, что в полисах культурно развитой Вольной Пархии, является ее результатом.  

– А?! Исаак! – воскликнул один пухлый кефрон, что на дороге занимал место аж в два прохожих, – Несказанно рад вас видеть мой дорогой.  

– И я вам рад очень Мартин. Тебе и твоему бурдюку.  

– Это все еще я мой дорогой! – без обиды так же задорно откликнулся здоровяк.  

Повсюду были толпы народу – этого было ожидать логичнее всего. Маркус терпеть не мог столпотворения. Нежный леденящий воздух развеялся словно приятный сон и снова подступила духота, сдавливая кадык. И этот шум – тысячи голосов, сотни интонаций и десятки диалектов сливаются в один глухой гул, давящий виски. А вот источник: бессчетное число сапог, ботинок, валенок и туфель в непроглядной массе народу, растекшейся на всю Храмовую, или как ее еще называют, центральную площадь.  

Не то чтобы Маркус чурался людей – он просто отвык от них, а потому ощущал себя несколько неуютно. Чувствовал себя лишним. Однако он весьма быстро привык и вот в его глазах слитая в единое толпа стала разбиваться сперва на отдельные группы, а потом и единицы. Вон студенты в своих зеленых шарфиках с золотой бахромой судачат о предстоящей сессии и от того нервные и взъерошенные. Вот пролетарии, кто в кожанке, кто в пальто пришли целыми семьями с детьми на очередную сказку и пока их жены воспоминаниям о деторождении предаются они так же решают вопросы производства, только чего попроще. Ну конечно же работа – тема коллег – друзья скорее беседуют о рыбалке и о том, почему стучит стиральная машинка если подшипник уже два раза меняли. Их начальники капиталисты все в костюмчиках с иголочки аж сияют чистотой и покуривая трубку стоят. Ну и ратников здесь много – видимо, так же, как и Маркус получили отпуск. Пепельные шинели здесь единственные у кого вместо безмятежности и предвкушения на лице просто безразличие и скука.  

Маркус и не заметил, как его дядя слез с автоматронной лошадки и оказался рядом с двумя барышнями-кефронками на вид лет так двадцати... короче выбрал тех, кто ему в дочери только и годится, на что племянник неодобрительно качал головой, пока товарищ Мартин с любопытством наблюдал за своим собратом-буржуем.  

Сперва они вежливо пытались от него отвязаться. Затем старались как можно тактичнее уйти. Еще немного и они бы тактично позвали милицию. Но неожиданно, под бурную жестикуляцию рук и выразительную мимику дяди, реакция девушек с нейтральной начала, можно сказать, теплеть. Вот они уже широко улыбаются ему. И в добавок к тому их глаза смеяться начинают. Теперь они стеснительно жмутся друг к другу и о чем-то перешептываются. Появляются вторичные признаки возбуждения: та что повыше, с черной косой украшенной голубой лентой начала неприлично сжимать свои стройные ножки, а низенькая блондинка с хорошей форменной крестьянской фигурой закусывала белыми зубками нижнюю губу. Исаак перекинулся с ними еще парой слов: они кокетливо хихикают. Потом он потрепал блондинку за русые кудряшки – она улыбается и берет его трехпалую руку. Похоже они его жалеют, а он рассказывает им как попал в плен во время Имперской кампании. Грусть- смех. Грусть- смех. К ним подходит милиционер, но так все уже хорошо, то его провожают в веселом настроении. Исаак указывает им кивком на Маркуса – девушки краснеют. Еще пара реплик и дядя возвращается к племяннику махая мамзелям ручкой, а они идут в куда-то в строну поэтического клуба, такого двухэтажного белого здания в стиле имперского или келайского ампира.  

– Мартин мы сейчас припаркуемся и придем к вашему столу.  

– Мы все будем очень рады вашему обществу, моя дорогой.  

Маркус слез с коня и последовал за дядей к привязи.  

– И так дорогой нелюбимый племянник, у нас два часа двадцать минут, которые ты проведешь в кругу богатейших граждан Союза.  

– А потом? – прищурил глаза Маркус.  

– А потом заканчивается вечер поэзии Луи Фарде и мы идем купать двух очаровательных мамзелей в хмелю. Мне чур блондинку.  

– Как ты вообще это провернул? Ты им денег посулил? – усмехнулся племянник.  

– За отношения платят только потаскушкам. Мне же хватает природного обаяния, харизмы и богатства словаря. Да и к тому же я знаю правду о отличие от многих.  

– И в чем состоит сия мистическая правда?  

– В том, что заблуждением большим считаю я, что женщины сложнее мужчин устроены. Мы равны в своей простоте. Нам природой написано желать одно и тоже, иначе никогда бы мы не сошлись и пресекся бы род человеческий.  

– А как же твой бухгалтер? Разлюбил не уж-то?  

– Там у меня еще не паханное поле – это раз. А два раза – я же не спать с ними собрался. Я хочу насладиться обществом двух молодых дам и качественным пивом.  

– Узнаю своего дядю – все никак у обычного люда.  

– Я капиталист – я привык мыслить широко. А многие мужи мыслят узко по направлению в щель. ну ты уже большой мальчик, смекаешь про какую щель я говорю. И советую вам молодой человек учиться пока я жив, – Исаак толкнул его локтем в бок, – Да ты поди решил, что, когда я о желании говорил, перевел его в инстинкт сохранения нашего вида.  

– Скорее перевел в параллельный животный магнетизм.  

– Но ведь они не параллельны, – улыбается дядя, – Магнетизм ведь был порожден инстинктом. Тогда инстинкт начало, а магнетизм, это целый путь, ведущий нас к продолжению рода. Но на самом деле он ведет много куда и не обязательно к деторождению.  

– И куда же тебя ведет твой магнетизм?  

– В случае с нашими новоиспеченными подругами к приятному времяпровождению сего вечера.  

– Сказать или не сказать, – вдумчиво бубнил под нос Маркус, однако все испортил родичу вечер, – Ты же осознаешь, что твоя концепция описывает беспорядочные полигамные связи?  

– Романтические связи, прошу внести поправку.  

– Лицемерная ты капиталюга, – покачал головой племянник.  

– Ага. Похоже работа начинает брать свое.  

***  

Фонтанный зал предназначен для встреч, чаще деловых или политических, но для жителей столицы – приятное место отдыха с живой музыкой, танцевальной площадкой и качественным алкоголем по доступным для всех и каждого ценам. Старшины профсоюзов и капитаны гильдий давно облюбовали это место для неофициальных переговоров по оптимизации их взаимоотношений путем углубления взаимопонимания.  

Бордовые шторы на высоких окнах, тяжелые деревянные столы и стулья, очень яркая, но не богатая люстра, а еще свечи-свечи и свечи – скромный фонтан в центре зала весь ими заставлен. У кефронов странная любовь к огню. Стиль поздней Империи Солнца – архаизм, аскетизм и атмосфера зрелого величия. Если у входа стоят статуи, то обязательно из черного мрамора и изображать должны воинов авангарда в полном снаряжении или горячих дев, чья чувственная страсть чуть прикрыта тонкими тогами. Если уж увесить сены влагами, то на копьях с заточенными наконечниками их вывесите. Если уж официант, то здоровый мужик, который сможет донести до широко круглого стола на десять персон печеного кабана – причем именно кабана, а не поросенка. Если сцена, то там должен уместиться целый оркестр. Если дерево – то дуб. Никакого золота или позолоты – только сталь и чугун. Никаких узоров на стенах – монотонный цвет персикового холодного предрассветного неба.  

Сам зал поделен на два яруса. На нижнем уже во всю гудел оркестр духовыми да странными под озорной топот десятков танцующих пар. на верхнем были как столике, где старшее поколение могло любоваться молодежью, а также вдоволь наговориться. Такой буржуйской вещи как гардероб здесь нет. Вешалок зато полно. Маркус с дядей повесели верхнюю одежду, и капитан как обычно не оставлял свой драгоценный вещевой мешок где попало и таскает его с собой.  

Столы были все заполнены. Сидел за ним народ разношерстный: буржуа, ратники, пролетарии всех ремесел и расцветок. Воздух был пропитан жженным запахом табака и шнапса, но он сильно перебивался сальным ароматом жаренного на углях мяса дичи и рыбы. Вообще, многие считают, что кефроны нация заядлых алкоголиков и мясоедов. Ну, начнем с того, что многие кефроны мясу предпочитают рыбку или кита на худой конец. Алкоголь кефроны любят тут спора нет, но рецепт каждого напитка вымерялся веками с целью достичь равновесия между целебными и согревающими да пьянящими свойствами. Нет, был период республиканский, когда была запущена в промышленное производство дешевая водка, которая является скорее хорошим стеклоочистителем, чем лекарством для продрогшего тела в этом оледеневшем краю. Истинно-кефронского шнапса много выпить физически невозможно, то есть возможно, но трясти будет, словно после парилки с разбегу рухнулся в ледяное озеро, причем сначала на сам лед.  

– А вон и Мартин, – дядя Исаак увидел его в угловом столике в приятной на вид компании.  

Исаак огибал посетителей встречных и официантов, в то время как Маркуса все сами сторонились и уступали путь.  

За большом столом, сидели пятеро.  

– А я-то думал кому старина Мартин машет своим хвостиком, – отозвался длинный келай истинно дворянской выправки в костюме в шахматную дочку размеченном, – Вы как раз вовремя Исаак. Мы только заказали нам инахарский шнапс, чтоб повеселеть и облепиховый морс, чтобы перебить этот ужасный привкус.  

– Все еще никак не освоишься в кефронской шкуре Артур, – съязвил Исаак присаживаясь рядом с Мартином, – Я думал будет и ваш технолог Людовик. У меня к нему есть пара вопросов касательно нового сплава М-243СС.  

– У него жена рожает четвертого: новая пятикомнатная квартира от профсоюза не за горизонтом. А это ваш племянник я полагаю, – подметила приветливая крепкая можно сказать закаленная женщина, сидевшая рядом с новененгом средних лет и поглаживающая его плечо.  

– Давайте-ка я вас познакомлю, – отозвался Исаак. не успел еще Маркус присоединиться к столу, – Коллеги, это мой старший племянник Маркус Арде, капитан авангарда. Маркус, про товарища Мартина Венде ты наслышан – глава крупнейшей строительной компании "Мартин и сыновья". По-крайней мере в Пламяграде, – Мартин нахмурился, а остальные деликатно усмехнулись с него, – Здесь у нас есть так же товарищ Артур Смолен, – келай в знак уважения и приветствия слегка наклонил голову в право, – Директор сталелитейной корпорации "Жерло". Чита Щелазчев: Дирах и Катерина. Дирах мастер-зодчий "Мартин и сыновья" и к тому же старшина профсоюза зодчих и строителей, а Катерина инженер-нормировщик "Жерла".  

– Очень приятно молодой человек, – новененг в нетерпении протянул капитану руку: только Маркус сжал ее, как понял, что товарищ Дирах свое положение буквально прорубил в горах кирпича и бетона молотом, скорее предназначенным для забивания гвоздей в трухлявые доски.  

– Приятно познакомиться с вами, – как всегда учтив Маркус.  

– И Лацио Фи – научный сотрудник компании "Глаш", – молодой квел так же пожал Маркусу руку.  

– "Глаш? " – пытался вспомнить капитан.  

– Мы молодая компания. занимающаяся разработкой программного обеспечения для автоматизированных систем, – квелцы всегда так быстро тараторят, что порой целые предложения воспринимаются одним длинным словом.  

– Понятно.  

– Так, вы, наверное, очень рады, что наступило перемирие? – сразу вступила Катерина, не представляя их столу возможности помолчать хотя бы минуту.  

– Даже не знаю, – удрученно ответил капитан.  

– Думаю, что война не лучшая тема для застолья моя любовь, – поправил ее Дирах.  

– Простите, просто мы здесь все были очень рады тому, что прекратилась война. Я думала, что вы тоже.  

– Боюсь вас разочаровать, но для меня это скорее ссылка.  

– Ссылка?  

– Командование решило, что наиболее отличившееся легионеры и офицеры авангарда должны рассказать гражданам союза свою точку зрения о войне, которую наша держава ведет с Халифатом. В этом верно есть смысл – протектору и рати нужна поддержка народа в этой войне, – Маркус в раздумье поводил челюстью, – А ведь я встретил сегодня тех, кто считает ее ошибкой. Наше командование верно правильно поступило, но лично я бы остался на фронте.  

– Вы так говорите, как будто там в грязи и холоде лучше намного чем здесь дома, – удивилась женщина.  

– А вам лучше на заводе или дома?  

– Дома, – она посмотрела на мужа и улыбнулась.  

– Потому что там вы нужны и любимы. А я нужен только своим братьям и сестрам по оружию там в грязи и холоде. И, что интересно, все это ради того, чтобы вы все могли дальше жить без тени страха. И судя по тому, что я тут наблюдаю – по веселой молодежи, звону бокалов и тому, как вы с мужем смотрите друг на друга с нежностью и верой – мы пока справляемся.  

– Вы меня прям в краску вгоняете.  

– Это у нас семейное, – вставил Исаак, что-то проверяющий у себя в маленькой записной книжке.  

– Дирах прав, это не тема для такого вечера, – вступил свои монотонным бурчанием Смолен, – Лучше расскажите нам, какого вам вернуться в столицу? Вы же здесь родились?  

– Пламяград в основном все тот же, правда появились новые лица и идеи, а еще я заметил масштабную застройку. Дядя сказал, что это ваших рук дела товарищ Мартин.  

– О да. Это один из двух проектов, что достались моей компании.  

– Помнится мне, там был очень густонаселенный район: куда делись все жители?  

– Видишь ли племянник, после активации АЭС "Черногорка", пришла глобальная автоматизация производства практически во все отрасли. Высвободилось просто колоссальное количество трудовых ресурсов, и значительная их часть мигрировала на континент, где им уже была предоставлена новая работа. Другие или переквалифицировались, или записались добровольцами на войну.  

– Но кроме рабочей силы, – подхватил Мартин, – освободилось много жилых домов. И парламент счел, что необходимо начать модернизацию города. Решили начать сразу с побережья. Всех, кто еще остался жить в районе Сетей профсоюзы расселили по пустующим квартиркам в других частях города. Все прошло без возмущений и протестов. И мы смогли оперативно начать реконструкцию.  

– У меня был друг в том районе. Пару раз я был у него дома – там не крыша провисает как привычно, там от топота мышей кирпичи в стенах трескаются.  

– Теперь там будут блочные дома. Более совершенные и из нового вида бетона, – Мартин аж весь загордился, у него даже второй подбородок порозовел, – Конечно на первый взгляд там все еще уныло, но потом мы загоним туда художников со скульпторами и район Сетей станет диктовать свой вкус всему Союзу.  

– Не могу не восхититься вашим трудом товарищ Мартин.  

– Кстати, ты когда погасишь мне дебеторку? – вспомнил дядя и с прищуром обратился к Мартину, – Квартала два уже висит.  

– Исаак, доселе проект таких масштабов не проводился, дорогой мой. Я хотел бы еще подержать резервный фонд в целости.  

– Канцелярия статистики и счетов весь проект рассчитала с учетом своевременного погашения тобою задолженности перед кредиторами.  

– Вот они какие наши гильдийцы – ни минуты отдыха и все мысли у них только о своих капиталах, – с уважением подметила Катерина, поправляя выпавший черный локон из-под атласного платка, – Я вот о том, что у моего благоверного в черепушке вообще не слухом не духом.  

– Дирах скромняга, – начал Мартин, – Он только о вас и думает. Вся его мастерская в ваших фотографиях уже как в обоях.  

– А что по вашему мадам, должно заботить старшину профсоюза? – втиснулся Артур, не отвлекаясь от подзыва официанта.  

– Ну, я не знаю. Наверное, о правах рабочих.  

– Дирах ах ты жабий сын! – пригрозил мужу директор, – Держишь значит супругу в неведении, мой дорогой.  

К столику подошел, высокий коренастый бородач-келай в белом фартуке. Исаак заказ себе и племяннику две порции пельменей в бульоне.  

– Я скорее мотивирую своих коллег, но зачастую вразумляю. Некоторые слишком много хотят за спасибо, – поясняет старшина Дирах, – А также от лица всех трудящихся выдвигаю требования к гильдийцам.  

– Все проще Дирах, – отрезал дядя Исаак, чем привел к себе пристальное внимание всего стола, – И у гильдий, и у профсоюзов одна цель: поддержать эффективность хозяйства и общественных благ посредством достижения равновесия между экономическими интересами компаний и социальными интересами пролетариата. Мы предлагаем вам капитал, а вы труд. И между ними должен быть баланс. В противном случае страдают больше всего те, кто тянет на себя одеяло. Гильдии проигрывают, ущемляя профсоюзы, так как падает производительность. А профсоюзы нападающие на гильдии лишаются доходов из-за падения выручки.  

– Как же много заумных слов, а толку от них ноль, – отрубил Дирах, – Хорошо, что вы никогда не работали в цеху товарищ Исаак.  

– Но-но ящер. Я начинал свою компанию в подвале полуразрушенной мануфактуры и был одновременно руководителем, бухгалтером, логистом, слесарем и кузнецом.  

– Я всегда думал, что это легенда, – продолжал более дружеским тоном, ну дабы его собеседник не оскорбился, Дирах, – Просто вы так выглядите.  

– Что можно подумать я и молотка в руках ни разу не держал. Это шутка старшина старее Империи, но она продолжает меня забавлять, – ухмыльнулся Исаак.  

– А вот и официант, – подпрыгнул на стуле Мартин, потирая потные ладошки.  

Когда принесли яства разговор стремительно перетек в другое русло, словно река размыла скальные породы формализма и вошла в тихое и безмятежное озеро дружбы.  

Пельмени были восхитительны – толстое тесто. а под ним много мясного фарша, пропитанного горячим бульоном, продирающем горло благодаря корню сквернотравы, растущей в низинах рек полуострова.  

Шнапс еще никто не трогал. Мартин глодал ребра кабана. Товарищ Артур, как истинный келай, хлебал свой крем-суп с мясом кита. От китового мяса на пару не отказалась и мадам Катерина. И только ящеры, новененг Дирах и квелец Лацио предпочли готовы еще сырое мясо рыб и крабов.  

– Кстати, мадам Катерина, я тут на неделе зашел к девчонкам в двести шестой кабинет, – невзначай вступил товарищ Смолен, – Они отмечали день рождения Джин и на сладкое у них был такой вкусненький медовый тортик. И они вас дали знаете ли.  

– Вы рецепт у меня так просите.  

– Жена просит. Девчонки меня угостили, а мне некогда было полакомиться, и я его домой увез свою побаловать.  

– Ну, если я не забуду, то после выходных вам в кабинет занесу.  

– А какой торт? Ты мне медовый не готовила? – удивился Дирах.  

– Ящерам сладкое вредно родной, – и жена потрепала его за тугую щеку. покрытую чешуей.  

– Как вам еда на гражданке, Маркус? – обратился неожиданно Мартин, не перестовая грызть свиное ребро.  

– Как бы не привыкнуть к горячему и сытному.  

– А что обычно вы ели на фронте. Может я приготовлю что-нибудь своему Дираху.  

– В основном перловка и консервы. Я обычно брал на день баночку маринованных грибов, коровьей тушенки и фасоли. Хватало с лихвой. Правда, всякое случалось. Если была дичь – охотились. Рыба – ловили голыми руками. Ничего не водилось – кора да корешки.  

У Маркуса воспоминания о походном быту вызвали отклик тепла внутри. Ведь то были редкие моменты между сражениями.  

– А вам приходилось пробовать что-нибудь экзотичное на войне.  

Маркус долго не думал на вопрос товарища Мартина:  

– Козлиную голову.  

– Козлиную голову? – с опаской повторил Мартин: он наконец-то отвлекся от своего ужина.  

Все прочие за столом продолжали уплетать еду как ни в чем небывало и так же внимательно продолжали слушать капитана.  

– Мое звено послали прочесывать Плачущий лес. Это в королевстве Доманском на юго-западе у самого океана. Уже была зима. Мы охотились на отряды работорговцев, высадившихся на юге страны. Они шли через лес, дабы ударить во фланг второй армии. Мы и еще пять звеньев перехватывали их в густой чаще леса. И чем больше вражьих наемников мы предавали мечу, тем скорее враг начинал понимать, что в лесу таки засели кефронцы. По нашу душу бросили два больших отряда. И то стало для нас полнйо неожиданностью. Можно сказать, что мы чуть сами не попали в засаду. Бой был тяжкий – мы бились четыре дня – но мы их все же отбросили. Однако сами себя завели в такие дебри. Другие звенья отступили, так как было много раненых. Припасы наши подходили к концу, а опушки все было не видать. Но тут мы наткнулись на рабочий поселок дровосеков. Опуская подробности увиденного, мы не нашли в домиках и палатках ничего кроме гости окаменевших сухарей. Но там был свежий тотем наемников – козья голова на пике. Еще свежая, – с аппетитом вспоминает капитан, – Ребята нашли большой котелок. Мы развели костер. И сварили последнее, что осталось от животного. И каждому из девятерых – одного мы потеряли в битве – достался его кусочек. Лично мне глаза. Этот козел нам жизнь спас. Следующий день встретил нас пожарищем. Враг поджег лес. Мы отступали на севере и по пути нашли всех наших бойцов, что с нами до отчаянья напугали войско халифов. Вот так вот.  

– Извините, но мне казалось, что ратники очень расчетливы, – наконец-то заговорил и квелец, – Я имел ввиду: почему вы взяли с собой так мало припасов?  

– У нас было шесть звеньев. Штаб разбили в пещере у самой окраины Плачущего леса. Три звена работают первые двенадцать часов, а вторые последующие двенадцать. Много с собой не брали, так как наемники шли отрядами по двадцать-тридцать бойцов, а большего врага побеждают проворностью. Последние два отряда укомплектовали по семьдесят наймитов ветеранов, и мы брали их в три звена. И вот мое звено сперва с одной ватагой наймитов справилось, а потом еще пошло на выручку к второй тройке. Короче, дневной рацион мы растянули на четыре дня. Нас готовили биться и пустыми животами да сухой глоткой.  

– И вы потеряли всего одного бойца? – поднял от удивления брови товарищ Смолен.  

– Мы не нападали в лоб. Изматывали. Путали. Дробили. К тому же у нас штурмовое звено – элита. Однако, если бы мы с врагом были на равных, то думаю сейчас бы никто не испортил товарищу Мартину аппетит. Еще раненных было много. Я сам часа два дробь потом выковыривал из бока.  

– Кстати об экзотике, – продолжил дядя Исаак, – Когда я был первый раз в Альянсе...  

Разумеется, Маркус не договаривал. Он не рассказал о том, что тот поселок был обитаем: выжившие наймиты, завидев над остриями елей столб дыма, прорывались к нему через плотный огонь ратников, ловушки и мины. Звено капитана Арде, как самое дееспособное из всех, отправилось вдогонку. Они целую ночь шли по следам крови и переломанных веток деревьев да кустов. Но враг попался опытный: наемники бросали раненых и запутывали следы. Легионер Тидчещ, хороший стрелок и верный воин, подорвался на растяжке, установленной трусливым вражьем. К утру кефронцы совершенно потеряли след своих жертв – пока над Плачущим лесом не поднялся рев продевающий кожу хладным острием. Наемники захватили поселок. мужчин убили сразу, а из детей, женщин и колючей проволоки соорудили живую изгородь. Они не кричали – они молили об избавлении, о смерти до исступления, до истерии, до хрипоты. Густой голубой доманской кровью была пропитана земля настолько, что ноги увязали в ней по щиколотку. Наймиты прикрывались полумертвыми мучениками и отстреливались от приближающихся к ним ратников.  

Маркус понимал тогда, что как бы то не было никого из живого щита уже не суждено спасти. Многие уже умерли от потери крови, а те несколько тел, еще подававших признаки жизни, уже стремились к праотцам. Капитан не мог больше рисковать своими бойцами – они и так были достаточно измотаны, а до основных сил два дня на марше: еще не известно. какие опасности поджидают на обратном пути.  

Его звено окружило поселок и открыло по нему массивный огонь. От такой мощи избы рассыпались в труху, а тела растекались в обугленные ошметки на многие метры. Несколько очередей и готово пепелище. Пыль медленно опустилась на землю. На землю, устеленную кусками мяса и внутренностями. Где заканчивались наймиты и где начинались их жертвы. К душе врубалось секирой стойкое чувство тошноты. Воздух наполнял едкий запах животных соков, вытекших из порванных в клочки органов и опаленных тканей. Самое целое, что осталось была передняя половина козла, привязанного к тому, что было раньше сараем.  

Эх. Если бы они не сбились со следа. Не позволили бы врагу пробиться из западни. Если бы подошли пораньше к поселку хотя бы на часок. В такие моменты хочется верить в бесконечное число параллельных вселенных: ведь хотя бы в одной из них звено капитана Маркуса не допускает той бойни. Но Маркуса обременила камнем совести на шее не сия бойня. Он не думал, что способен отдать такой приказ: "Огонь до полного уничтожения всего, что движется". Никто из ребят его не осудил. Никто ни слова не проронил. Они стояли и смотрели на дела свои. И им было противно. Противно от себя. Сомнений в том не было: изгородь к их приходу состояла из мертвецов. Их специально резали по животу, дабы крики агонии дошли до ратников – дичь обернулся охотником. Да – они расстреляли трупы. Но то были невинные трупы. Они такого не заслужили. Все это не достойно авангарда.  

Капитан Арде по возвращению ко второй армии отчитался перед легатом своего легиона Дмитрием Джанде. Старый волк. Он молча достал из внутреннего кармана пепельной шинели опаленный кусок металла. Этот кусок ему отдал один седой келай после взятия города Мадхольм. Тот сказал легату, что этот осколок от артиллерийского снаряда кефронской гаубицы убил его внука – прошел через височную долю насквозь. Больше легат Джанде ничего не сказал капитану. Этого и не требовалось, так как Маркус и так все понял тогда.  

В ту ночь капитан оставил часть своей человечности в шатре легата.  

– Собственно после того случая я более не посещаю мужские клубы, – закончил поучительно свой рассказ Исаак и стол залился смехом.  

– Вам не понравилась история Маркус? – поинтересовался товарищ Смолен, откупоривая бутылку шнапса.  

– Я был в себе.  

– Не обращайте внимание, – заступился дядя Исаак, – Для нашей семьи это характерно, вести разговоры ни со средой, а со своими органами.  

– Товарищи прошу ваши стопки ко мне, – впервые за всю время застолья, Смолен изменился в лице: уголки его рта искрились, а глаза вспыхнули.  

Смолен каждому до серединки крохотной рюмашки наполнил пламенным напитком. Он не моргая наблюдал за тем, как кристально чистая струя бьет из горлышка и облизывал нижнюю губу острием языка. И тут Маркус заметил. что у него самого сосуда нет:  

– А что же вы Артур?  

– Мне запрещено именем гильдии Сталеваров... пить, – все подбирал келай слово.  

Маркус не стал развивать тему: гильдии и профсоюзы могут наложить подобный запрет, подкрепленный мирным судом, по отношению к своему члену только в случае неоднократного причинения им вреда предприятию, в данном случае по причине алкогольного опьянения. То-то Смолен, как только Маркус намекнул ему, стыдливо глаза в сторону отвел.  

– А за, что мы собственно пьем?  

– Ну, во-первых, племянник за хоть и короткое, но важное, можно сказать историческое для всего мира, перемирие. Ну что же, за то, чтобы перемирие переросло в мир.  

– Превосходный рост, мой дорогой, – согласился Мартин, поднимая стопку.  

– Воистину, нет ничего важнее мира для нас, – поддержала мадам Катерина.  

– И да продлиться он тысячу лет, – философически заключил старшина Дирах.  

– Золотые слова, – снова на подхвате товарищ Мартин.  

Все умолкли на миг и осушили стопки, медленно вливая в себя сладкий-сладкий яд. Маркус ощутил, как вслед за горькой жидкостью по всему телу разносилось невероятное тепло и в нос ударил запах имбиря. Но в тоже время он думал про себя: какими же эти золотые слова? Дирах назвал мечту всех живших, живущих и грядущих в этом мире. Мир в тысячу лет – мир в год уже достижение из достижений. Год без кровопролития, слез и ненастья. насколько далеко продвинулась цивилизация, если бы ее сыны хотя бы год не шли со штуками наголо под дождь пуль и град снарядов.  

Нет. Такого не бывает. И от одной лишь мысли об обратном, капитану становится смешно. Только потухнет в одном месте, как разгорится на соседнем континенте. Но не говорить же всем за столом столь мерзостную правду: война – самый мощный способ эволюционного отбора, созданный цивилизацией... Стоп. О том и думал Маркус в шатре легата: разве те жертвы, что воины приносят в жертву войне, не обесцениваю победу? Нет, не о ратниках речь идет, а о тех невинных, кто оказался между молотом и наковальней, как тот мальчик с пробитой головой. И если война – вопрос выживания, то с чего это выживание нашего народа важнее других народов. Чем мы такие особенные, что заслуживаем новые земли и ресурсы, а других истребляем и гоним все дальше в бесплотные пустыни. А ведь ответ прост. Он плавает на поверхности. Что самая большая ценность для каждого из нас – наше будущее. Его носителем выступает наш народ. Единственный вопрос, который стоит в связи со всем вышесказанным задать "как далеко вы способны зайти со сделкой с совестью"... Стоп:  

– А что во-вторых? – опомнился Маркус.  

– А? – отвлекся дядя Исаак, походу сам запамятовавший даже про им намеченный зарок на будущее течение беседы, – А во-вторых, мы собрались отметить объединение континентальной и столичной ветви монорельса. Кефрон и Ломандия едины отныне.  

– Монорельса?  

Маркус не понимал, о чем конкретно речь: столицы опоясывают десятки железнодорожных путей и трамвайных линий, но причем тут "континентальная" ветвь? Как это вообще возможно, если полуостров Кефрон и континент Амбрия, разделены Багровым проливом столь широким, что некоторые народы его морем именуют.  

– Ты весь город оглядел с моего холма, а этого железобетонного зверя высотой в пять этажей и протяженностью более чем тысячи километров с севера на юг ты не заметил?  

– Видимо нет дядя.  

– Ну ты даешь молодежь. И даже нигде не слыхал и не читал?  

– Не приходилось. Наверное, я был слишком занят снятием скальпов со своих врагов.  

– Я так подозреваю, что мой дорогой племянник не привез мне даже самый захудалый скальпик. Ты же знаешь я прибиваюсь по драматичным сувенирам, – Исаак оглянул стол – стол бы в изумленному ступоре, – Да я же шучу, – а по интонации так не кажется, к тому он еще так пугающе острия зубов показывает, улыбаясь, – Мартин, может вы просветите нашего защитника?  

– О, конечно! – неожиданно тот возбудился, да так что стул пронзительно заскрипел, – Это любимейшая из тем у меня, мой дорогой. Дело в том, что мы все, – широким жестом руки охватил весь стол, – собираемся здесь не первую пятницу. Так уж получилось, что все здесь сидящие связаны с этим поворотным проектом. Нет, обычно нас здесь намного больше собирается в этом прекрасном зале, но конец года всегда такой напряженной выходит, так что многие профсоюзные члены и члены гильдий тех корпораций, что участвуют в создании монорельса, предпочли сну культурный отдых.  

– Кх-кх, – поторапливает его товарищ Смолен с недовольной физиономией.  

– Ну, так вот. После того, как войска Империи были выдворены из Союза, товарищ консул презентовал перед парламентом проект "Единство". Это стратегический проект, проходящий множество этапов, но в итоге, он изменит облик Союза навеки. Вы только представьте себе, Маркус, правительство предложило проект по созданию эстакады соединяющей все города Союза с Пламяградом. В сущности, это обозначает создание единого мегаполиса вместо отдельных агломераций, разделенных Багровым проливом. Но самое главное: эстакада станет центральной транспортной артерией страны. Сейчас мы завершаем проект монорельса, что позволит нам оперативно перемещать рабочие группы по всей конструкции от Порога ледника до града Ренхальм.  

– Как вы управились с таким объемом работы всего за три года?  

– Спасибо войне, – кинул товарищ Смолен, – Имперские отряды после поражения при Хьялти разбежались по Союзу как стая блох на волкодаве. Они грабили и жгли деревни и поселки, так как города им были уже не по зубам. Эти поганцы к тому же землю солью посыпали. И вот тысячи крестьян без крова и источника пропитания стали нашей рабочей силой в реализации этого великого проекта.  

– С уважением, но я не одобряю позицию товарища Смолена, – резко вступил Дирах, – Но должен согласиться: без такого количества рабочих рук мы бы закончили строительство участка над Багровым проливом только лет так через десять, а нам еще предстоит строить кефронскую и континентальную ветки, не говоря уже о верхних линиях "Единства".  

– Расскажите мне поподробнее о "верхних линиях".  

Исаак жестко остановил Мартина, прежде чем он рот раскрыть успел.  

– Все планируется настроить четыре линии: высокоскоростной монорельс на электромагнитном поле, электропровод, соединяющий столичную и континентальную АЭС, грузовой монорельс для перевозки грузов и оборонительная рельсовая мобильная батарея для защиты инвестиций нашей страны, воплощенных в "Единстве".  

– А я то все думаю, каким образом мы причастен к сему проекту, дядя.  

– Ну, я был рад вложить свои капиталы в этот проект. Для меня "Единство" чуть больше, чем балки, пути и много-много металла. Ты только представь племянник, какая будет мобильность трудовых ресурсов – просто как у бешенной крысы на стимуляторах. Оборачиваемость увеличится в разы. Простои производства сократятся до минимума. Это же... это же... это будет новый экономический скачок. Под действием электромагнитного поля груз способен преодолевать сотни километров за какие-то минуты. Нет, ну конечно это повлечет за собой стремительное насыщение внутренних рынков сбыта, что побудит гильдии к расширению сети торговых связей с заморскими державами и богатыми полисами Пархии. Наш потомки вообще знать не будут такого слова как дефицит. А там, когда все рынки на этом комке грязи кончаться. кто знает, может мы будем искать и создавать новые уже в бесконечном звездном океане. Жаль, что я уже до сего дня успею копы откинуть.  

Было видно даже без старания, что все сидевшие за столом согласились в душе с мечтами Исаака. И пролетарии, и капиталисты мечтают об одном: процветание страны. Полные прилавки, мир с соседями, постоянная работа, возможности совершенствования себя как работника и человека и самое главное – чувство гордости за свою державу. Именно гордости. Не слепого патриотизма, за коем не видать ни мелких конфликтов, ни накатывающегося девятым валом кризиса. Гордость не оправдывает злодеяния, лишения и лень. Гордость заставляет нас стремиться к большему, приумножая славу народа.  

– А еще можно будет на южную границу ездить, – намекнула мужу мадам Катерина, глядя в стакан, наполненный сладки-сладким ягодным морсом, – Я уже давно мечтаю увидеть белый пляж Костяного залива. Эх, – мечтательно и с весом намека вздохнула она.  

– Во-первых, там скука смертная. Но в прошлый раз я нашел там половинку черепа. И напоследок: Мартин, прости за то, что у тебя эстафету украл – продолжай.  

– Я понимаю почему вы так поступили, мой дорогой, и на вас не в обиде. Ваш дядя, молодой человек, так предоставляет для строительства автоматронов и свои летающие посудины.  

– Аэро-судно Мартин.  

– Спокойно Исаак, – отрезал товарищ Смолен, – Твои заумные словечки все равно не приживутся.  

Исаак наигранно печально вздохнул.  

– Судя по тому, что я от вас услышал, на пути всего "Единства" возникнет огромный город, что вберет в себя все грады без исключения. И, я так полагаю, в будущем строительство будет сосредоточено только на путях "Единства". И судя по тому, что и ваша компания товарищ Фио занята в этом... эпохальном что уж там, проекте, то в работе того же монорельса будет минимум человеческого вмешательства.  

– Это неожиданно для меня, метко вы подметили Маркус, – чуть ли, не проглатывая целые слова затараторил Лацио, – Волна автоматизации, которая случилась целиком и полностью благодаря энергетической революции, это я на ваши заслуги намекаю, повлекла за собой сокращения сотен тысяч рабочих и массовую миграцию их трудовой силы на континент. Но зато нам открылись такие возможности, о которых не писали даже фантасты. Более двадцати процентов всей работы перешли автоматронам и автоматам – и это я вам скажу есть лучшее будущее. А проект "Единство", для меня и для всего моего профсоюза, является примером того, какую роль должен занимать автомат в нашем мире.  

– Вопрос, станем ли мы нужны автоматам, – с неожиданным скепсисом включился Мартин, – Я видел на что способны големы нашего дорого Исаака и мне пугает мысль о том, что однажды они научаться думать. Вы же сейчас им вроде как задачки даете. Я в этом деле мало, что понимаю.  

– Я бы больше боялся не того, что они решат нас истребить как слабый вид, – отрезал капитан, – А того, что мы с ними в конец обленимся.  

– Я тебе так скажу племянник, на протяжении всей эволюции производства все думали, что чем совершеннее инструмент, тем проще будет жить – не тут-то было. С этими новыми автоматами, нам в "Громовом вороне" пришлось срочно готовить кадры для их отладки и ремонта. Я это к тому, что у нас мясистых всегда будет тяжелый труд: ремонт наших условно умных инструментов и то с чем эти умники не справляются.  

– Может за это выпьем? – с поддержкой идеи вступился Дирах, хотя жена его насупилась.  

– Нет – одного тоста достаточно, – успокоил его товарищ Смолен, видимо не собиравшейся терпеть искус снова, – Капитан Арде, я тут заметил, что вы все слушаете и слушаете, а ведь мы все собрались послушать ваши байки.  

– А ведь верно, – зажглась Катерина, – Мы так много слушаем о наших бравых ребятах по радио, но самих их не слышим.  

– Ну, раз уж дама просит, – пока Катерина отмахивалась от нападок, все еще молодого капитана, Маркус свел лопатки и похрустел пальцами, точно настраивая на рассказ, как музыкант свой инструмент, – И так. Есть у меня одна история, случившаяся через неделю после того, как мне дали собственное звено и возвели в капитаны. Вторая рать прорывалась к граду Немхальду, после не слишком удачно захвата линии полковника Болена. Немхальд стал для нас главной стратегической целью – этот град стоял в Волчьей равнине и тот, кто его держал, контролировал целиком и полностью север Империи. Северные лорды имеют самую большую армию во всей Империи и закрыть их в этом котле означало сломить дух Империи через колено. Мы шли быстрым маршем первые несколько дней через леса и болота Ландамского герцогства. Вражеские силы после разгрома линии Болена были отброшены на юг, так что сопротивления ни хилого, ни сильного мы не встречали. И вот как-то одной тихой ночью наши лазутчики доложили – "Стачка фабрикантов переросла в бунт. Члены революционного движения "Тощие" захватили арсенал, городскую стену и отделение жандармерии. Град Немхальд отныне объявлен центром революции за свержение "прогнившей до костей императорской власти" и "освобождения люда келайского от рабских оков монархизма". Мы долго ждали этого. Правда не только мы. На юго-западе до сих пор оставалась армия прославленного генерала Золена. Немхальд для нас – вопрос победы. Немхальд для него – вопрос выживания. Мы понимали, что если уж новость о том, что сей град теперь во власти разгорающейся буржуазной революции, то он тоже в курсе. Началась гонка.  

Маркус чувствовал, как под конец он даже чуток с хрипотцой говорил – пригубил морс. Пока горло наполнялось терпким напитком, капитан смог оценить реакцию каждого слушателя: дядя был снисходителен, товарищ Мартин зачем-то достал из внутреннего кармана блокнотик и приготовился записывать что-то зачем-то, но ему видно было интересно, чета наша пролетарская закончила перешептываться и с легкими улыбками добра обернулись обратно к столу, товарищ Смолен скрестил руки на груди – он явно был скептически настроен, а молодой товарищ Лацио аж всеми членами подался поближе к рассказчику.  

– Если у вас есть ко мне вопрос, товарищ Смолен, то я отвечу, – и все обернули внимание на келая.  

– Да у меня есть, что спросить. На свой счет капитан не принимай – я у всех ратников при случае спрашиваю. Как вы относились с мирным населением Империи.  

Маркус ответил с лету.  

– У меня в звене было два ублюдка, которые относились к ним не очень хорошо. И когда они перешли черту, я их вздернул. Для нас убийство безоружных – позор. Опозоривший рать кефронскую, должен кровь смыть сей позор. Наши офицеры, да и бойцы никогда не чурались наказывать тех, кто ведет себя никак ратник, никак миротворец и защитник, а как бешеная собака, – ровно и холодно отсек капитан Маркус.  

– Я считаю себя кефронцем, – объяснял без тени вины за свою подозрительность Смолен, – Я люблю свой народ. Люблю кефронцев, новененгов, квелцев, либеев – всех тех, кто готов работать и защищать эту великую страну. Но имперцы моя родичи. И мне приятно слышать, что преступления, которые наши ратники совершали против них, никогда не оставались без наказания.  

– Ну, вернемся к рассказу, – глубоко выдохнул Маркус, снова настраиваясь, – Так... я где остановился... А! Гонка. Армии Золена было жизненно необходимо опередить нашу рать во что бы то не стало. Однако была одна сложность. Большая сложность, – драматическая пауза: раз, два, три, – Рубиновый чертог- место падения Алой луны, на месте коей образовался глубокий каньон. Этот гигантский рубец на лице северных феодов Империи за тысячи лет так и не затянулся природой. Луна рассыпалась на миллион осколков, что умертвили все, что находится в радиусе нескольких километров от каньона. Темно-алые кристаллами порос каньон – отсюда и название его. Кристаллы келаи прозвали усыпляющим рубином – они источали свечение, что погружало жертву кристалла в сон, отравляло ее тело и умертвляло в итоге, – зловещей интонацией, но в меру мистической, постановил капитан, – Гамма-излучение. Так вот: славный Золен решил провести свои войска через кишащий радиацией Рубиновый чертог – то был единственный вариант опередить нас. Но наш генерал предвидел, что Золен готов поставить все на кон ради своих солдат. Он отправил ряд манипул устроить засаду пятнадцатитысячной армии имперцев. В их числе было и мое звено...  

***  

– В недрах подземных коридоров нас встретило еще больше упырей, – история была в самом разгаре, можно сказать, что в нее подлили еще маслица, – Их изувеченные радиацией тела рвали наши пули и рассекали мечи, но на звук животных предсмертных воплей сбегалось еще больше тварей, – Маркус рассказывал уже стоя, с огнем в слове, да так, что все соседние столы с удовольствием и вниманием внимали капитану, – Но самая страсть началась тогда, когда из мглы поросших мхом и кристаллитом тьмы тоннелей вышли эти чудовища. Они напоминали людей по виду, но их тела были покрыты усыпляющим рубином. И тут наше оружие оказалось бессильным. Пули отскакивали от столь крепкого материала как яблоки от бетонной стены. Да и мечи больше страдали, ударяя супостата, чем он сам. Они окружили мое звено. Выхода казалось не было. Но мой маг, Керзащ, разразился разрядом шаровых молний из рук прямо по ужасающим полуголемам. И какого было наше удивление, когда тоненькие белые ниточки электричества буквально разорвали одну из бестий на куски кристаллита. Более того – один из осколков рубина убил рядом стоящего полуголема. Мы тотчас же поменяли тактику: Керзащ и Зойка встали в центр и щедро одаривали ублюдков электричеством, пока остальные держали их от магов на расстоянии. Лейтенант Каден схватил один из больших обломков кристалла и, словно палицей, крушил на право и налево. Я продолжал сокрушать щитом врага за врагом. Судьбоносный кусок стали кричал от боли при каждом ударе по хрупким ребрам и еще сильнее при встрече с грудой агрессивного рубина. С последними было тяжко. При каждом блоке я чувствовал, как шатаясь я будто по земле скольжу назад как по льду. Упыри продолжали лезть из всех нор – нападали на нас даже с потолка. Маги наши не могли сражаться вечно – их молнии сияли все слабее и слабее. Мне уже чудилось – не будет ни конца, ни края сей резне, но стало еще хуже. Прямо на меня шел исполин в человеческих роста. В руках он держал два клинка из усыпляющего рыбина, а его тело было жутким сплетением гниющей плоти и кристаллов. Я свистнул – мои маги поджарили все живое разрядом на моем направлении. И тогда я встал в полный рост. Скинул уставший измятый щит на землю. Вытащил из-за спины свою штурмовое ружье и дал по сюрпризу судьбы очередь – упырей – разрывало будто изнутри, полуголемов – отбрасывало как тряпичную куклу, а его снаряды даже не затормозили. Одна из разрывных пуль разорвала ему плечо, но кость внутри сияла рубином, и я члена даже ему в итоге не оторвал. Этот кошмар на сталактитах вместо ног все продолжал свою неспешную поступь. Я даже мог почувствовать зловоние доносящиеся из полностью покрытой кристаллитом маленькой головы. Я было хотел дать приказ магам, но... Я понял, что силы не равны. Нас окружают. Нам нужна передышка, ибо не известно сколько там еще этих выродков в самой черной мге тьмы подземных недр. У магов точно не хватит сил так долго заклинания творить. Приказ мой звену – отступать назад, в тоннель, по которому мы спустились в сие треклятое царство, да по пути обрушить потолок супостатам на головы. Сам я поднял щит и достал из ножен меч – кто-то должен был задержать врага и это была честь для меня, как для любого офицера авангарда. Я с боевым кличем кинулся на исполина. Тот взмахнул мечом и лезвие над глазами моими пронеслось – я увернулся. Упыри предпочли одинокую жертву целому отряду и ринулись ко мне радостно рыча. Противник выпал мне на редкость неповоротливый. И я обратил это в свою пользу. Я уклонялся от могучих ударов мечей и всю свирепую силу исполин дарил своим же. Приходилось резво и постоянно двигаться, одновременно парируя атаки множества врагов. Но кто-то сбил меня с ног. Я отлетел к стене пещеры и только, что и смог как прикрыться щитом – все твари теперь окружили меня и били по щиту в бешенстве. Некоторые царапали поножи и наплечники, ломая длинные желтые когти. Сломить им меня не удалось. Переведя дух, я начал подниматься, одолевая сотни свирепых ударов. И тут! – пауза, – Треск. Шум. Гром. И скальное небо рухнуло на наши головы.  

Дальше капитан повествовал уже не так яро, но усилил мистику приглушенным голосом:  

– Пришлось какое-то время пожить без воздуха, да и ногу придавило булыжником, но ребята меня быстренько откопали. Звуки в черноте стихли, и мы устроили привал. Из трупов наших новых знакомых мы извлекли куски усыпляющего рубина и начинили ими патроны вместо обычных пуль. Из более крупных кусков рубина наделали ножей и тесаков. И погнали мы тварей в самые глубины земли. Наши новые пули крошили кровожадные исчадия кристаллита в пыль. Сопротивления было все меньше, и мы быстро заскучали. Но потом наткнулись на достаточно обширное помещение прямо под Рубиновым чертогом. Там было множество каменных столов и довольно древних инструментов, но кровь на них была еще свежая. Из стен на нас смотрели острые копья усыпляющего рубина. И на них тоже была кровь. Еще влажная. На полу валялись лохмотья имперской армейской униформы. В самом центре этого цеха был постамент с очень старой книгой. Такой старой, что ее страницы от одного только дыхания разламывались на кусочки. Культ Алой луны – когда я был маленьким часто встречал название этой организации в келайских сказках, да и серьезной литературе. Фанатики. Поклонники судного дня. Они считают, что наш мир не должен был пережить падение Алой луны. Что та комета была проведением создателя и наслал он ее дабы раз и навсегда уничтожить свое творение. И теперь с помощью священного камня они исполнят его волю. Сказать, что нам с ребятами не повезло это ничего не сказать. Мы были в самом сердце их культа... и судя по всему, именно этого они и добивались. Снова во тьме поднялся шепот, перерастающий в рев и топот. Снова сотни огоньки глаз вспыхнули во мраке. На наше счастье из комнаты был только один вход и один выход. Я приказал Алану и Фенлии поставить мины в тоннеле, через который мы сюда зашли. Преторианцы, включая меня, закроют вход. Остальные встанут за нами и откроют ураганный огонь по упырям. Так бы мы смогли держаться долго. Но тут завибрировал мой коммуникатор – разведка ошиблась, как сообщал капитан Джахез, армия генерала Золена уже входит в треклятый каньон, где мы готовим засаду. Именно готовим – нам нужно заложить бомбу. Но если мы и дальше будем преодолевать словно корабль волну за волной ярости и гнева, то все провалим. Сэм хватил меня за плечо – бедолага, его так контузило после Ведьминой рощи – этот немой все куда-то мне рукой указывал. Я все не мог его понять, но тут, я вижу, что из потолка текут струйки воды. И я услышал гром, перекликающийся со скрипом гусениц многотонных монстров. Я переглянулся с нашим подрывником Романом. И он такой: "Капитан, а может познакомим наших новых и старых врагов? ". Я конечно не мог с ним не согласиться. Роман тем временем раскурочил бомбу и достал заряды. Нужно было очень аккуратно совершить подрыв, а не так как в прошлый раз. Взрыв – твари были уже у входа. Лейтенант скомандовал: "Огонь". Мы с Романом в сей момент как раз закончили с зарядами. Зоя установила силовой барьер под потолком. Подрыв – вся энергия взрыва ушла вверх вместе с земляной твердью. Я вместе с Борисом ринулись вперед на тусклый свет, пыль даже еще не успела осесть. Но место наше не пострадало... пока имперский танк не свалился в столь обширную яму. По нему мы и выбрались, и крупные капли дождя ударили мне в забрало. Весь чертог был усеян имперцами, разбросанными взрывом. С обеих сторон каньона нас поддержали огнем остальные звенья. Сами имперцы были обескуражены и даже напасть на нас не отважились сперва. Но тут набежали их рыцари в силовых доспехах. А я было думал, что кончилась потеха, – громче и ярче снова продолжал капитан, – Первого своего я снес с ног ударом плашмя. Второго с лазерганом я изрешетил очередью. А дальше у меня в наглую крали наши бравые снайперы. Имперцы быстро собрались и пошли на нас двоих в штыковую целыми десятками. Как тут один из их танков вспыхнул как спичка. испугались же бесы. Лейтенант вывел остальных из дыры и под прикрытием дыма мы начали бегство. Вперед пустили магов с воронами, а преторианцы со мной во главе замыкающими. Беглым огнем мы отвечали на всполохи лазера. То и дело очередная огненно-красная стрела проносилась у моего шелома. Сквозь клубы дыма пробилась особо отважные из келаем и их встречал, ликуя мой клинок. И тут напасть – один из имперских рыцарей отсек Сэму ногу. Я в эту собаку всю до последнего патрона разрядил. Кровь его фонтанировала, но у нас не было времени даже жгутом затянуть. Я сказал лейтенант уходить, а сам взвалил Сэма на спину и понесся следом сколько сил было. Он, несмотря на боль и кровопотерю, продолжал вести огонь. Сбросил он все оружие кроме револьвера. Еще и элементы брони начал снимать идиот. Все наше звено уже карабкалось по стене чертога к своим. А я со своей ношей только добрался до нее. Мои воронята спустились к нам – взяли Сэма и взмыли с ним вверх к спасению. Я же остался пока один с целой армией тех, кто носит головы кефронцев на пиках – мечта и только. Да только славная смерть меня не прельщает. Вражеские танки открыли огонь по позициям ратников. И твердые как железо стены рассыпались в облака песка. Значит поддержки огнем больше не будет. Ждать ребят смысла не было, и я полез сам. Уже на середине пути несколько стрел лазера ударили над головой – значит прицельно стреляют. Я оглянулся посмотреть и был приятно удивлен подарком судьбы – упыри завязали с имперцами бой. И хотя последние побеждали слава бронетехнике, но проигрывающая сторона выиграла для меня немного времени. И вот. Наверху меня уже все ждали в полном сборе. И я говорю не только о своих братцах да сестрах, а о всех звеньях. Мы с капитаном Джахезом, как руководители операцией, оценили обстановку и решили уходить, так как наша миссия выполнена – враг увяз по уши, а большая часть его техники была выведена из строя. К тому же кто-то у келаев умный послал вперед кавалерию, дабы от нас избавиться. Генерал наградил всех участников личной похвалой, – Маркус запнулся, будто в горле что-то встало, – Ранее у легионера Сэма оказалось тяжелее чем мы думали. Наверху ему оказали помощь...  

"Но ничего не помогло. Он скончался, не увидев стяги нашей армии. Джахез потерял троих – враг накрыл их минометом в раз. даже силовой барьер не спас, видать стреляли в несколько пушек. Звено капитана Алины потеряло своего хорошенького командира – ее подстрелил вражеский снайпер. В общем мы потеряли в тот день из сорок три. "Сорок три чего? " – иной раз я себя спрашиваю. Для меня тот же Сэм был не просто подчиненным – он был для меня как младший брат, как и любой в моем звене. Для кого-то другом – они с лейтенантом хорошо ладили. У него осталась мать в Красноводной – он был единственным ребенком. Но для всех остальных Сэм был легионером Кефронской рати. Он был защитником нашего народа, – капитан усмехнулся, понурив взор, – Смешно. Я спас ему жизнь в Ведьминой роще. Я вытащил его из Рубинового чертога. Эх... Видимо судьба уже давно вверила его будущее смерти. Но какая жизнь ждала бы его. Если бы он погиб на войне, то завел бы семью. Может он даже научился бы объясняться с женой и детьми при своей немоте. Они бы его любили. А может ненавидели. Жена бы презирала его. Видела калеку, а не мужчину. Изменяла бы. И вот, Сэм бы сам насадился на штык. Остаток жизни был бы наполнен отчаяньем, разочарованием и муками, что страшнее тех, на которые способен человек. Мне хочется надеяться, что его жизнь действительно была бы похожа на кошмар. Ведь тогда смерть избавила его. И теперь он знает лишь любовь своих братьев да сестер по авангарду. Его дух не отяготился... Да. – вдумчиво кивал капитан себе, – Лучше всего так".  

Маркус и не заметил, что его монолог стал достоянием общественности. Внизу играла бойкая заводящая музыка, свистели парни и кричали задорно девчонки. А наверху все столики, что слышали рассказ капитана Арде. И Маркус думал, что вовремя он остановился не стал продолжать.  

– Генерал Золен, – и вот так же легко капитан продолжил рассказ, – потерял в Руюиновом чертоге много бойцов. Некоторые еще и дезертировали после стычки с упырями – те совсем словами боевой дух имперцев. Не смотря на большие потери, он добрался до Немхальда раньше Второй армии. Он даже успел подавить революцию в зародыше. Но на этом все. Вторая рать стала ему не по зубам. Немхальд он сдал без боя. Какой вывод из этой истории, вы спросите меня? Я думаю, что эта операция, научила меня тому, что союзников иной раз находим мы среди тех, на кого ты даже не подумаешь. Это процентов двадцать таланта и восемьдесят удачи. Главное помнить – все относительно, даже понятия "враг" и "друг".  

Все вокруг Маркусу похлопали в благодарность за историю. Он присел на свое место за столом:  

– Я же говорил, что он нас порадует байкой, – кивнул дядя Исаак товарищу Смолену.  

– Он к тому же порадовал своей тактикой, – согласился келай, – Я так много читал об имперской стратегии. Гадал, как мы побеждаем врага с таким ратным опытом и армией. А мы просто оказались гениальнее.  

– Гениальнее, мой дорогой? – воскликнул Мартин, – Извините, но разве не проще было бы убить командующего. Он же был на виду, как я понял.  

– Приказ номер сто сорок четыре: "Генерал Ричард Золен должен быть взят живым. Убийство данной персоны ровно, как и причинение вреда его здоровью и жизни любыми способами является недопустимым и карается изгнанием", – пояснил капитан.  

Мартин более вопросов не задавал.  

– Но история очень ваша интересная, – подхватила Катерина, – Вы настоящий герой. Искать приключений.  

– Ну, подобные приключения – единственное, что раскрашивает мою жизнь в иные цвета, чем цвет крови и грязи. Может когда-нибудь напишу книгу об этом.  

– Надеюсь она подойдет для детей, – как бы невзначай бросил Дирах.  

– Вы усыновляете? – Маркус быстро разгадал их химию: мадам Катерина так сжала руку своего мужа, как только он начал о детишках.  

– Мы планируем рожать, – сообщил с улыбкою Дирах.  

– Рожать? Вы же из разных видов. Как это вообще возможно?  

– Сейчас Институт генетики и селекции проводит клинические исследования...  

– А вот и герой! – донеслось из-за спины.  

Дядя Исаак поставил локти на стол и упер лоб в ладони, будто бы говоря: "Меня тут нет".  

– Закон подлости породил наш мир, – усмехнулся Исаак.  

– Воистину, – со смиренным вздохом согласился товарищ Смолен.  

Маркус обернулся на голос. К их столику шел среднего роста кефрон в темно-синем полосатом костюме, напоминающем мешок. Он был полноват. Его жилистое лицо было достаточно радушно, а потому Маркус не мог понять, почему все так напряглись, мол, ну сразу же видно, что приличный мужик. На пиджаке была эмблема канцелярии квартирмейстеров – снабжение Рати Кефроснкого Союза.  

Маркус даже удивился – эту канцелярию упраздняют год от года, функции ее делят между ратными квартирмейстерами и отделом государственных закупок и снабжения канцелярии хозяйства, так что капитан полагал, что ее вообще уже давно нет. Канцелярия статистики и счетов постоянно находит новые способы оптимизации бюрократической системы Союза: если при рождении новой державы было тридцать министерств с тысячами чиновников, то сейчас осталось около десятка с сотнями бюрократов, которых набирают, как и в милицию, из числа граждан, подходящих по определенным параметрам. Ну, разумеется потенциальный чиновник должен показывать исполнительность и высокую работоспособность еще будучи пролетарием или капиталистом, а потом пройти курс обучения у мастеров-чиновников.  

Не будем отвлекаться от нового испытания, выпавшего на голову капитана Арде –  

– Кто это, – обратился он к дяде, продолжая наблюдать за приближающейся неизбежностью.  

– Первый мастер-квартирмейстер по закупкам Третьей Рати Кефронского Союза Тимофей Лиде. Вот существуют редкостные дурни, так он благодаря своей дурости даже среди них особенный. Он после заключения мирного договора с Империей видать головой ударился – иной раз такой бред срывает из его уст.  

– Чем же он заслужил столь длинное определение?  

– Лиде паникер, – тихо сообщил с нескрываемой неприязнью Дирах, видать, чтобы не обидеть его, а то он уже очень близко, – Во время Имперской кампании его разве что канатом не связывали лишь бы врага истериками не пугал. Тьфу. Даже вспоминать не хочу, – с нотками жалости к этому бюрократу закончил он.  

– Вы воевали? – капитан не сильно удивился и даже не отвлекся от наблюдения за новым персонажем, который вот-вот впишется в его историю.  

– Пошел добровольцем капитан, как и все мои друзья...  

– Дирах закругляйте, пожалуйста, разговор. Еще о войне услышит и будет как в прошлый раз, – оборвал его дядя Исаак.  

Товарищ Лиде протянул руку капитану, совершенно проигнорировав аналогичный жест от Исаака, что заставило рот последнего ухмыльнуться неприязненно. Маркус все же руку Лиде пожал, предполагая, что сейчас он все же и с дядей поздоровается и с остальными – наивность легендарная. капитан даже сам себя за это мысленно отстегал.  

– Меня зовут Тимофей Лиде. Я занимаю высокую должность в канцелярии снабжения нашей великой армии, – капитану показалось это странным, ведь слово "армия" никогда синонимом "рати" не являлось у кефронов, как бы сказал дядя Исаак, – Я слышал, что ваш рассказ о том, как вы били келайскую заразу. Сразу видно, что нас посетил настоящий герой. Боец со злом. настоящий патриот.  

Маркус думал окосеет от этих слов – его представление о Лиде перевернулось с ног на голову, да еще приземлилось, сломя шею.  

– Простите, мой рассказ был не совсем об этом. Я рассказывал моим новым знакомым о случае, что приключился со мной во время Зимней войны.  

– У вас знаете очень лицо знакомое, – продолжал Лиде и он, знаете, так странно играл пальцами рук, словно что-то вытягивал, – Может вы участвовали в одной из великих битв?  

– "Великая"? – Маркус решил подыграть.  

– Значит, что вы одержали победу над грозным врагом. Над варварами и ублюдками! – громко и злобно заявил Лиде: капитан невольно провел параллель с Кузнецом, – Я сяду.  

Пока что личность, вызывающая одни вопросы и немного отторжения забрала стул у соседнего столика и подсела к капитану, вынудив квелца Лафио сдвинуться.  

– Я попрошу вас не оскорблять имперцев. Они отчаянные и сильные воины. Они заслуживают уважения.  

– Ха! – как же некрасиво он себя вдруг начал вел, что аж соседние столики в сторону его не смотрят, – Они сукины дети все эти келаи и заслуживают только быть нашими рабами.  

Товарищ Смолен дернулся было с места, но Дирах с Мартином его мягко удержали от столь неудачной идеи. Капитан с тылу услышал: "Доверьтесь ему",  

– Первое серьезное столкновение с ними у меня было в Ведьминой роще, еще когда я носил лейтенантские эполетах. Они мастерски вскрыли наш обман и...  

– Точно! – подпрыгнул уже весьма неприятный тип, – Вы же Маркус Арде. Герой битвы в Ведьминой роще, удерживавший там превосходящую по численности и силе армию имперцев целых четыре часа.  

– Извинитесь, – твердо потребовал капитан: Маркус все еще верил во вменяемость собеседника.  

– Что простите?  

– Извинитесь перед товарищем Смоленом, что по левую руку от меня за свои слова о келайском народе.  

– Вы серьезно? – прикинулся дурачком Лиде.  

Маркус пригубил морса и продолжал молчать, с укором глядя своего собеседнику прямо в глаза и не моргая. С лица Смолена спала краска и он уже ждал извинений.  

– Я-то полагал, что после того, как весь ваш четвертый легион был уничтожен келаями, вы проникнитесь к ним священным гневом.  

– Это война. Я питал гнев и ярость к Империи, а не солдатам. Я не испытывал ненависти. Союз и Империя простили друг друга за то кровопролитие, о чем свидетельствует мирный договор.  

– Ну, не знаю. Я считаю лично, что лорду-протектору следовало бы додавить Империю. Если бы не эти слюнтяи из парламента, он бы так и сделал.  

Тут уже Дирах сжал кулак и заводил зубастой пастью.  

– Вы только задумайтесь, – продолжил свою черную мысль бюрократ, – С нашими ресурсами и нашими воинами мы можем вообще все. Взять наш народ и разделить одних в армию. а вторых в трудовые лагеря...  

– Из этого ничего хорошего бы не вышло. Война на два фронта – самоубийство чистейшее. Тем более с келаями, – по нисходящему тону было ясно даже человеку глухому и слепому, что Маркус уже устал от чего разглагольствования, – Эта была бы вечная война, в которой погибли бы тысячи наших ратников. А себя вообще где видите: в лагере или в окопе?  

– Все чиновники одинаковые племянник. Знаешь, как говориться: если у тебя нет никаких способностей, то тебе место в бюрократах, а если у тебя еще и логики по нулям – то тебе быть над ними царем.  

Искрометная шутка Исаак разрядила обстановку за столиком. Да только вот единственному сыну бюрократии она не пришлась по вкусу – подавился:  

– Смешно вам всем. Посмотрите на себя: рабы и буржуи вместе. Самим-то не смешно? Всех вас надо на фронт было послать, тогда бы мы уже весь мир на колени поставили! Уничтожили бы всех врагов. Всех бы армии разгромили. Тех, кого не убили бы на ошейники посадили...  

– А сколько бы мы потеряли ради сего безумия? – пересилил голосом его капитан Арде, – Мы все люди и все хотим жить. Жить счастливо в любви и уюте. Вот это мы и защищаем. Сразу видно войны вы не ведали, от того так и глаголите.  

– Да я... – урасный резко ударил разжигателю межрасовой розни в мордашку.  

– Молчать, – словно тело напополам отсек капитан и мертвой речью продолжил ему втолковывать, словно, вообще не испытывая эмоций к столь раздражающей персоне, – Вы хоть раз наблюдали за несущейся на вас толпой, жаждущей разорвать тебя на куски, из окопа? Ты чувствовал, как твои руки лишают жизни людей? Слышал, что такое агония? Как неистово рвет глотку живой человек, разрубленный тобою от плеча до брюха. И ты видишь его вытекающие внутренности прямо к твоим ногам. Знаешь каково чувствовать себя чудовищем? Прыгать под танки? Врываться в горящие дома? Молиться, дабы граната, которую ты бросаешь в этот дом, не убила ребенка? Ты видел поле боя-то хоть раз? Как зеленые луга, пропитанные утренней росой под вечер, превращаются в кровавые болота. Ноги вязнут во внутренностях убитых супостатов и павших товарищей, с которыми вот только утром гадал, что за птицы поют на рассвете. И за них тебя хватают сломанные тела. В них даже жизни уже нет – одна агония. Мухи откладывают свои яйца в трупы и к первой звезде вылупляется выводок, начинающий жрать их изнутри. Крысы и вороны еще живым выедают глаза и языки. Слепни лезут тебе в нос и глаза. Тошнотворный запах разлагающейся плоти, что их матери, женщины с таким трудом вынашивали и рожали на свет – он просто всюду. Он держится в устах, на языке и в горле неделями. Ты сам как живой труп. Только табак перебивает его. И ты думаешь: "Завтра я могу быть на этом месте. Мои органы и члены станут пиром личинкам и червям". И мы говорим сами себе и друг другу: "Предки гордятся нами". Да. Я рад, что они погибли в бою. как подобает ратнику авангарда, а не в постели будучи абсолютным инвалидом. Но смерть ужасна. Ничто этого не изменит. И мы лопатами собираем гниющие остатки наших друзей и сжигаем их в ямах, – Маркус даже и тени стыда не увидел на лице Лиде, но продолжал так же выпиливать его ровным, твердым и монотонным гласом, – А ты хочешь, чтобы мы творили вот это. Не ради защиты народа. А ради славы и величия. А ты где будешь, позволь спросить? Будешь сидеть в своем теплом кресле, пока подобные мне будут умирать? Я могу смириться еще с тем, что меня убийцей нарекли. Но я не собираюсь терпеть, когда меня считают живым ружьем. А теперь извинитесь перед товарищем Смоленом, товарищем Дирахом, мной и моим дядей, что сидит за моею спиной, а так же перед мадам Катериной, за то, что ей пришлось выслушать все это.  

– Видимо из-за таких предателей и слюнтяев мы и не можем вернуть былое величие, – только, что не плюнул чиновник в капитана, – Нам, истинным сынам отчества тошно от вас, так же, как и тебе от жалких букашек. Свободофилы чертовы. Вам бы только вредить стране и защищать этих голубокровых уродцев.  

– Извинитесь.  

– Да никогда подлец!  

И тут ему свистнули:  

– Эй дурак, – то был высокий офицер-келай через столик.  

Тот даже встал и направился к "придурку". У него была повязка на левом глазу и не было левой руки по самое плечо. И он был очень недоволен, но еще спокоен и статен. И раз уж тот офицер носил форму, то значит он все еще служил, несмотря даже на частичную потерю себя.  

– Я перед лицом старшего по званию вызываю тебя на кулачный бой, – дерзко кинул он прямо в чиновника, но тот начал отпираться.  

– Я глава патриотического клуба "Отцы отечества" и мне не пристало драться с кем-то вроде вас, молодой человек.  

– Так я уже молодой человек? – его снежное келайское лицо так забавно и комично изобразило шоковое удивление этими раскрытыми до максимума глазами и широко открытыми устами. – Ни ублюдок? Ни выродок? Я свою любимую руку за тебя отдал. А ты мало того, что желаешь моей смерти, так еще и обливаешь моих родичей из ночного горшка, который ты считаешь своей пастью, – дядя Исаак одобрительно закивал, -И я вижу, что только хороший удар в челюсть приструнит тебя. Да – я многое отдал ради народа. Однако во мне от мужчины в два раза больше, душенька.  

– Мужики, ну хватит а, – потребовала мадам Катерина решительно и резко, – Мы вас товарищ не звали за наш стол и мы попросим вас удалиться.  

– Ящер, ты бы мог зат...  

И тут Маркус резко хватает неуемного гостя за горло. Тот даже задыхается тихонько. Келай-офицер встал так, что никто не видел, как капитан душит чиновника.  

– А теперь запоминай.  

Лиде пытается вырваться. Царапает руку захватившую его. Разжимает булатные пальцы. Да вот только никуда ему не вырваться.  

– Не знаю какой ты там патриот. Ты скорее карикатура на патриота. Демагогия. Ненависть. Нет чувства меры. А базовое самое то, что готов ты оправдать любое преступление. если оно совершается во благо народа. Но самое противное, что ты все понимаешь. Ты понимаешь, что будешь сидеть в безопасности и уюте. Я еще готов терпеть тех, кто меня клеймит убийцей, но ты... Сил моих больше нет. Взял себя за ляхи и убрался.  

Бросаясь проклятьями и расталкивая всех, кто подвернется, Лиде все же удалился. Наступил мир.  

– Простите все за то, что вам пришлось увидеть и услышать. Я к такому отношению не привык.  

***  

Удивительно сколько может быть энергии в юном теле – даже атомная электростанция столь не сможет дать. Прошло уже два часа, а они до сих пор танцую, пляшут, кружатся и тому подобное.  

Маркус стоял, облокотившись на колонну, и смотрел как сотни молодых кефронов, новененгов, келаев, квелцев и так далее буквально сгорают в танце. Спустился в сам зал, дабы лучше все разглядеть. Уже все мокрые, уставшие, тяжко дышащие, но веселье продолжает разгораться, благодаря музыкантам, которые уж сами галстуки поснимали, но продолжают выдавливать из инструментов реки нот. И сердечко подчиняется их власти и так трепещет в предвкушении следующего резкого аккорда.  

Наблюдая за ними почти полчаса капитан Арде понял одну вещь: вот для всех них ни Зимней войны, ни войны с Халифатом не было. Все эти молодые тела, дерзкие умы и бьющиеся в такт пламени сердца не знают страха, что показывает смелость движений их членов, не ведают отчаянья, о чем расскажут жадные губы истосковавшейся по любви, не бояться смерти, ибо их звонкие голоса смеются в гимн жизни. Здесь войны нет.  

– О чем думу думаешь? – хлопнул дядя Исаак его по плечу.  

– Видишь ту парочку в центре.  

– А поточнее координаты дашь?  

– Девушка кефронка лет двадцати с рыжей косой до ягодиц и в персиковом платье и парень келай того же возраста в клетчатой алой рубахе и твидовой кепке.  

– Это ты их гипнотизируешь или они тебя? – и после очередной наспех сплетенной шутки дядя Исаак сделал усилие и нашел их, – Они же просто стоят и милуются.  

– Ага, – облегченно вздохнул Маркус.  

– Не пояснишь. чем именно они твое внимание так захватили?  

– Да ты просто посмотри на них. Они стоят в центре всей этой бурной сетной жизни и утопают в объятиях друг друга. Они тают на глазах и перестают быть двумя разными переменными. Они теперь одно целое и представить его без нее или ее без него просто невозможно.  

– Мне понять тебя не суждено племянник. Все мои попытки с кем-то слиться терпели фиаско.  

А капитан все продолжал созерцать, за робкими прикосновениями, нежными ласками и томным дыханием двух влюбленных. А ведь это прекрасно. Если у жизни и есть кульминация, то это любовь. Такая вот чистая, глубокая может и испорченная всякого рода извращениями и похотью, но верная и вне земного существа...  

– Эй, очнись, – щелкнули пальцы перед лицом Маркуса, – Нам стоит поторопиться иначе те две дриады сбегут.  

– Займись ими сам дядя – сегодня с меня довольно общества.  

– Эх... Бросаешь своего дядюшку одного на растерзание двум прекрасным юным созданиям. Ну так уж и быть. Даже не знаю справлюсь ли я с ними, – протянул Исаак сарказм, – А сам-то ты куда подашься?  

– Ты знаешь.  

– Привет передай.  

И не успел Исаак уйти. как:  

– Дядя, – тот обернулся, – Ты случаем не знаком с кефроном по фамилии...  

– Да он работал на меня, пока мы не разошлись во взглядах. Для чистоты эксперимента я сохраню тайну того, что к сему привело. Но если тебе очень хочется повидаться со своим кумиром, своим гуру, то адрес у него все тот же, – и уходя Исаак обронил, – Только у тебя всего одна ночь, а значит всего одна беседа.  

И удалился.  

Маркус взвалил на кинул шинель. Набросил мешок на плечо и пошел на выход.  

Он был с собою честен: "Жаде был его лучшим другом, наставником и... И вот что? Ну что за "и"? Значит, раз уж он был другом, наставником и вот это вот "и", то значит надо навестить его и утешить? Или объясниться почему предал его? Кто блин еще кого предал? На чистоту давайте мои сердце и разум – Жаде проиграл. Он проиграл не потому что был слаб и е потому что Кузнец его скинул, а потому что Жаде был не прав. Взять хотя бы колдунов в пример, что они там говорят: "Магия – это инструмент". А раз магия инструмент, то она должна служить обществу. С ее помощью преумножается общественное благо. А Жаде создал не организацию, а еще один тормоз для научного развития... С другой стороны, цель его была вполне благородна. И он же ее и предал. Как и я. Как и наши общие соратники. Быть может мы вместе могли бы найти выход? Могли бы реформировать движение пацифистов. Стали бы канцелярией или комитетом, который контролировал бы научные разработки и отсекал те, что... Да при желании и спичкой можно спалить целый град. Что я за бред несу? На фронте я не забивал себе голову таким. Какая к черту наука. Какой к черту Жаде. Откуда во мне это чувство вины. Все это уже в прошлом. Все это уже значения не имеет. И все равно меня затягивает. И так... я стою на остановке трамвая: на единице доберусь до пика Солнца, а на семерке до дома Жаде на перекрестке улицы Третьего императорского солнцезнаменного легиона и Императорского проспекта. И куда же мне".  

– Товарищ капитан, – окликнул сзади Дирах: они с супругой шли под ручку уже одетые в телогрейки.  

– Дарих, вы уже уходите?  

– День был долгий, а завтра у нас уборка, – невзначай напомнила Катерина мужу.  

– Да здравствует семейная жизнь. Мы, знаете ли, хотели вам спасибо сказать за ваши сказки.  

– Сказки?  

– Я сражался с имперцами товарищ капитан. Я знаю каково это. Если бы выложили всю правду, то... – он грузно вздохнул, шипя как змей, – Вы правильно сделали, что многое умолчали.  

– Не подумайте, что мы неуважаем ваше дело капитан. Но мы мирные. Мы не любим войну. Большинство даже не знает ее.  

– Спасибо вам обоим, – искренне ответил Маркус.  

– За что? – удививлась Катерина.  

– За ваши слова. А теперь позвольте, – и ушел, провожаемый недоумевающими взглядами четы.  

***  

Чем ближе дверь, тем, больше волнения. Так всегда бывает, когда надолго отлучаешься, а потом возвращаешься в знакомое место и не узнаешь его да и оно тебя аналогично. Шаг за шагом ты все ближе к краху твоих воспоминаний об этом месте – такое же волнение капитан испытывал, когда плыл на пароме к Пламяграду. Ноги уже сами взбежали по ступенькам крыльца. А рука уже сама стучит в дубовую дверь. И все какой это неприятный трепет внутри.  

Дверь приоткрылась. В узкой щелке мелькнуло девичья мордашка, что было для Маркуса неожиданным:  

– Добрый вечер, – у нее был весьма робкий дивный голосок.  

– Я к Соломону Арде.  

Голубые очи пробежали по офицеру с подошв до ушей. Видно было сразу – она не понимает, какое может быть дело у ратника к столь важному человеку.  

– Как вас представить? У вас назначено? Эм... по какому вы вопросу?  

– Не осложняйте. Впустите меня.  

– Не могу.  

– То есть десяток парламентских гвардейцев может меня впустить, а вы нет?  

– Ну, я же не могу сказать лорду-протектору, что впустила не знаю кого, не знаю зачем, – а у девушки есть характер, – Вы же ратник. Вы же знаете, что такое порядок.  

– Ха, – ему показалась ситуация забавной, – Скажите, что пришел капитан двадцать четвертого штурмового звена седьмой манипулы первого легиона авангарда второй рати Кефронского союза Маркус.  

– Эм... Я ограничусь капитаном авангарда.  

Двери распахнулись, но в тело не ударило тепло очага: в столь большом доме похоже всегда прохладно. Капитан перед тем как зайти отряхнул шинель от снега. В просторной прихожей его встретила девушка кефронка лет двадцати может чуть старше, закутанная в широкий шерстяной платок. Она закрыла двери и было хотела помочь ему снять верхнюю одежу, но Маркус отказался от ее помощи, и она пошла по широкой лестнице на второй этаж. А ведь девушка была не дурна. Ладно там голубые, инивые глаза, так еще и длинные прямые распущенные светло-каштановые волосы прямо до заметной сдобной большой груди, полноватое, но подтянутое тело, широкие округлые как два шарика упругие бедра из которых шли сильные босые ножки. Да и на лицо была не дурна. Есть такие, что ума много, а есть такие в ком его и вовсе нет. а тут первое было и немножко лукавости, достаточно доброты, хорошо все сдобрено простой, но ума и воли не забыли добавить пару щедрых щепотей. В добавок еще румяные ланиты, правильное истинно кефронское овальное лицо и чувственные полные розовые губы.  

Дом был огромен: в два этажа, две ванные комнаты на верху и внизу, кухня, кладовая, библиотека под стать городским по размеру, несколько комнат. Полы и лестницы устелены красными ковками с узорами пламени. На стенах картины, в основном масштабные полотна о битвах, великих политических свершениях, портреты императоров с семьями и лордов-протекторов, пейзажи Кефрнонского полуострова. И света много. Глаза не слепит, но все даже самые отдаленные углы освещены – спасибо люстре и настенным лампам. Их белый свет играет на трофеях, что собрал хозяин дома за всю свою жизнь: стяги побежденных армий, щиты и мечи сокрушенных героев, артефакт древних цивилизаций. Вон проломленный щит сера Лиама Голена – златой меч императорского полка пал во время Имперской кампании Союза. Говорят, он был очень красив, и все придворные дамы слали ему надушенные письма занимательного почти эротического содержания. Маркус не выдержал и прикоснулся к добротной стали ростового щита, что подарила рыцарю сама Императрица Валентина. говорят они были любовниками и преподнося сей дар она сказала Лиаму: "Моя любовь к тебе так же нерушима как мой подарок". В итоге Соломон раскроил щит наискось вместе с тем разрубив наивному бедолаге плечо, а потом в добавок еще и свернул ему шею. На теле щита было много отметин и вмятин – почему он с того ни с чего треснул от удара протектора, хотя выдерживал прямое попадание из электромагнитного ружья – загадка.  

Сверху послышались шаги, и то уже были не шлепанье босых ног незнакомки, а тяжелая громовая поступь, разносившаяся по всем помещениям. Они были такими неспешными.  

Капитан снял мешок с плеча и держал его на весу. Он поправил шинель и выпрямил спину.  

Пройдя через арку на верху лестницы возникли две фигуры. Одна была нам знакомая и приветливая, а вторая грозная и мертвая. То был высоченный кефрон, ну может совсем немного пониже, примерно на пол головы, самого Маркуса. Его короткие седые и густая окладистая борода, скрывающая толстую мускулистую шею, полностью были покрыты сединой и оставалось лишь пара золотистых прядей. Левая сторона лица изуродована морщинами, а правая словно побывала в котле кипящего маска: ожоги покрывали щеку, скулы и область под глазом, а по ним еще проходили два длинных шрама, причем первый шел от середины лба через густую бровь к переносице, а второй тонкой линией от края глаза к скуле. Глаза скрыты под тенью бровей – только две звездочки вместо них сверкают. Морда просто непроницаемая – как у медведя, причем того, кто решил тобою закусить. Серый свитер без ворота не позволял оценить физическое состояние, но было видно, что кефрон держит себя в форме, о чем говорят здоровые лапы вместо рук, широкая грудина, а также то, что его тело все в напряженном тонусе и ни один его мускул не расслаблен.  

Маркус уставился на него. а он на него.  

– Лорд-проектор, это капитан авангарда Маркус.  

Протектор что-то протяжно прохрипел или даже скорее прорычал, но при этом его физиономия мимически никак ничего не выразила – просто каменная гримаса с застывшей на ней серьезностью, вниманием и непробиваемым спокойствием.  

– Я род его не услышала.  

– Здравствуй сын, – железный буквально ползающий по земле бас пронесся по залу.  

– Здравствуй отец. Дядя Исаак просил передать тебе привет.  

Девушка уставилась в пол, дабы скрыть нахлынувшее смущение и удивление.  

– Ты постарел, – начал Маркус.  

– А ты возмужал, – не отвлекая взгляда от нежданного появления своего сына, протектор обратился к девушке, – Голодный?  

– Замерз слегка.  

– Мара, будьте так добры принести в мой кабинет два стакана чаю из глазастой лозы и пожалуй, строганины к нему.  

– Хлеба и козьего сырку не желаете государь? – нет, она его не боится и не робеет перед ним, вообще такое чувство, что она тут равноправная хозяйка.  

– Пожалуй.  

Девушка быстро пошустрила на кухню, оставив мужчин одних.  

– Кто это такая?  

– Служанка. После ухода твоей тети за домом некому следить стало, а у меня и без того дел полно. Зачем ты здесь?  

– Я пришел за тем, чего никогда у тебя не просил.  

– Я сейчас занят. Так что скидывай лишний груз и ко мне. Потолкуем между делом.  

***  

Маркус оставил своих верных спутников, а именно вещь-мешок и шинель в шкаф. Он решил помыть руки на кухне ведь к строганине не прилагаются приборы. И там на поднос все неспешно собирала Мара. Она скинула свой платок и можно было нырнуть в глубокое декольте ее цветочного пламя. Там еще такая заманчивая родинка подмигивала на левой груди – Маркус даже позавидовал отцу: служанка ему попалась просто шикарная, даже не то слово... понимаете, это женщина, которую вот берешь в руки и понимаешь, что это таки вещь. И вещь эта просится в руки конкретно.  

Маркус навел чистоту и предложил свою помощь, на что получил:  

– С верхней полки в холодильнике в коричневой миске стоит строганная оленина сними пожалуйста.  

Что собственно и сделал бравый офицер.  

– Да у вас полон холодильник. Даже торт есть.  

– Лорд-протектор ничего кроме каши с вареным мясом не ест, так что я готовлю на себя.  

– Любите поесть?  

– Я поглажу вы давно не общались с девушкой, – фыркнула Мара на него, – В кладовой много продуктов. Куда-то же я должна их деть пока они не испортились.  

– Хорошо вы приложились, – Маркус завидел обширный черный синяк на плече девушки.  

Мара разлила чай по стакан. Подняла поднос и пошла наверх, ну и Маркус за ней.  

– Или вы не сама? – она не обернулась, – Я видел испуг в ваших глазах.  

И тогда Мара обернулась и куда ее характер весь улетучился:  

– Я жила с кузеном и бабушкой. Он ревновал меня к моему нанимателю – он не знал, что это ваш отец. Он имел на меня виды, – она дышала глубже и видно было, что отвратны ей воспоминания, – Я отказывалась и... эх... и он меня ударил кочергой. Вчера вернулся лорд-протектор и увидев след попросил объясниться. Я не могла лгать. Я вернулась в квартиру. Он снова начал... И тут ворвался лорд-протектор. И вот теперь я переехала сюда, а мой кузен будет хромать к стоматологу еще месяц.  

Прежде, чем Маркус успел извиниться:  

– Ваш отец хороший человек. Он правда заботится обо всех нас.  

– Иногда перегибает с этим.  

– Я бы не сказала, – она мило усмехнулась, – Кузена моего он в один удар уложил, ну подумаешь, что все зубы выбил. Ну, ладно пойдемте, а то совсем разболтались.  

Маркус придержал ее за рукав платьица.  

– Погодите. Ваш кузен согласился на кулачный бой с лордом-протектором?  

– Ну да. При черном и при договоре чести. Все по закону. Просто лорд-протектор одел свое пальто с капюшоном и в нем его просто не узнать. Или вам жалко этого мелкого террориста?  

– Нет. В авангарде тех, кто бьет женщин стегают хлыстом по причинному месту. А тех, кто бьет стариков подвешивают за большие пальцы рук.  

– М-да. Вы точно очень-очень-очень давно не общались с девушкой.  

Капитан раскрывает дверь и впускает девушку первой с полным подносом, ну кроме строганины, что у него самого в свободной руке. Кабинет лорда-проектора был весьма просторным, но очень таким заполненным. Единственным источником света была яркая лампа на письменном столе. Справа стоял кожаный диван и судя по наличию подушки именно на нем хозяин и предпочитает восстанавливаться по ночам. Над диваном вся стена в фотографиях, но так как кабинет весь поглощен тьмой, даже не смотря на большие окна на подобие эркеров, ничегошеньки кроме переливов электрического света на стеклах рамок не узнать. Еще было очень холодно, прямо позвонками чувствуешь зиму – окна раскрыты. Слева же настоящие башни из книг и каждая помечена на корешке разноцветными мелками: красным, желтым и белым. Там же. но из-за обилия книг не видать, дверь в спальню хозяина. Сам он восседает в глубине кабинета за своим огромным могучим столом, заваленным бумагами да папками. С тылу окна. Справа громоздкий сейф с печатями империи – передавался от протектора к протектору на протяжении тысячи лет существования Империи Солнца. Скован из глубинного металла, что отважные шахтеры вырывали из самой глубины земного чрева. Слева спит верный волкодав.  

Лорд-протектор надымил из трубки целое белое облако над собой. Одной рукой он водил по желтым хрустящим страницам какого-то свитка, а второй поправлял то и дело очки с круглыми стеклышками – благодаря его грозному образу, даже очки выглядели весомо и серьезно.  

Он не обратил внимание на званных гостей, только пару папок переложил с края стола, дабы служанка могла поставить перекус.  

Маркус заметил. что пес резко оживился – видать учуял мясо. Волкодав был ну прямо зверь. Порода из Чернолесья по рыжему окрасу видно и широкой челюсти в сочетании с длинной мордой: очень сильные псы, размером больше кефрона, к тому же могут волку рядовому шею перекусить... На чудовище что-то шевельнулось – кошка, обыкновенная черная желтоглазая кошка. Животные подались мордами к капитану, а точнее к его лакомству.  

– Нельзя, – и по команде протектора, оба они снова улеглись на промерзший пол.  

Мара ставила яства, но делала это простое действо не спеша и ее голубенькие кристаллики вместе с ложбинкой отражались в очках лорда-протектора, а тот в свою очередь одним свои старым серым глазом на нее метил.  

– Вам еще что-то нужно государь? – ее томное дыхание говорило само за себя: она задала ему совершенно иной вопрос характера из разряда постельных пьес.  

– Включи радио на обратной пути, – он перестал на нее смотреть.  

Мара легонько закусила краешек губы. Нахмурила брови. И живенько виляя бедрами в занос ушла, но желание нанимателя исполнила.  

– Спасибо, – кинул ей в спину лорд-протектор, не отвлекаясь от этого древнего куска папируса.  

Маркус поставил на стол миску и сел напротив. По радио вещали: " Таким образом проблема голода будет решена раз и навсегда. И к новостям экономики. На сегодняшнем заседании парламента Кефронского Союза было принято снизить спасительное налоговое бремя с отраслей, менее пострадавших от боевых действий во время Зимней войны. Хотим напомнить, что данные меры были экстренно введены в рамках законопроекта "Восстановление" в начале тысяча сто двенадцатого года спустя два месяца после начала Зимней войны. Его предложили гильдия фермеров и профсоюз крестьян, а поддержали его более восьмидесяти процентов парламента, несмотря на то, что сам процесс рассмотрения законопроекта затянулся. Тогда было решено: налоговое бремя для организаций тех отраслей, которые не пострадали во время боевых действий, было увеличено от пяти до десяти процентов, в зависимости от рентабельности организаций. Согласно новому решению парламента в связи с отчетом "О проведении восстановительных работ", составленным канцелярией Статистики и счетов, увеличение налоговой ставки будет снижено до двух процентов для наиболее рентабельных организаций, а многие и вовсе освобождаются от него. Министр хозяйства Илья Кроде в интервью корреспонденту... "  

Лорд-протектор набрал на своем дисковом телефоне номер: ответили тот час же:  

– Жак, – что отвечали из трубки слышно не было, – Это Арде. Я нашел у себя династическую летопись королевства Домонаского за авторством отца Пакулы. Скажи, тебе и твоим орлам из канцелярии Дружбы знаком кто-нибудь из рода Хасенсад? Угу – а Дираса? И кто он? Послушник? Шутишь? А в общем есть информация о нем? Жду, – и застучал костяшками левой руки, только костяшками, так как ногти были уже много лет назад вырваны с корнем.  

По радио продолжали вещать: "Министерство хозяйства сокращает штат благодаря оптимизации со сто до сорока пяти советников. Последнее столь крупное сокращение проходила во время реформации, так министерство хозяйства покинуло почти тысяча сотрудников. Причины нынешнего сокращения две. Первая: часть советников попали в немилость из-за ряда недальновидных решений, приведших к большим коммерческим потерям гильдий на рынках Альянса. Речь идет о серьезных просчетах в санкционной политике Альянса. Вторая: часть должностей перейдут в канцелярию хозяйства. Министр Илья Кроде заявил, что места в министерстве хозяйства долго пустовать не будут: канцелярия Чинов совместно с Комиссариатом самообороны к концу текущего месяца закончат отбор кандидатов на пост советников... "  

– Ну, это знатная церковь. Его учил сам кардинал? Увлекается просвещением. Ну и что, что он по мальчикам? Жак, пока что этот юноша наилучшая кандидатура на ношение короны. Потому что он самый ближайший родственник вырезанной королевской семьи. А еще, что важнее, он будет во всем полагаться на своего наставника – кардинала Штаха. Аристократия эта, Жак, позволяла работорговцам и наймитам Халифата учинять беспредел в королевстве. Они только тогда зашевелились, когда поняли, что Халифат с нами не справится. Они замки свои спасали, а не народ. Нам же нужен тот, с кем можно будет вести даилог. Мне близки твои опасения в этом плане. Да, думаю духовные ордена лучший вариант. Ага. Угу. Обработай пока магистров, а парнем и его наставником займется бюро тайн. Он должен сам придти к временному правительству и заявить о своих правах, то так как сам он не придет, то мы ему поможем. Да, потом пускай Хизащ берется за него. Нет – давай дадим архивариусам еще сутки, а парнишку оставим на запасной вариант. И народ не забудет тебя, – вешает трубку, – Ну и как тебе дома?, – лорд-протектор поднялся с кресла и подошел сл свитком к сейфу.  

– Она не изменилась. Я ожидал увидеть горе, страх. В порту кстати мои ожидания оправдались. Но чем глубже я погружался в Пламяград, тем яснее видел, что люди живот так же как и до войны. Словно я выпал из другой реальности. А здесь все так же трудятся, – он вспомнил знаменательную стройку в районе Сетей, – любят, – межвидовая пара: Дирах и Катерина осмелились поспорить с законами природы, – надеются, – как забыть про дважды разведенного дядю Исаака и его новую пассию, – строят – проект "Единство" начинает новую главу в истории Союза, – и хранят единство и братство. По прежнему, капиталисты и пролетарии собираются вместе, ведут диалог и видят друг в друге равных.  

Протектор снял с шеи ключ на веревочке. Им он отворил скрипящую тяжелую дверь сейфа – вложил свиток и ключ снова повесил на шею.  

– Но кое-что изменилось. Я боялся встреть гонения на келаев. А встретил гонения на себя. Одни считаю меня слепым орудием в руках жестокой власти, неким лютым убийцей, – Валентин и Кузнец всплыли илом в памяти капитана Арде, – а другие восхваляют ратников, но на самом деле подлизываются и готовы бросить нас в пламя войны для того, чтобы мы им принесли славу и величие.  

– Волна келайских погромов шла в первую декаду после захвата территорий в Амбрии, – протектор уселся на свое место и отложил трубку к пепельнице, – Сначала келаи громили и убивали приезжих с полуострова, а потом приезжие переняли эстафету.  

– Как же ты их примирил?  

– Растаскивал по углам какое-то время, как непослушных чад. Ну, а с появлением черных уничтожил национализм в зародыше старым методом – огнем и мечом.  

– Среди келаев? Или среди кефронцев тоже?  

– И тех, и тех. Наша Конституция гарантирует равные права и обязанности для всех и каждого. И для меня, как для хранителя отечества и защитника народа, нет разницы между келаями, стремящимися переписать итоги Имперско кампании, и кефронами, вздумавшими, что у них есть право на самосуд. В конце-концов сын, многие келаи оценили новые возможности, появившиеся с Союзом.  

– В Империи сейчас все меняются. Не боишься, что снова начнут уходить в земли предков?  

– Это их право. Мы никого не удерживаем. Но и земли эти мы не отдадим – мы кровью своих собратьев за них заплатили. Но мы ведь отвлекаемся от темы, – протектор взял из тарелки кусочек темного мяса, – Ты пришел ко мне за советом сын не так ли? Это то, что ты никогда не прочил. Считал себя таким умным. Недоволен? Чем? Я тебе факты излагаю. Удивительно как люди обидчивы на правду о себе.  

Отец свистнул животным, и они оба оживились: сели прямо перед ним, выказывая покорность. Он показал им крупный кусок оленя и тут же кинул его вверх – волкодав в прыжке поймал его пастью. Но животина не торопилась жевать. Пес положил свой приз за послушание рядом с котом, и они вместе начали его поглощать. Маркус забавам отца не придавал значения. Он и так был в смятении и его суматошные мысли пытались собраться в единое емкое и информативное предложение.  

– Ты язык проглотил? – повысил свой прокуренный напрочь бас протектор, – Хватит мяться, – и он продолжил тем же размеренно ясным и в меру громким голосом.  

– Я разрываюсь изнутри, – Маркус выдавил из себя, – Я...  

– Невозможно описать то, чего ты сторонишься. Проникнись этим чувством.  

– Эх... Меня одолевают сомнения. Прошлое мое воплощение взывает к моей совести. Но я не могу принять его. То чем я был не может существовать. Это ни в моем интересе и во вред народу. Это давно меня мучает, и с каждым днем все больнее и больнее.  

– Угу. Я тебя понимаю, – отец преложил выпить чаю жестом правой руки, что покрывают рубцы от ножей: они насладились горькой едкой жижей из глазастой лозы, – Когда я был моложе тебя и моя паства выкинула меня из града за то, что я не позволил им убить новененгшу и ее потомство, странствие стало смыслом моей жизни. Я был разочарован в своем народе – они на вид все такие были набожные, на словах сыны и дщери великого народа дойные своих предков, а на деле ленивые, завистливые и злые ублюдки-детоубийцы, к тому же еще и расисты. В церкви, что поощряла ненависть народа кефронов к иноземцам и погружало люд в пучину лютого мракобесия. И думал я: должно быть место, где правит любовь, справедливость, истина, братство. Я исходил весь мир, что открыт, а тот что не открыт говорят и вовсе одичал до зверинца. И знаешь, что – нет такого места на земле, а значит и бога нет. Не в том смысле, что его не существует. Он есть во вселенной, но нас он оставил. И это меня сломило в конец. ни камни, которые в меня бросали, ни палки. которыми меня колотили, а эта истина. Из странника смиренно я превратился в бандита: я воровал, я убивал ради глотка воды, я дрался в кабаках и трактирах за краюшку хлеба. И так продолжалось очень долго. Меня больше ничего не заботило, кроме "завтра". Ни предки. Ни бог. Ни честь. Я выпал на дикий брег вечности из бурного потока времени. Я познал существование. Мертвое. Неподвижное, – никаких эмоций по поводу произошедшего протектор не выказывал, а Маркус все внимал, – После очередного боя с медведем я познакомился с ратниками авангарда. Если ты помнишь, они находились в изгнании после попытки свержения сенатской власти. Так вот, атаман их отряда, Клаус, предложил мне присоединиться к ним. Предложение заманчивое: из скомороха перейти в наймиты, что сулило много денег и женщин. Я согласился не думая. А следующее утро для меня началось с тренировок. Признаюсь, медведя завалить дубиной было легче, чем ветеранов отряда Клауса. Мне крепко доставалось. Но тогда у меня появилась цель – стать лучшим наемным воином, уйти в одиночки и прославиться. Предел мечтаний. Даже не знаю откуда я это взял. Наверное разговоры и беседы публики на вольных боях так на меня подействовали. И так: спустя пару лет я сам стал ветераном авангарда и имел свой отряд. Каждую свободную минуту я оттачивал боевое мастерство. Стремился к физическому, психологическому и интеллектуальному совершенству. Я даже побил Клауса на показательном бою новобранцев. Я участвовал в крупнейших конфликтах прошлого столетия. Я резал по горлышку либеев в горах Черепа. Я проламывал шеренги имперцев в Несалских топях. Сваливал великанов в Горьком ущелье. И мне все это надоело. Клаус говорил о традициях чести, братства, верности. По факту мы были кучкой наемников без совести. М-да. И именно в тот момент, я ощутил разрыв внутри себя. С одной стороны, ко мне взывало прошлое духовного отца, а с другой я был обязан перед своими братьями по оружию. Я задавался вопросом: "А что, если бы? ". И чем сильнее я его отвергал, тем яростнее он набрасывался на меня.  

– Ты начинаешь думать, что мог бы что-то изменить. Что-то не так распорядился жизнью в решающий момент.  

– Да. Пожалуй. Я читал одну книгу, и ее автор утверждал, мол, множество личностей в одном человеке не уживаются, нужно сделать выбор, от части себя отказаться. Не от всего можно или нужно отказываться, – они допили отвратный отвар из лозы, после которого еще и десны щиплет, – Воин и монах во мне смогли прийти к консенсусу. У первого была сила, смелость и храбрость. У второго была жертвенность, жажда справедливости и вера. Даже в сим ограниченном ряде качеств двух моих ипостасей уже была рационально усмотренная необходимость объединения. Иными словами, сын – я обрел мир внутри и усовершенствовал себя за счет внутренних ресурсов. Когда ночь мучительных внутренних переговоров растворилась в рассветном зареве у меня была не просто цель, а путь ее достижения и это намного важнее всего, что у меня было, даже самой цели.  

– Погоди: цель ведь важнее всего. Это воплощение желаний и устремлений, отец. Это то, чем мы все дышим. Ведь ради цели создать единое общество во имя строительства светлого будущего был создан Союз.  

– В твоих глазах огонь пылает, а не блеск – это хорошо. Значит ты не идеалист. Ты трезвенник. Ты яро веришь. Но ты и критичен – даже пыльцы перекрестил, руки соединив.  

Лорд-протектор положил второй кусочек мяса себе на колено – кот подождал, когда хозяин похлопает на полено, и только тогда взял добычу и понес волкодаву. Они снова вместе разделили трапезу.  

– Я не отрицаю: наша цель благополучное будущее. А может наша цель развитие науки? Или может быть объединить все народы? Или чтобы у каждой семьи был свой автоматрон? Все это верно. Цели у нас у всех свои, разные. Единая цель, которой следует весь народ, это миф. Заблуждение. В любом обществе хоть при демократии, хоть при тоталитаризме большая часть народа действует в году своих личных целей. Да, в массе своей они предполагают развитие и преумножение благ. Однако, куда тогда отнести тех, кто видит нашей целью, скажем, реализацию системы бесплатной медицины? Не развитие данной системы, а ее функционирование. Здесь нет прогресса, но есть сохранение принципов.  

– К чему ты ведешь, я не понимаю? – нахмурил лоб Маркус.  

– А еще советник-стратег называется. Ладно: вот когда мы почти пришли к реформации Республики, у нас на пути все еще стоял сенат. Эти полтысячи пособников олигархата не могли существовать в нашем новом обществе. И у меня был выбор, как у лидера и защитника реформаторского движения: утопить их всех в собственной крови или же убедить покинуть свои посты. Как видишь, цель одна, но пути ее достижения разительно отличаются.  

– Значит, так как цель не всегда оправдывает средства, ты решил, что средства важнее цели. Так что ли?  

– Почти так. Я пошел более длинным и извилистым путем. Заставил ребят сформировать реформистскую партию. Потом принудил сенат ее принять. А под конец уничтожил последний оплот олигархата изнутри. Без крови. Без революции.  

– И не важно какие цели наш народ и каждый отдельный его представитель ставит перед собой... – он призадумался серьезно, – Важен путь, по которому мы и каждый из нас цели сей достигнет.  

– Вот теперь я верю, что ты в стратегии мастак. В основе достижении любой цели мы положили взаимопомощь, труд и диалог. Мы целое поколение уже воспитали с мыслью о том, – протектор постучал себе по виску, словно вдалбливал себе что-то, – что вместе мы может преодолеть все, даже ограничения природы и самих законов мироздания. Один народ – один путь – одна судьба. Так-то.  

Маркус навалился на спину своего кресла. Отец на сына внимания не тратил, а все забавлялся с животными: давал еду кому-то одному, а потом они разделяли ее. И сына эта игра начинала поглощать. Что-то в ней было. Какой-то смысл. Но пока, что Маркус решал другую загадку:  

– Как мне быть?  

– Найди точки соприкосновения пацифиста и убийцы. Примири их. И поскорее. Иначе один помешает второму исполнить свой долг и это будет стоить жизнь кому-то из дорогих тебе людей. Может даже всему твоему звену.  

– Легко сказать. А хотя... – глаза капитана какое-то время бегали по потолку, – У них же одна цель – мир. Я вижу, что будучи ратникам я достиг в этом плане намного больше, чем смог бы пацифист. Я сохранил и защитил мир в Союзе. Но мне пришлось ради этого убивать. Мои руки по плечи в крови врагов нашего народа. Я их не жалею и меня не грызет совесть. Но мне больно, когда я думаю о всех тех, кого я потерял. И пацифист этим пользуется – он вот на этих струнах играет. Он не приемлет жертвы ради мира.  

– Ты все еще ищешь конфликт в себе. Ищи диалог, – требовал отец.  

– Так... диалог... диалог-диалог... Знаю: можно договориться с врагом. Не всегда. В большинстве случаев уничтожить его, дабы выжить, – Маркус вспомнил бойню в Плачущем лесу, – Но иногда, в одном случае на сотню, врага можно принудить бросить оружие. И никто тогда больше не пострадает.  

– Ты же знаешь, что так никогда не получится. Ты дашь волю пацифисту, подвинешь своего убийцы, но это не есть диалог.  

– Тогда скажи, как духовный отец и воин в тебе-то ужились.  

– Я уже говорил: что они могут предложить тебе новому?  

– С убийцей все понятно. А вот у пацифиста... верность идеям, которые я предал в отчаянье, желание мира, которые... Видимо это оно и есть. Воину плевать на мир, война его мир, а я всегда думаю о том, что здесь, вне войны, – Маркус от сего открытия буквально просиял.  

– Замечательно. Еще много ночей они будут терзать твою душу, подобно голодным псам кусок мяса, но ты смиришься. Но тебе еще стоит кое-что сделать на пути к сему.  

– От всего что новому мне мешает отречься, – он даже не раздумывал, – Мне мешает прошлая жизнь: Жаде... Алена... Марк, – капитану стало грустно и погано на душе.  

– Прости себя за то, что случилось. Самобичевание в данном случае тебя только до костра доведет, – в ответ отцу, сын грузно выдохнул, – Ну, тогда будем вскрывать нарыв по старинке без анестетика. Первое: Жаде теперь работает на Рать, он как ты отверг идеи пацифизма признав высшей важности выживание нашего народа. Вторые: Алену ты никогда не любил или любил, но быстро разлюбил, иначе не наделал бы мне еще двух внуков.  

– Она была моей женой, – резко возразил в полный глас Маркус, – И какие еще внуки?  

– Помнишь ту рыжую бестию из третьего легиона первой Рати? У нее еще веснушки на переносице.  

Вспомнил. Ударил ладонью о лоб.  

– Да. Она от тебя понесла. А еще медсестра Сара, ну такая с косичкой черной. Всех девчонок в моей рати решил попортить?  

– Я ее любил в отличие от них.  

– И нарушил супружеские обеды. Семнадцать лет уже минуло с тех пор, как умерла твоя мать, а я до сих пор храню ей верность. Я чувствую ее тепло до сих пор, словно она как раньше прижимается к моей левой руке. А ты свою Аленку ощущаешь?  

Маркусу стало стыдно. Он и раньше думал об этом. И признавался себе в том, что не горюет он мо матери своего ребенка. Ее словно вычеркнули из истории жизни Маркуса.  

– Видимо нет. Ты любил только сына – Марка. Он конечно был инвалидом и не дожил до совершеннолетия, не говоря уже о продолжении рода, но зная нашу кровь, я всегда верил в то, что он поборет свой недуг.  

– И выходит, что меня гнетен учитель, последовавший моему примеру, женщина, которую я разлюбил и сын, которого я тоже предал забвению.  

И младший Арде хорошо все в себе понимал в этом плане. Да, Маркус, когда встретил свою будущую жену был без ума от нее. Алена была умная, интересная, не такая как все, однако не отказывала себе в удовольствии поклевать мозг. Но чем глубже Маркус погружался в их отношения, тем яснее понимал, что она живет в каком-то потустороннем, ином мире. Некоторые ее идеи пугали Маркуса сильнее, чем сны об атомном пепелище. И не успел он от нее отвязаться, как ее начало тошнить по утрам. Вскоре родился Марк. И снова Маркус получил не то, что хотел: врачи сказали, что мальчик никогда не сможет не то что ходить, а даже головой вертеть. Маркус отчаялся. Вся его жизнь. кроме карьеры, летела в бездну со скоростью света. Честь не позволяла ему бросить Аленку с младенцем. К тому же он сильно любил Марка. У него сердце каждый раз обрывалось при мысли, что надо вкалывать ребенку обезболивающее иначе он загнется от мук. Со временем, однако врачи смогли помочь Марку. Малыш даже начал ходить потихоньку. Обезболивать его более не приходилось. В три годика Марк начал говорить. Маркус был безмерно счастлив... пока Зимняя война не развеяла его надежды в пыльную смесь золы и праха.  

– А эти дети, – с опаской начал сын, – Они здоровы?  

– Абсолютно.  

– Значит дело было в ней. А ты был прав, когда называл ее слабачкой, от которой пойдут только калеки да уродцы.  

– Не самоедствуй.  

– Да... – Маркус испытал сильное облегчение и все сомнения и тревоги, что скопились за сегодня и за все дни до сегодня, вышли с первым же вздохом, – Зачем ты мучаешь животных? Дал бы уже всю миску.  

– Я их не мучаю – я учу.  

– Чему? – усмехнулся Маркус.  

Лорд – протектор последний кусочек положил на стол: волкодав сел у стола так, чтобы кот мог взобраться по мохнатой спине к оленине, а потом кот по ней же спустился и снова они разделили свою добычу.  

– Единству. Знаешь, один либей как-то сказал мне, что примирить рабочий класс и предпринимателей невозможно, что они как кошки с собаками. А теперь смотри, мой волкодав и мой кот добывают пищу и делятся друг с другом. Так же как пролетарии наши и капиталисты вместе добывают прибыль и делятся ею. Пролетарии сильны и их много, – он указал на пса, – они позволяют существовать капиталистам, но при этом, – кот получив разрешение забрался хозяину на колени, – капиталисты умны и хитры, хотя в принципе первое обусловливает второе, но не суть. Они могут выживать по отдельности. Однако проблема в том, что один из них в этом случае будет нагло еду подворовывать – эгоизм и отсутствие чувства меры. И однажды одному из них надоест, что второй ворует еду и наступит смута, – волкодав приблизился к руке протектора и тот погладил собачину по репе, – А вот смотри: они оба получают свой кусок и разделяют трапезу. Почему ты спросишь? Потому что эти двое поняли, что иногда я так даю им еду, что они только вместе ее смогут добыть. Иными словами, союз пролетариев и капиталистов возможет и более продуктивен. Он прагматически выгоден. Или мы хуже собак и кошек? Животные способы делиться и сотрудничать, а люди только сами за себя стоят? Я ненавижу людей. Ненавижу их слабости. Их потворство разврату, лени и самолюбию. Но я люблю в них возможность стать лучше, чем мы есть. Мы хуже животных. Но можем стать хотя бы равными им, если уж не лучше.  

– А ты показал свое достижение тому либею?  

– Ага: он, когда эту парочку увидел подавился.  

Протектор достал из стола нож и отрезал себе кусок черного черствого хлеба, а потом предложил нож Маркусу, но тот не хотел есть.  

– А что там за история с коронацией?  

– Домнаскому королевству нужен правитель. И мы его вместе с Империей усиленно ищем.  

– Ты, наверное, жалеешь, что у тебя всего одна дочь.  

– Я чувству намек, но без укора в твоем слоге.  

– Сперва я очень злился на тебя за то, что ты отдал свою единственную дочь замуж за императора. Но лучше так, чем еще одна война с имперцами, – протектор пристально в глубь капитала глядит, – Но все равно я тебя ненавижу.  

– А как иначе. У его императорского высочества еще молоко на губах не обсохло. Им по законам имперской церкви лишь через месяц, когда его высочеству исполнится шестнадцать, венчаются. И Маша сможет взять этого мальчишку за яйца и вертеть им как вздумает. У нее будет почти абсолютная власть. Я подарил ей считай самую огромную страну в мире, а она не довольна.  

– Ты же знаешь, что для нее предел мечтаний балет. И с чего ты взял, что она станет столь вероломной?  

– Она же из моего семени вышла. Ты вот все мои ожидания оправдал.  

– У нее все хорошо?  

Отец открыл нижний ящик стола и достал оттуда целую стопку писем: не менее сорока.  

– Это все тебе от любимой сестренки. Держи. Прочитай первое и последнее.  

Маркус в нетерпении схватил их и разорвал конверт нижний в клочья бумаги, но как только в нос проник запах сестринских духов, тот мягкий армат лаванды, руки у него задрожали. Читает запятнанное каплями письмо: "Брат я не могу здесь. Я словно в кошмаре. Я всегда так сильно любила отца, так верила в то, что в нем есть нечто хорошее – и теперь он продал меня как вещь. Меня заперли в одной из башен дворцы и не выпускают. Я бы покончила с собой, немедля и без страха, но здесь нет ни окон, ни ножниц, ни даже зеркала хоть головой об каменную стену бейся. Прошу спаси меня. Я не хочу быть ничьей женой. Умоляю Маркус вытащи меня отсюда".  

– И у тебя нигде поди не екнуло, – злобно кинул сын в отца, – Твоя дочь в ужасе, а тебе было плевать?  

– Прочитай последнее.  

Маркус этому спокойному товарищу вмазать, даже пусть бой он не выиграет, но верхнее письмо по просьбе прочел: "Дорогой брат. У меня все хорошо. Я обзавелась новой подругой графиней Светланой Рален. Она пообещала, что попросит у отца вытребовать у гвардейцев разрешение выйти мне в город. Я скучаю по своей башне. С тех пор как мне отвели новые покои, я постоянно сижу на раме своего большого окна и мечтаю осмотреть Инерсбург. Епископ Билен все так же очень добр ко мне и продолжает учить келайскому языку. Я и не думала, что он настолько сложен. Если все получится, то завтра я с графиней навещу свой будущий народ – хотя бы надень отвлекусь от приготовлений к роли императрицы. Ночью я подслушиваю, о чем, говорят мои стражники: похоже дела у армии маршала Золена совсем плохи. Смутьяны продолжают побеждать на востоке. Крестьяне и рабочие отказываются воевать и пособничают дезертирству. Думаю, что, став императрицей первое, чем я займусь, так это поговорю с партией цехов – если Золен потерпит поражение, то и их свободе придет конец. Императрица Мария из рода Арде – самой смешно, представляешь. Я знаю, что ты не получишь это письмо. И знаю отец, что гвардия переадресует их тебе. Я люблю тебя пап, хочу еще раз извиться за то, что написала ранее". И руки перестали дрожать. И вздутые вены на лбу разгладились.  

– Все еще мне в рожу дать хочешь, а сын?  

– Да как-то отлегло. Похоже моя Машенька стала настоящей стервой. Придется ей новое прозвище придумывать, а то ради шутки назову шиншиллой и все – плаха.  

– Угу. В общем у нее все хорошо. Мария оценила все возможности своего положения и даже наметила себе планы. Она сильная. Золен хоть и получил звание маршала и сейчас командует всей имперской армадой, но с бунтовщиками он совладать не может. У них много сторонников как со стороны дворян, так и простолюдинов. Ему нужен прочный политический тыл, это не могут быть наши союзники из партии цехов или клуба "Перестройки". Ему, как и имперскому народу, нужен сильный лидер.  

– Она не готово к таким извращенным играм как политика. У нее советники кроме епископа.  

– Увы. Однако это ненадолго, – Маркус вопросительно взглянул на отца, – Ты же не думаешь, что я оставлю родную кровь без поддержки.  

– Так что там с коронацией? Не рано ли о ней говорить, ведь войско халифата в Расплавленном замке, все еще держатся?  

– Расплавленный замок уже пять часов как под нашим контролем.  

Маркус оторопел от таких вестей:  

– Так как же перемирие?  

– Перемирие уловка. Мы знали, что халифы примут его, так как наши союзнички из Вольной Пархии предали нас и сняли блокаду пролива Цепей. Мендаранский флот в трех дня пути от материка Доман. Только вот в гавани Расплавленного замка их будет ждать наша рать, но они это не узнают пока артиллерия не накроет их корабли огненным дождем.  

– И отпуска я так понимаю – отвлекающий маневр.  

– Их получили те ратники, за головы которых назначена Халифатом особо крупная награда. Кстати, ты среди офицеров на первом месте. Мои поздравления сын.  

– А как же Алая луна?  

Протектор не торопился дать ответ:  

– Давай-ка пройдемся.  

***  

Нацепив шинели, отец и сын пошли на террасу дома. Проходи они к ней через зал: место для семейных посиделок. Если там и есть что-то действительно стоящее, но камин и ковер перед ним. Собственно, ласковое свечение огня в глубине камина и озаряло зал. На диване у камина под своим шерстяным платком сопела Мара. Она была уже очень глубоко во сне. Она вся так съежилось от холода, хотя пламя играло от нее на расстоянии вытянутой руки. Лорд-протектор скинул со своих плеч черную как мрак шинель и укрыл ей озябшую особу. Маркус же глянул мелком на картину, что видела над камином: семейный портрет Арде. И все же его мать Вера и Мара очень похожи.  

На просторной террасе было ох как свежо: кожа на лице немеет в раз, ибо она выходит прямо на край пика Солнца. И в тумане предстает весь Пламяград: заводы, форты, порты, районы. Город все еще озарен электрическим светом – слишком рано чтобы спать. В гавани десятки кораблей неспешно ползли по спокойным волнам пролива. В районе Рати, та где возвышается огромная крепость Первого легиона, чьи высокие стены щетинились десятками сотен пушек, парили ратные корабли: авианосцы и линкоры первой рати Союза. Говорят, один такой летающий кит их стали за пару часов уничтожил город с миллионным населением...  

– Говорят, что с Головы титана вид еще зрелищнее, а я скажу, что оттуда из-за облаков ничего не видать дальше собственного носа, – начал протектор, закуривая трубку.  

Он указал на тропинку, уходящую в небольшой лес оледеневших елей. Туда они и отправились на беседу:  

– Служанка рассказала мне о том, как ты за нее вступился.  

– Ты же меня знаешь: я люблю в обеденный перерыв совершить хождение в народ в образе благодетельного старца.  

– Тут мне кажется нечто другое. Я к тому, что раньше ты читал нотации шпане, переводил через дорогу бабушек, а тут человека покалечил.  

– Если ты намекаешь на существования у меня сильного сексуального влечения к Маре, то я не отрицаю. Не люби я твою мать, я бы уже давно повысил ее из служанки в наложницы. И не надо на меня так осуждающе смотреть мальчик. Ты в пылу похоти наделал мне правнуков.  

– Приятно осознавать. что где-то бродит продолжение тебя.  

Отец достал из кармана брюк небольшую серебряную коробочку с тахренским табаком и предложил сыну, благо тот носит в кармане свою пеньковую трубку. Табак был убойный: он рос на краю долины Смерти и в его дыхании ощущался сухой, соленый вкус скорой смерти от обезвоживания. Даже в глазах темнеет слегка при вдохе темно-серого дыма.  

– Кх-кх. Крепкая зараз... кх, – дыхание у капитана перехватило, – Так, ты хотел со мной обсудить Алую луну, – начал Маркус.  

– Я так понимаю, ты уже свободолюбцев встречал. Что ты о них думаешь?  

– Они жаждут власти. Жаждут предать огню и забвению все чего наш народ добился с таким трудом. А в Рати они видят убийц на службе жестокого тирана.  

– А что про патриотов? Про "Отцов отечества"?  

– Они желают славы. Рать для них способ ее добиться. И при этом они разжигают межрасовую рознь. Если честно, то я между ними не вижу особых различий.  

– Соглашусь. И те, и другие жаждут власти. Они подкупают народ своими опасными идеями. Свободолюбцы и "Отцы отечества" уничтожат все чего мы сумели достигнуть потом и кровью, потому что наш народ более не позволит всяким маргиналам обкрадывать себя. А им только то и надо. Со свободолюбцами проще: они тут вроде как пособничают Альянсу и как только они решатся их финансирования одно проблемой станет меньше. А вот с патриотами будет сложнее. Они ведь делают вид, что за народ, да за протектора, но при этом они просто идиоты. Скажи, ты знаешь историю Доминиона.  

– Ну... Я читал работы Давида Кюнде, однако мне кажется, что он больше сплетал в едино всякие небылицы и легенды. И все последующие труды в той динамике один хуже другого.  

– Хм, – ухмыльнулся протектор, вспоминая похоже те работы, – Это да. Но общая канва истории тебе ясна: Доминион вознамерился завоевать мир и начал самую масштабную, разрушительную и долгую военную компанию в истории.  

– Воины Доминиона сначала покорили Халифат, затем Доманское королевство, потом Келайскую Империю и остались лишь Трионский пакт и Империя Солнца. Они были многочисленны, опытны и хорошо вооружены. За двести лет войны они много раз совершали набеги на полуостров. И под конец выдохлись.  

– Их блокада Империи Солнца требовала отвлечения огромного количества сил. Завоеванные территории взорвались волной партизанской войны. И Доминион был вынужден блокаду снять, что позволила императору Маркусу из рода Волде помочь Пакту и весте они сокрушили флот Доминиона на Севере. И спустя сорок лет они загнали это разбушевавшееся чудище обратно в гнездо. Знаешь, что они там увидели?  

– Это все умалчивают. Думаю, что никто не хочет это вспоминать, потому и информации нет.  

– Как же ты прав. Когда кефроны и келаи высадились в долах Пеарии, на родине Доминиона, они зрели правду: власть Доминиона превратила свой народ в рабов. Безвольных и безмолвных. Существующих на грани голодной смерти. Все жизнь тратящих на войну. А сама власть сидела в высокой башне и ни в чем не знала недостатка. Их бы пожалеть всех, но боль двух сотен лет сделала свое дело. Воины двух Империй топили детей в реках, насиловали, а после забивали сапогами женщин, мужчин сжигали живьем, стариков на все это заставляли смотреть. Поля засыпали солью Дома обратили в пыль. Историю – в пепел. Долы Пеарии за сутки превратились в долину Смерти. Наши предки изничтожили целую расу. Были ли они правы – сложный вопрос. Но если мы встанет на эту дорожку, то нас будет ждать лишь такой конец. Мы, сын, как крысы в бочке. Мы все жрем друг-друга. И даже если останется всего один крыс, то вскоре сдохнет с голоду. Да и к тому же, создать тоталитарный лагерь легче, чем многие думаю. Всего-то и надо, что зловещий враг, бесконечная война, уничтожение знаний и искажение фактов. Легкий путь, а наш путь, вымощенный компромиссами и лишениями труден. Может потому-то мы его и выбрали.  

– Но мы все равно остаемся в бочке с другими крысами. Как думаешь, что там? – взирая мечтательно на звезды, спросил сын.  

– Там бессмертие нас ждет.  

– Благо наши патриоты не могут из нас Доминион сотворить.  

– Но усиленно пытаются. Это сейчас они помоями парламент обливают, хотя решениями о области ратного дела заведую я и совет ближайших. Но вскоре они начнут вести конкретную подрывную деятельность. Опыт у них в сим, к сожалению, есть.  

– О чем ты?  

Лорд-протектор остановился посреди леса. Он вытряхнул дымящиеся ошметки табака из свой трубки и говорит Маркусу:  

– Я всегда знал, что имперцы не простят нам захват герцогства Ваалена, то есть Ломандию. Когда мы с советом планировали кампанию против Халифата мы не могли забыть с кем мы соседствуем. Это было декаду назад. Мы создали план, который позволил бы нам силами одной лишь рати задушить имперское наступление в Ломанском регионе.  

Маркус внимательно впитывал его слова и внутри капитана проснулось неприятное чувство, которое обычно напоминает о себе перед очередной западней.  

– Бастион на перевале Трех тысяч – это только вишенка на торте, как говорят келаи. Сам хребет превратился нашими стараниями в настоящую крепость: тысячи тоннелей и пещер, мины и бомбы, потайные артиллерийские установки. Сам же бастион мы заминировали – даже если враг его возьмет, то ему конец, а взрывная волна спровоцирует обрушение ближайших гор и перевал будет утерян навеки.  

– Так почему не сработало?  

– Потому что нас предали.  

Маркуса как из ведра по спине холодной водой окатило. Он даже услышал звук собственного сердца.  

– Вопрос о том, почему все получилось так, как получилось мучил и меня. Но после перемирия бюро тайн получило все документы гвардии империи по этому делу – собственно это было одно из условий мира. Оказывает кто-то разложил перед имперцами все наши козыри: потайные тоннели в горах, заминированные тропы, расположение артиллерии, пещеры защитников бастиона – все было у них. Имперских армии было две. Первая застала врасплох вторую Рать на плато. Вторая захватила бастион и двинулась на Ренхальм. Командующий бастионом держал бастион несколько часов всего с тремя тысячами против двадцати. Потом похоже что-то пошло не так. Ворота не были разломаны. А командующего убили ударом сзади. Все записи переговоров по рации со штабом самообороны уничтожены. Сигнал о вторжении никто не получал. Вторую Рать заглушили, как потом оказалось наша же глушил то была. И узнали мы о том, что началась война, когда враг осадил Ренхальм.  

– Так нас предали.  

– Именно.  

– Кто?  

– Мы не знаем. Но так хорошо об обороне осведомлены были всего несколько высокопоставленных чинов. Путем исключения я выявил самого вероятного претендента на свидание с виселицей.  

– И кого же?  

– Директора бюро тайн – Николая Млоде.  

Капитан Арде сломал от злобы мундштук своей трубки.  

– Вижу тебе знакомо это имя. Я знаю, что все твои попытки добраться до главы анархистов из Алой луны он пресекал на корню. Сулил твоему звену смертоубийственные задания и вообще питали вы друг к другу сильную неприязнь.  

– Я его убью, – прорычал Маркус себе под нос, а после посмотрел отцу в глаза прямо, – Я вздерну этого подонка.  

– У нас нет доказательств, к тому же корни предательства могут идти очень глубоко в нашу систему. Я опасаюсь того, что так называемые "Отцы отечества" лишь видимая часть более крупной организации, устроившей нам войну с Империей тем самым подталкивая нас на путь Доминиона. И есть вероятность. что тоже самое они делают сейчас в нашем конфликте с Альянсом. И если я арестую Млоде, то они со страху устроят там войну.  

– Так что же мне делать?  

– Организация "Алая луна" была группой поклонников одноименной кометы, упавшей на севере Империи столетия назад. Они грезят об полном уничтожении всего живого, но с помощью усыпляющего рубина, а не традиционных методов типа меча и пистолета. Те, с кем ты столкнулся в Доманском королевстве только называют себя Алой луной, но на самом деле ей не являются. Наши союзники в Альянсе передали мне данные, согласно которым новую Алую луну создала Либейская Республика в рамках программы сдерживания Союза. Сами они от нее страдают уже не первое столетие. Конечно наши Союзники тем самым мечтают нас еще более стравить с их метрополией, но это так и останется их мечтами. Усилив наш шпионский контингент в Либейской республике, мы смогли найти одну личность, с которой ты неоднократно сталкивался ранее в ходе освобождения королевства. Он себя называет Пол.  

– Один из полевых командиров Алой луны. Жесткой и при этом расчетливый. Очень умен. Сильный маг. И мой закадычный враг. Так он сейчас в Республике?  

– Да. Похоже он курирует первый магический институт, который открылся со времен девяти башен.  

– Учреждение закрытого типа?  

– Разумеется. К тому же туда часто наведаются военачальники Альянса, а значит, чтобы там не готовилось, оно готовится для нас.  

– Как он связан с Млоде? И почему его не взяли?  

– Подрыв городских ворот Ренхальма совершили не имперцы. Ратники собирались подорвать мост, но их со взрывчаткой перехватили во вратах неизвестные личности – на их рукавах был нашит красный круг. Не взяли же мы его, потому что если Алая луна и Млоде работают вместе, то он может предупредить Пола, и мы его потеряем. Собственно, агент тот подчиняется мне лично. Агент сам бы его взял, но охрана у Пола серьезная. И Млоде не знает, что мы знаем.  

– Ты хочешь, чтобы я взял Пола верно?  

В глазах отца читалось согласие. Капитан не колебался:  

– Мне нужно будет снаряжение и информация.  

– Не спеши. Начнем с того, что ты будешь действовать на территории потенциального врага, который выставил весь свой флот у наших границ. Один неверный шаг – война. Не исключено, что именно этого и ждут предатели.  

– И что ты предлагаешь?  

– Мы внесем тебя в список смертников. Как только ты покинешь родные земли мы объявим тебя врагом государства, предателем, дезертиром и посулим награду и благодарность народа Союза за твое устранение. Твой прах не развеют над Громовым утесом. Твое имя вычеркнут отовсюду. Ты станешь позором нашего народа.  

Маркус глубоко задышал. Он начал расхаживать как зверь в клетке. Безысходность ситуации его изводила. Покончить с предателем, отомстить за смерть родных и друзей и при этом стать изгоем или же остаться героем в глазах предков и народа. Пол уже намекал ему, что враг ближе, чем думает капитан. Нет – он точно знает, кто стоит за началом Зимней войны. Может это не Млоде, но он точно есть. И сейчас этот кто-то готовится вылить цистерну масла в огонь вражду Союза и Альянса. Альянс – самая сильная и технологически развитая держава в мире, но Союз ее сильно попирает. У одной Либейской республике стоят в боеготовности четыре армии, а сколько у остальных стран Альянса и считать дурно. Союз если даже и переживет эту войну, то уж точно потеряет себя и все свои достижения... и свой путь.  

– Если охрана серьезная, то мне нужны будут люди. Мое звено. Что с ними будет?  

– Пусть скажут, что ты обманом принудил сотрудничать в своем преступном замысле. В список смертников их не будет. Если все сделаешь, то мы их в штрафную линию поставим только и всего. Их честь и имя не будут запятнаны.  

– Никаких штрафных линий, – у протектора вздернулась бровь, – Они меня убьют и искупят тем свою вину пред родиной.  

– Но ты должен будешь действительно умереть или очень талантливо сыграть, чтобы поверили не только мы, но и Альянс, а главное самая его лидер – Республика Либейкая.  

– Значит умру взаправду.  

– Тогда слушай: твой легионер Теор Захаж празднует свадьбу в городке Менхад и все твои бойцы сейчас там. Ты должен сесть на первый же паром до материка и как можно быстрее добраться до них, пока они не отправились обратно в Рать. Хватает их. Едите в порт Тенхольм. Под причалом номер четыре вас будет ждать лодка и все ваше снаряжение плюс карты и инструкции. По ним доберетесь до побережья Альянса минуя патрульные суда и флотилии либеев. В указанном месте вас встретит агент. Запомнил?  

Маркус молча кивал в согласие. Тут отец неожиданно хватил его за плечо и говорит:  

– Помни вот еще что: от тебя отныне зависит будущее всего нашего народа. Я не сомневаюсь, что ты сделаешь все, что сможешь или умрешь. Ты еще молод, но уже можешь быть легатом легиона. Я знаю ты не подведешь ни мое доверие, ни Союз. Приведи к нам Пола, и мы наведем порядок.  

– Да.  

– Боишься?  

– Руки трясутся.  

– Хорошо. Значит мозги у тебя есть.  

– Ты знал, что я соглашусь?  

– Я знал, что ты не бросишь родину в трудный час.  

Протектор убрал руку, но ее тяжелый след все так же чувствовался:  

– Я в свою очередь продолжу капать здесь, в столице. Отстраню Млоде и его ближайшее окружение от дел с Альянсом потихоньку, благо агнетов у меня полно не только в заморских землях. Советую тебе выспаться. Более такой роскоши у тебя не будет.  

– Тогда я пойду.  

– Иди, я еще погуляю перед сном.  

И только Маркус сделал пару шагов, как за спиной послышалось:  

– Сын, – Маркус обернулся, – Убей в себе человека. Только тогда ты сможешь сделать сверх себя.  

***  

Предстоящее задание не давало Маркусу покоя. Он не мог заснуть, а потому спустился в зал погреться у камина: у огня к тому же лучше думается.  

Если все что рассказал отец правда, то выходит внутри командования Рати разлад серьезный между миротворцами и милитаристами. А разве не так? Млоде и Лиде разве тому не доказательства? Млоде сам много раз говорил генералу второй Рати о том, что лорд-протектор ошибся, оставив Империю келаев жить... М-да: отпуск удался на славу.  

Даже если нет никакого заговора внутри, но ведь кто-то же сдал тот бастион. Кто-то ведь убил его командующего. Пол как-то сказал: "Я видел тебя, когда ты был еще слаб". Не уж-то он имел ввиду Ренхальм? А еще говорят, что когда складывается мозаика, то это прямо приятно. Беда как раз в том, что у Маркуса спасибо лорду-протектору она и сложилась в ужасную картину. Лучше бы и дальше была невнятной горкой кусочков.  

Пол – фанатик и его необходимо изловить. Если Альянс пользуется его знаниями, что вероятно, ведь у империалистов вообще нет ни совести, ни чести, то стоит ждать худшего.  

– Вам не спится товарищ капитан? – сонным голоском отвлекла его Мара, спящая на диване.  

– Я, было, забыл про вас.  

– Как ваш разговор с отцом?  

– Хорошо спасибо.  

– А он случаем обо мне не упоминал? – робко поинтересовалась она.  

– Да и говорил только хорошее.  

– Что, например? – улыбнулась собеседница и зардела.  

– Что вы хорошая служанка.  

– А вы лгун и зануда, – надулась Мара.  

Маркус усмехнулся. Он присел на краешек дивана.  

– Я начинаю понимать, почему вы ему приглянулась.  

– Он хороший человек. Может не добряк как вы, но заботливый.  

– С чего ты взяла что я добряк?  

– Ни с чего. Просто знаю.  

– Я ведь девушка людей убиваю.  

– Вы судите о себе так же, как и все.  

– В смысле?  

– Это, наверное, тяжко, когда все видят в тебе только солдата. Быть для всех пепельной шинелью, – она взяла его огрубевшую покусанную жаром винтовки руку и положила на свою шелковую щечку, – А вы ведь ни шинель, ни меч, ни средство для решения всяких... не знаю, проблем. Вы – человек. Вы – мужчина. Красивый мужчина. Статный. Сильный. С уверенным взглядом. Теплыми маленькими серыми глазами. Неопрятно остриженной бородой, словно вы ножом бреетесь. С обрезанными золотистыми волосами. Со своими мечтами. Желаниями.  

Маркус шершавыми подушечками пальцев чувствовал ее горячее после сна дыхание. Что касается его желаний, то их содержание лучше уж оставить за кадром.  

– И чего же я хочу?  

– Это простой вопрос, – она засмеялась, – Сейчас явно меня хочешь. А так, как и все – спокойствия, мира, крышу над головой. семью.  

– Я отдаю свою жизнь ради того, чтобы мир, дом и семья были у других, – он отдернул руку и уставился в камин.  

– И вам печально?  

– Иногда.  

– Я в детстве любила одну книжку. В ней главный герой приходит в идеальный город. В нем все счастливы и все довольны. Но однажды он узнает, что все это оплачивается страданиями маленького мальчика в клетке. И чем больше он страдает, тем счастливее город. Мне стало так грустно. Глядя на вашего отца, я понимаю, что во благо народа кто-то должен страдать. И наш народ, как и те горожане и рассказа, знают, что он отдал ради нашего благополучия. Как и вы. И сотни тысяч мужчин и женщин ушедших в авангард.  

– Мой наставник говорил мне, что ратники авангарда не просто воины. Мы – те, кто готов отдать свои жизни, ради народа и державы. Мы только начали возрождать нашу культуру. Сейчас мы воины, которые в не воин пашут землю и строят дороги, окупая себя. Но когда-то мы занимались дипломатией, наукой, просвещением и много чем еще.  

– Может вы вернете авангарду лоск?  

– Возможно, когда не смогу держать более щит под тяжестью прожитых лет.  

Он взглянул на Мару: она уже снова проваливалась в сон сквозь его слова.  

– Вы не против если я посижу с вами?  

– Нет.  

Маркус провожал долгий день переглядыванием с камином. Он не понимал, почему ему так вдруг захотелось побыть с этой смелой на язык барышней. Может она напоминала ему сестру Машку? Или маму? В любом случае ему было приятно ее внимание. Эта незнакомка смогла заглянуть вглубь шинели и найти там того мальчика, который страдает ради счастья города.  

 

| 179 | оценок нет 05:41 13.02.2017

Комментарии

Elvira_voznesenskaia10:57 05.01.2019
Комментарий удален

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2019