000000000

Их было двое — и этим всё сказано. Она — утро, начавшееся с дрожи в стрекозиных крыльях, с росистой, ещё не тронутой сапогом травы. Он — вечер, густой и липкий, как варенье из тёмных ягод, с загнанным внутрь громом. Она распускалась, как белая сирень, не знающая о заморозках; он сжимался в кулак, в котором пряталась молния. И всё же, когда они стояли рядом — плечо к плечу, ресница к реснице — ты не мог сказать, где кончается её свет и начинается его тень.  

Её голос переливался ручьями, журчал, обещая вечное лето. Она говорила: «Смотри, как облака плывут — будто лебеди в молоке». Он молчал. Но в его молчании звенела сталь, и это был не страх, а усталость камня, который видел, как реки меняют русла. Он думал: «Облака — это просто вода, которая хочет упасть обратно». Она смеялась, и смех её рассыпался по земле золотыми монетами. Он улыбался уголками губ, и улыбка эта была трещиной в граните.  

Она любила персики за их бархатистую шкуру и сладость, которую можно надкусить. Ей казалось, что внутри каждого плода спрятано солнце. Он выбирал хлеб — чёрный, грубый, с коркой, которая пахнет печью и потом. «Зачем ты ешь это? » — спрашивала она, морща нос. «Потому что это правда», — отвечал он. И в этой правде была горечь полыни, а в её персиках — обманчивая сладость мира.  

Они шли по одному мосту. Она считала перила, гладила их шершавую поверхность и думала: «Каждое — чья-то рука». Он смотрел вниз, в чёрную воду, и видел там отражение города, который уже утонул. «Ты всегда ищешь дно», — говорила она. «А ты всегда смотришь на небо», — отвечал он, и в его голосе не было упрёка, только констатация вечной, как гравитация, разницы.  

Их поцелуи были разными. Её — как первый снег, лёгкий, невесомый, пахнущий яблоками. Его — как удар колокола, глубокий, гулкий, после которого воздух долго дрожит. Она целовала, чтобы подарить. Он — чтобы удержать. Но однажды ночью, когда звёзды, казалось, проткнули небо насквозь и из дыр сочился серебряный свет, их губы встретились, и время споткнулось.  

Она проснулась в его руках, и её волосы спутались с его жёсткой щетиной. За окном шёл дождь — не ливень, а мелкая, въедливая морось, которая просачивается в каждую щель. Она спросила: «Ты боишься, что я растаю? » Он прижал её крепче: «Я боюсь, что ты улетишь». И в этом мгновении они стали одним существом — двуликим, как Янус, — смотрящим и в прошлое, и в будущее.  

Его сердце билось в её ритме, но струны его души были натянуты так туго, что звенели надрывно, как старый рояль. Она чувствовала эту дрожь и накрывала её ладонью, пытаясь успокоить. «Послушай, — шептала она. — Мы — не два разных берега. Мы — одна река, которая течёт по двум руслам. Ты — глубина, я — гладь. Но вода одна».  

Он долго молчал, перекатывая на языке это её «одна». А потом взял её руку и положил себе на грудь, туда, где под рёбрами прятался тот самый гром. «Слышишь? » — спросил он. Она слышала. Там, внутри, колотилось не сердце, а кузнечный молот, выковывающий из боли любовь. Она заплакала, и её слёзы были солёными, как море, на берегу которого они никогда не были вместе.  

И тогда он впервые за долгое время поцеловал её не как удар колокола, а как листопад — медленно, роняя один лист за другим, пока под ногами не зашуршало золото. Она замерла. Потому что поняла: эти такие разные, а теперь — такие похожие.  

Она вышла из дома под дождь, подставив лицо небу. Он остался в тени, наблюдая за ней из окна. Стёкла запотели, и её фигура расплылась, стала призрачной. «Ты уйдёшь? » — шепнул он, зная, что не получит ответа. Но она обернулась, и губы её сложились в слово, которое он прочитал без звука: «Мы уже ушли».  

Они не расставались. Они просто перестали существовать по отдельности. Она стала его тенью — той, что он отбрасывает в полдень, острой и чёрной. Он стал её светом — тем, что зажигается в сумерках, тревожным и манящим. Теперь, когда она смеялась, в смехе её слышался звон стали. А когда он молчал, в тишине распускалась сирень.  

Вот так и живут. Она — его утро, начавшееся с дрожи. Он — её вечер, где затихает гром. И больше не надо спрашивать, кто из них кто. Потому что это одна и та же песня — на разных струнах, но в унисон. И поэма эта никогда не закончится, потому что у любви нет финала. Есть только вечное «снова».