Холодный чай

Мир за окном давно перестал быть живым. Андрей сидел на полу кухни, поджав колени к груди, и сжимал в руках ту самую пачку чая с чабрецом. Это была последняя вещь, связывавшая его с «до». Он машинально поднёс её к лицу — внутри шуршали сухие крошки: пусто. Две заварки он уже вытряхнул в кружку час назад и выпил эту жидкую, горькую воду, закрыв глаза, представляя, что это обычное утро.  

Окна выходили в серый, выцветший двор. Вместо привычного шума машин — шарканье сотен ног по асфальту и этот низкий, утробный хрип, от которого сводило зубы. Там, внизу, они бродили безостановочно, как заводные куклы, натыкаясь друг на друга и стряхивая с плеч чужую запёкшуюся кровь.  

Андрей знал, что они уже в подъезде. Час назад он слышал, как захрустела лестничная площадка третьего этажа под их тяжелыми, нескоординированными шагами. Теперь топот затих — значит, они сгрудились у его двери. Той самой двери, которую он забаррикадировал старым комодом из прихожей. Дверь вздрагивала глухо, методично: удар… удар… удар.  

Он не боялся смерти. Или боялся, но уже настолько устал, что перестал это различать. Он просто не хотел становиться одним из них. Ему казалось, что если он превратится в это мясо, ведомое голодом, то предаст всё, что было в нём человеком. Он хотел уйти, сохранив в лёгких запах трав, а не гнили.  

Когда щепа полетела внутрь и первая серая рука с обломанными ногтями просунулась в пролом, Андрей медленно встал. Ноги затекли от долгого сидения, но он не торопился. На столе лежал туристический нож — он посмотрел на него, но не взял. Нож — это борьба, это злость, это животный страх. Он просто хотел дойти до окна, распахнуть его и увидеть настоящее небо. Не этот низкий потолок кухни с пожелтевшей побелкой, а небо — живое, пусть даже затянутое облаками.  

Он сделал два шага.  

— Идите к чёрту, — прошептал он, когда дверь рухнула окончательно.  

Их было трое. Они втекли в маленькую кухню как жидкая грязь. Сначала тот, в порванном офисном костюме с пустым глазом. За ним — женщина в разодранной ночной рубашке, её челюсть неестественно отвисала. Третий остался в дверях, перекрывая выход.  

Андрея прижали к раковине. Ледяной холод эмали впился в поясницу. Тварь в лохмотьях костюма вцепилась ему в предплечье. Боль пришла мгновенно — не острая, а какая-то глубокая, сводящая мышцы судорогой. Он закричал, чувствуя, как челюсти смыкаются на плотной ткани его старого армейского пальто, как дикое давление дробит надежду. Пальцы второй твари скользнули по горлу, оставляя на коже царапины.  

Он зажмурился, ожидая тошнотворного момента, когда слюна заразы смешается с его кровью. Он представил, как мир померкнет, как сознание погаснет, как тупой, навязчивый Голод заменит все мысли. Он обмяк, позволяя им повалить себя на пол. В тот же миг тело пронзил треск — собственный локоть вывернулся, ударившись о кафель.  

Рассматривая в последнюю секунду белый потолок, Андрей заметил краем глаза, как офисный мертвец дёрнул головой и… странно, быстро потерял к нему интерес. Всё поплыло. Он провалился в темноту, на самое дно, где ещё не было боли.  

–--  

Эпилог  

Спустя два часа в квартире стало тихо. В щель под разбитой дверью дул ледяной сквозняк, шевеля сухие чаинки на полу. Существа потеряли интерес к неподвижному телу ещё тогда, когда Андрей перестал кричать и дёргаться. Они потоптались на кухне, опрокинули стул, сунули морды в мусорное ведро, а затем, повинуясь неведомому инстинкту, уплелись дальше в поисках живого тепла. Их шаги растаяли в лестничном пролёте.  

Андрей открыл глаза.  

Первое, что он увидел — это пыльный луч света, пробивающийся из окна. Он был жив. Сознание — пугающе ясным. Никакой лихорадки, никакой ватной тяжести в голове, никакого иррационального Голода. Только тупая пульсация в ушибленном локте и жуткая, ледяная тишина.  

Он осторожно приподнял голову и посмотрел на левое предплечье. Рукав пальто был изжёван, залит вязкой, дурно пахнущей слюной, насквозь промок от неё. Сердце пропустило удар. Но… кожи он не чувствовал. Только тупое давление синяка. Дрожащими пальцами он расстегнул пуговицы и завернул рукав.  

Кожа была цела. Лишь багровый кровоподтёк в форме идеального полукруга расплывался по мышце. Ссадины — и ни одного прокола. Ни одной ранки.  

Андрей сел, опираясь спиной о холодную плиту. Рядом на полу, среди мусора, осколков чашки и рассыпанного чая, валялся предмет. Маленький, грязный, неестественно розовый в этом сером мире. Он протянул руку.  

Это была вставная челюсть — дешёвая, старая конструкция из пластмассы и металлических крючков. Половина зубов отсутствовала, оставшиеся были сточены. Та самая челюсть, которая вылетела изо рта «офисного» мертвеца в тот самый момент, когда он сжал свои дёсны на руке Андрея. Старый, плохо закреплённый протез просто не смог пробить плотное сукно армейского пальто. Он скользнул по ткани, сдавил, но не прокусил. А без прокола яд не попал в кровь.  

Андрей сжимал эту розовую пластмассу в кулаке и смотрел на неё. Он не знал, смеяться ему или выть. Спасение пришло в виде зубов какого-то покойника, который при жизни, возможно, стеснялся вынимать вставную челюсть на людях. Спасение было нелепым, грязным и случайным.  

Он остался один. Абсолютно один в бетонной коробке, где тишину нарушали только его собственное дыхание и далёкий, едва слышный хрип из-под двери.  

Он поднял глаза на рассыпанный по полу чабрец. Запах травы уже выветрился, смешавшись с запахом крови, плесени и чужой слюны. Это было самое горькое спасение в мире. Смерть отказалась принять его в свои объятия, оставив доживать в мире, которого больше нет. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как шершавые пальцы дрожат. И прошептал в пустоту:  

— Ну и что мне теперь с этим делать?