Цветок моей единственной зари

Однажды в самом обычном городке с небольшим населением, но большим солнечным проливом, проходящим сквозь все окна домов, вместе с солнцем просыпался мужчина. И был он героем нашей истории, ни богатства не имел, ни бедность его не жаловала, но одно знать любил: на девок местных засматриваться, и описывал он их как дам расчудесных и как цветы, что сорвать можно было. Видимо, за это то его и прозвали Шуля Рвунок.  

Девушки в его глазах были разные. Одна вот кожа, что из шоколада слеплена, сладкая, словно мёд красой своей измывается, а вкусом своим не делится. Недотрогой была. А как кто схватит за бёдра, так сразу же по лбу и к лекарям отправляла. Удар был у неё сильный, что быка свалит на ходу. Да, очаг семейный сдержит на плаву. – Амариллис, не иначе, – Сказал мужчина, сидящий на лавке, видя, как женщина кулаки отряхивала от зубов бесстыдника уличного.  

А вот проходила девушка зонтиком, прикрывая кожу свою белоснежную. Хитрая была дама, посмотришь, что краса неземная, а как вглядываться будешь, змея ненасытная. Чешуя белая распадается и по ушам что женским, что мужским льется. Льстивой была, что красотой своей бесподобной прилюдно пользовалась. – Что же это? Львиный зёв получается, – Вновь заулыбался Шуля и продолжал наблюдать за красками разными, что художник бережно по улицам растягивал.  

Шуля был весьма красноречив в своих высказываниях и часто давал волю фантазиям, но были и дамы куда более фантастичнее его мыслей, как, например, молодая и очень активная леди, что ловила все веснушки своими щеками, а детей опаляла пламенем ветвистых локонов. – И откуда у неё вечно столько энергии, – Поинтересовался вслух Шуля, бегает и прыгает с детьми, стирает, убирает, готовит прямо спектр чудо-женщины, что если была готова не на всё, то точно на многое. И когда она пропала из виду, мужчина, чей взор ласково наблюдал за её деловой натурой, Шуля пришёл к одному единственному выводу. – Гербера цветок не романтичных кровей, однако как искра подходит этой даме и её трудолюбию, неиссякаемому…  

Насчёт дамы можно было и описать женщину на балконе одного здания, стоявшего напротив Шули. Она элегантно вытягивала свои ноги за перила, переваливая чернильной сеткой, обтягивающей её пятки чулков, а сама как статная особа, источала мглистый след из своей трубки и пила терпкий, как и она сама, кофейный напиток. Взгляды с ней не соприкасались, а она жила в своём собственном мире, не замечая людских глаз, что попросту не могли оторваться от её изысканного превосходство во всех тонкостях женской красоты. – Вы столь чарующе, что мне не хватит слов описать ваш идеал. И пусть за меня это сделают цветы, а именно Астры, как прекрасные звезды без доли излишек в ночной пелене ваших волос.  

Но Шуля хоть и страстным был, и мысли его метили в самое сердце, но красотой в его глазах не были обделены женщины, чья молодость хоть и увядала, но была вечна в словах и чувствах. Мудрость их как бездонная чаша, наполненная долголетним опытом. И одна из таких женщин как раз и проходила мимо Шули. Её серебристый снег в оковах золотистых полей извивался на ветру, а каждое движение смаковалась, словно исчезало в мгновениях. Женщине было некуда спешить, она ласково смотрела на солнце, а улыбка, проходящая по лицу, застывала в приятном сочетании закрытых глаз. – Лотос, невольно сказал Шуля, цветок, чья мудрость безукоризненна, а чистота исчезает в мгновении вечности…  

Иногда Рвунок отдавался этому романтизму слишком долго, что, не замечая, как яркий горизонт машет последним светом нежных лучей, оставался до самого вечера. Он лежал на лавочке, встряхивая ногами и опираясь об её край, задумчиво смотрел на прекрасных женщин, от молодых до в возрасте, кичливых или простодушных. Все они были разные, но красота их была едина, так и девушка ночью под самыми звёздами шастала. Ничего злостного не мыслила, а наоборот, котёнка спасала, что бедный взмаливался своим кошачьим голоском, а ладонь к нему замусоленная с рыбкой тянулась, взгляд ласковый у девушки той был, что наглядеться невозможно. Щёчки пухлые, подрумянились от холода, а взгляд мягкий, таял мужчина от него и цветком её красоту именовал. – Георгины, цветок, что символизируют саму доброту, мягкость характера и нежность души…  

Провёл он так весь день, сидя на лавочке, расписывая бесподобных женщин. Их много, и все они красивы собой. Они, как необъятное поле цветов, распускают лепестки по ветру манящими глазами, танцующими на ветру волосами, яркой, что тёплое солнце, улыбкой. Они побуждают дорожить ими, несмотря ни на что.  

А как день следом другой сменял, Шуля тот встал, да отряхнулся, потянулся к ромашкам, что из-под лавочки свои лепестки вытягивали, и подошёл к девушке, которая день за днём глаз его более цепляла. Обычная была, но в то же время имела свою загадку, искренне смеялась, что смех заразительный на округу расходился, и сама как нимфа, за леса убегала, видно, скрывалась от суеты городской, прятала нежность свою хрустальную.  

– Это вам миледи, – Сказал Шуля, протянув малый букет из ромашек, а та дева, расчудесная, слегка надорвав один из лепестков белоснежных, ласково улыбнулась ему и сказала. – Любит...