Лабиринт предательств

Утро в Денериме распускалось подобно пышному, но ядовитому цветку. Свет был слишком ярким, почти агрессивным, он безжалостно просачивался сквозь щели тяжелых портьер в поместье Эамона. Звонкое, до боли беззаботное чириканье птиц казалось издевкой над той бурей, что клокотала в груди Аноры, а мерный, тяжелый стук кузнечного молота вдалеке отдавался в ее висках пульсирующей болью, словно кто-то заколачивал гвозди в гроб ее прежней, понятной жизни.  

Предчувствие беды не просто витало в воздухе — оно оседало на коже липким налетом, пряталось в чересчур услужливых улыбках слуг и затихало в углах коридоров при ее приближении.  

Анора сидела на жестком табурете, выпрямив спину так, будто в ее позвоночник вплавили стальной стержень. Щетка в руках служанки ритмично, усыпляюще мягко скользила по волосам, приглаживая золотистые кудри, которые тяжелым, шелковистым водопадом стекали на глубокую синеву бархатного платья. Королева впилась взглядом в свое отражение. Зеркало бесстрастно демонстрировало ей безупречную маску: тот же гордый разворот подбородка, тот же холодный, как застывшая слюда, блеск глаз.  

Но внутри... внутри всё было изломано. Ноющая, тягучая боль внизу живота пульсировала в такт сердцу, и эта реальность была страшнее любого кошмара. Это не было сном. Это не было игрой измученного воображения.  

Она, дочь великого Логейна Мак-Тира, женщина, рожденная править и повелевать, не могла найти в себе нужных слов, чтобы определить тяжесть своего падения. Ее соблазнил эльф. Ксанелль. Существо, чье место — в тени эльфинажа или в пыльных углах кухни, деталь интерьера, лишенная права голоса.  

«Откуда он взялся в моей жизни? » — эта мысль садняла, как открытая рана. Олинн Сурана была другой, она несла в себе ту аристократическую мощь, которая заставляла забывать о форме ее ушей. Но Ксанелль...  

Анора вспомнила, как вступала с ним в разговоры, оправдывая это необходимостью — бегством от отца, изучением окружения Олинн. Магесса собрала вокруг себя поистине гремучую смесь: безрогий кунари со связями на севере, за которыми стоило бы пошпионить, чтобы переиграть отца в его тевинтерских интригах; Зевран и Лелиана, чьи таланты убийцы и бардессы были бы бесценным инструментом в большой игре.  

Но правда была куда грязнее политической выгоды. Глядя на себя в зеркало, Анора чувствовала, как по телу разливается жар стыда, смешанный с пугающим пробуждением.  

«Он не взял тебя силой, Анора. Ты сама открыла эту дверь», — прошептал внутренний голос, едкий и точный.  

Ей казалось, что она осквернена, и в то же время она чувствовала себя живой. Возможно, она просто до крика устала от слабости? От Кайлана, который давно забыл дорогу в ее спальню, предпочитая сказки о героях живой женщине? От мужчин, которые либо дрожали перед ней, либо видели в ней только корону?  

А Ксанелль... в его дерзости была первобытная, пугающая сила. Он не боялся. Он смотрел на нее не как на королеву, а как на добычу, и это хищное внимание заставило ее кровь закипеть.  

Внезапно перед глазами возник образ отца. Воображение, ставшее в это утро особенно изощренным, нарисовало Логейна: его взгляд, полный такой ледяной, мертвенной жестокости, что от него замерзает дыхание. Она почти услышала хищный, металлический шелест вынимаемого из ножен меча. Ей почудилось, как сталь с чавкающим звуком входит в живот эльфа, как по полу расплывается темное пятно...  

Анора невольно вздрогнула, и ее пальцы до белизны впились в ткань платья.  

— Ваше Величество, всё в порядке? — голос служанки прозвучал как всплеск холодной воды.  

Королева медленно моргнула, возвращаясь из кровавого видения в тишину спальни. Она поймала испуганный взгляд девушки и мгновенно набросила на себя ледяную маску спокойствия.  

— Эрлина, — собственный голос показался Аноре чужим, слишком сухим, словно надтреснутый лед.  

— Да, Ваше Величество? — служанка замерла, почуяв перемену в тоне хозяйки.  

— Сходи купи мне жемчужный браслет, — Анора не оборачивалась, продолжая сканировать толпу. — И проверь «Покусанный дворянин». И эльфинаж.  

Это был приказ-шифр. Поиск зацепок, поиск связей и, возможно, поиск того, кто лишил её покоя. Поднявшись, королева направилась в столовую, шурша тяжелым шелком юбок. Внизу, в просторной зале, залитой солнечным светом, завтрак превратился в немую дуэль. Посреди изобилия блюд — серебряных подносов с копченым окороком, ваз с фруктами и кувшинов с вином — эрлесса Изольда восседала в тягостном одиночестве. В лучах солнца, играющих на её изысканном наряде, она выглядела почти невинной, если бы не лихорадочный блеск в глазах.  

— Доброе утро, — голос Аноры прозвучал как удар хлыста по натянутому нерву.  

Королева присела напротив, и Изольда почувствовала себя мелким грызуном под взглядом сокола. Анора принялась за вареные яйца, и звук трескающейся скорлупы отозвался в голове эрлессы грохотом обваливающихся стен.  

Стоит Логейну или его дочери шепнуть слово — и храмовники заберут её дитя в Круг навсегда. При упоминании Коннора сердце Изольды совершило болезненный кувырок и, кажется, застряло где-то в горле, мешая дышать. В глазах потемнело. Ей почудилось, что за спиной Аноры выросли тени храмовников в тяжелых латах, уже протягивающих руки к её мальчику.  

«Маг. Мой сын — маг», — эта мысль жгла её изнутри сильнее, чем раскаленное железо. Она видела перед собой не тарелку с фруктами, а холодные казематы Башни Круга, где Коннора запрут навсегда, лишив имени и будущего. Или, что еще страшнее — Усмирение. Пустой, стеклянный взгляд сына, из которого вытравили саму жизнь. Магия — это клеймо, которое не смыть даже титулом. В столовой поместья Эамона пахло свежевыпеченным хлебом и крепким чаем, но для Изольды этот аромат мешался с запахом лириума и тлена, который всё еще преследовал её в кошмарах после событий в Редклиффе. Солнечные лучи, бившие в окна, казались ей слишком яркими, почти обвиняющими — они выставляли напоказ каждую морщинку на её лице, каждую каплю пота, выступившую над верхней губой.  

— У него всё хорошо, — Изольда отпила большой глоток горячего чая, обжигая губы, лишь бы скрыть дрожь в руках. — А как насчет вашего отца?  

Она смотрела на Анору, и внутри неё всё кричало: «Уходи! Оставь нас в покое! Ты и твой отец — вы оба чудовища! »  

Лицо королевы застыло, и в этом каменном спокойствии Изольда прочитала свой приговор. Насмешка в глазах Аноры была тихой и беспощадной. Она словно видела Изольду насквозь — всю её ложь, все её попытки спрятать сына от Церкви.  

— У нас нет ни Олинн, ни Алистера... — Изольда подалась вперед, её голос сорвался на хриплый шепот, а пальцы впились в скатерть, сминая дорогую ткань. — Ни единого доказательства его предательства! Собрание земель уже послезавтра, Анора! Если мы проиграем, он не оставит в живых никого, кто шел против него. Мой сын... он же просто ребенок!  

В этот миг Изольда была готова упасть на колени, молить, торговаться — сделать что угодно, лишь бы отвести удар от Коннора. Её страх был почти осязаемым, он висел в воздухе тяжелым, душным облаком.  

Изольда осталась сидеть, глядя на свою нетронутую еду. Кусок хлеба казался ей пеплом. Она понимала, что находится в центре паутины, где каждое движение только сильнее затягивает нити вокруг горла её семьи. Анора высматривала кого-то на улице, её мысли были далеко, а Изольда тонула в собственном бессилии, чувствуя, как стены поместья медленно превращаются в стены тюрьмы.  

— Не беспокойтесь, у меня есть план, — отрезала Анора.  

Она снова взглянула в окно, за которым Денерим продолжал свою шумную жизнь. Но, к сожалению или к счастью, наглец в капюшоне так и не прошел мимо. Ксанелль словно растворился в городском мареве, оставив после себя лишь саднящую память о прикосновениях и этот невыносимый, душный страх разоблачения. Изольда смотрела на Анору, но перед её глазами стоял другой образ — бледное, почти призрачное лицо Олинн Сураны. Эрлесса чувствовала себя загнанным зверем, попавшим в двойной капкан. С одной стороны — Логейн с его легионами, с другой — эта магесса, чья доброта оказалась лишь тонкой позолотой на холодном металле шантажа.  

Изольда до боли сжала край скатерти, вспоминая их последний разговор с Олинн. Тот шепот в полумраке коридора, от которого кровь застыла в жилах. Олинн знала всё. Она видела Коннора в Тени, она знала о магии крови, о сделке с демоном Желания — и она предпочла молчать. Но это молчание стоило дороже, чем золото короны.  

«Твой муж не должен знать, Изольда. Эамон слишком благороден, чтобы принять такую правду о своей семье», — голос Сураны тогда звучал ровно, почти ласково, но в нем слышался лязг цепей. — «Но если ты забудешь, кому обязана жизнью сына... я напомню. И тогда Круг станет для Коннора единственным домом».  

От этой мысли кусок хлеба встал в горле Изольды сухим комом. Она знала: Олинн ведет свою игру, скрывая правду даже от собственного союзника Эамона. Она превратила спасение мальчика в инструмент давления. И теперь Изольда была вынуждена улыбаться Аноре, подыгрывать в интригах, зная, что за её спиной стоит ледяная эльфийка, готовая в любой момент обрушить её мир одним коротким доносом. «Она хуже Логейна», — в ужасе подумала Изольда, глядя на безупречный профиль королевы. — «Отец хотя бы рубит сплеча. А она... она заставляет тебя саму затягивать петлю на своей шее».  

Изольда нервно поправила кружевной воротник, который вдруг показался ей слишком тесным. Ей хотелось бежать к Коннору, схватить его и скрыться в самых диких лесах, подальше от этих холодных магесс и властных королев. Но она знала — от Олинн Сураны не скрыться. Её лед проникает повсюду.  

Утро в Денериме окончательно сбросило вуаль рассвета, обнажая город — суетливый, многоголосый и насквозь пропитанный фальшью.  

Город внизу напоминал растревоженный муравейник: торговцы с криками выставляли лотки, пахло свежевыпеченным хлебом и конским навозом. Но королева высматривала не это. Её глаза искали среди прохожих одну-единственную фигуру — ту самую наглую, гибкую тень в глубоком капюшоне. Она надеялась (или боялась? ), что Ксанелль промелькнет в толпе, одарив её тем самым вызывающим взглядом, от которого под кожей всё ещё искрило ночное безумие. Её мысли, словно хищные птицы, кружили над двумя мужчинами, которые сейчас определяли её судьбу, — отцом и тем наглым эльфом, чьё имя жгло губы, как запретное заклинание.  

В груди теснилось странное, болезненное противоречие. С одной стороны — монументальный образ Логейна. Она видела его фигуру, отлитую из «холодного пластика» долга, его тяжелые шаги, от которых содрогались половицы замка. Отец всегда был для неё скалой, защитой, но теперь эта скала грозила обрушиться и похоронить её под собой. Его вера в «податливую глину» людей была его силой и его же слепотой. Он не понимал, что Анора — не глина. Она — его кровь, его продолжение, и в ней пульсирует тот же лед, что и в Олинн Суране.  

А с другой стороны — Ксанелль.  

Анора сглотнула, чувствуя, как по коже пробегает предательский жар. Как она могла допустить, чтобы этот «ушастый», этот выскочка из эльфинажа, проломил её оборону? Он не был похож на тех льстивых дворян, что вились вокруг трона, и уж точно не походил на Кайлана с его вечными фантазиями о героях. В Ксанелле была дикая, неотесанная правда. Когда он смотрел на неё, он не видел королеву — он видел женщину, которую можно покорить, сломать её гордость и заставить забыть о титулах. «Ты ведь хотела этого, — ядовито нашептывал внутренний голос. — Тебе опостылела эта стерильная чистота дворца. Тебе нужен был кто-то, кто не побоится твоей власти».  

Она представила, как отец отреагировал бы, узнай он об этой связи. Перед глазами снова вспыхнул его «полный холодной жестокости взгляд». Логейн не просто убил бы Ксанелля — он стер бы его в порошок, считая это осквернением чести Мак-Тиров. Но в этом страхе перед отцом Анора черпала странное, почти извращенное удовлетворение. Скрывая свою страсть к эльфу, она словно вела свою собственную, самую опасную партию против Логейна. Это был её бунт. Её способ доказать, что она больше не кукла на его шахматной доске.  

Анора перевела взгляд на Изольду, которая сидела напротив, бледная и сломленная. Бедная эрлесса дрожала над своим сыном, не подозревая, что Олинн Сурана уже затянула на её шее невидимую удавку шантажа.  

«Мы все здесь лжем, — подумала Анора, медленно кроша хлеб тонкими пальцами. — Изольда лжет мужу, отец лжет стране, Олинн лжет всем нам... А я лгу самой себе, высматривая в окне капюшон наемника».  

Ей хотелось ненавидеть Ксанелля за ту власть, которую он внезапно обрел над её телом и мыслями. Но вместо ненависти внизу живота снова расцветала та самая «ноющая боль», напоминающая, что ночь была реальной. Она была дочерью тейрна, вдовой короля, и она была готова сжечь этот город дотла, лишь бы сохранить и свою корону, и ту искру безумия, которую подарил ей эльф.  

— Ваше Величество? — Изольда робко коснулась её руки, прерывая затянувшиеся раздумья.  

Анора вздрогнула, её взгляд мгновенно стал стальным. Она убрала руку, словно прикосновение Изольды было нечистым.  

— Собрание земель расставит всё по местам, Изольда, — голос королевы прозвучал холодно и окончательно. — Мой отец считает, что он контролирует Ферелден. Олинн считает, что она контролирует ситуацию. Но они оба забывают об одном: я всё еще здесь. И я не позволю никому — ни героям, ни предателям — решать за меня.  

Она встала, величественная и неприступная, скрывая под синим бархатом платья бурю, которую не смог бы усмирить ни один чародей Круга.