«Сказка для взрослых, которые забыли про свой желудь»

Утренняя сказка для тех, кто успел забыть, что когда-то тоже умел прорастать сквозь асфальт.  

–--  

Сказка о том, как Василий Петрович пустил корни в небо  

В одном городе, который стоял на семи ветрах, жил Василий Петрович. Он был человеком серьезным, правильным и очень занятым.  

Каждое утро Василий Петрович включал один и тот же будильник, пил один и тот же кофе, надевал один и тот же галстук и шел на одну и ту же работу. Жизнь его была похожа на хорошо утрамбованную дорожку в парке: ровно, чисто и без сюрпризов. В его груди, там, где когда-то, говорят, что-то пело, теперь работал точный хронометр: тик-так, тик-так, пора, не пора, нельзя, надо.  

Но в то утро, которое наступило после самой длинной ночи в году, что-то пошло не так.  

Будильник прозвенел, но Василий Петрович не вскочил. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя странную, глупую легкость в теле, словно он скинул пару пудов с плеч.  

— Странно, — подумал Василий Петрович. — С чего бы это?  

Он подошел к окну, чтобы задернуть шторы от назойливого солнца, и замер.  

За окном, на голом еще, мокром дереве, сидела птица. Обычная, серая. Но она пела так, будто ей только что сообщили, что она выиграла в лотерею бессмертие.  

Василий Петрович хотел привычно проворчать: «Разорались ни свет ни заря», но вместо этого поймал себя на том, что улыбается.  

— Дурак, — сказал он сам себе, но улыбку стереть не смог.  

Он вышел на улицу. Воздух был странный. Он не был холодным и не был теплым. Он был живым. Он затекал в легкие и щекотал их изнутри, будто намереваясь там что-то посадить.  

В лужах отражалось небо, и Василию Петровичу вдруг захотелось наступить в одну из них, чтобы разбить это отражение на тысячу солнечных осколков. Он оглянулся по сторонам — не видит ли кто? — и наступил. Брызги полетели в разные стороны, и на душе стало еще легче.  

Проходя мимо старого сквера, он заметил, что возле скамейки из черной, мокрой земли проклюнулся крошечный росток. Он был такой хилый, зеленый и отчаянный, что Василий Петрович остановился как вкопанный.  

— Ну и чего ты вылез? — спросил он шепотом. — Холодно же еще. Затопчут.  

Росток не ответил, только чуть заметно дрожал на ветру.  

И тут Василий Петрович вспомнил. Вспомнил, как в детстве, лет в семь, он зарыл в землю желудь. Совершенно дурацкий поступок. Он тогда ждал, что завтра же вырастет дуб до неба. Он бегал проверять каждое утро, поливал из игрушечной лейки. А потом забыл. Забыл на тридцать лет.  

Он посмотрел на свои ботинки, начищенные до блеска, на строгие стрелки на брюках, потом снова на хилый росток.  

— Ты прости, — сказал он вдруг кому-то невидимому. — Забыл я про тебя.  

И сел на корточки. Прямо в своих дорогих брюках, в лужицу. Он аккуратно разгреб руками мокрую листву вокруг стебелька, освобождая ему место.  

В этот момент внутри у него, там, где работал хронометр, что-то хрустнуло. Шестеренки посыпались, и на их месте проросло что-то теплое и колючее, как первая трава.  

Василий Петрович выпрямился. Серый галстук болтался криво, брюки были мокрые и в земле, на лице сияла совершенно идиотская улыбка.  

Он понял, что весна — это не просто смена даты в календаре. Весна — это разрешение. Разрешение самому стать чуточку лучше. Разрешение старым мечтам проклюнуться сквозь корку обыденности. Разрешение наступить в лужу, опоздать на работу и вспомнить, что ты живой.  

Он пошел на работу пешком через парк, слушая птиц. Он опоздал на час.  

Начальник ждал его с суровым лицом.  

— Василий Петрович! Где вас носит? На вас не похоже!  

Василий Петрович снял мокрый плащ, повесил его на стул и посмотрел в окно, где солнце уже золотило верхушки деревьев.  

— Весна, Иван Иванович, — просто сказал он. — Пробивается.  

И почему-то Иван Иванович, строгий начальник, не нашелся, что ответить. Он только вздохнул и выглянул в окно вслед за Василием Петровичем.  

А за окном действительно было что-то такое. Что-то, что заставляло старые шестеренки останавливаться, а новые, зеленые ростки — пробиваться даже в самой уставшей душе.  

Потому что весна пришла. Не просто в город. А к тем, кто готов пустить корни прямо в небо.