Мы как крутящиеся блюдца

– Хорошо. Как же хорошо. Тепло, вода тёплая, мне тепло под солнцем, оно слегка меня слепит, а подо мной вода, нет, река.  

Ой, а это? Та девчонка, где я её видел? Также как я, раскинув ноги и руки поодаль от тела, дрейфует в мою сторону.  

– Привет, а как тебя зовут? Тоже дивишься деньком?  

– Ага, хорошо здесь. Я товарищ Рыбаков Фёдор Семёнович, а вы, девица?  

– Ишь ты, какие слова! Чего ж так официально? А то ж так представлюсь: я Козлова Нина Петровна, просто Нина или Нинка, как угодно... Будем дружить.  

– Хе-хе... хм... Да, хорошо. А вы куда плывёте и откуда? Хотя дайте подумать, глупый вопрос. В такое время гражданин не может просто так куда-то плыть, у вас и у меня есть конкретная цель!  

– Почему ты так думаешь, а? Федь, я тебя видела, ты на меня глаз положил, точно.  

– Да, ты мне понравилась, докладываю сразу. Партизанов уважаю, но в составе не нахожусь. Да и ты, Нинка, скажи, разве это сейчас важно?  

– Нет, сейчас уже ничего не важно. Ой, смотри! Я видела этот домик, он последний в деревушке, дальше только река и два берега.  

– Нин, слышишь? Ха-ха, кукушка, дятел... А ты кого слышишь?  

– Федь... Федя, смотри справа! Это лось, точно он, смотри, какой громадный.  

– Да-а-а... Нина, а ты чувствуешь запах? Какой крепкий: листва и какие-то травы.  

– Нет, ты какую-то траву-мураву... Зато я слышу кузнечиков.  

– Ну, знаешь... О, смотри! Ивы, как бабки, свесили косы в реку.  

– Федька, а ты откуда будешь? Я у Рачёвки жила, маме по дому вечно помогала.  

– Я, знаешь ли, не последний человек, я тоже помогал, но батьке своему. На льнокомбинате он слесарем был, а я ему помогал везде, везде. Слушай, а у меня тоже вопрос есть: тебе сколько лет?  

– Мне скоро двенадцать. А ты, небось, уже старик.  

– Какой я тебе старик?! Тринадцать мне, не обзывайся!  

– Старик, старик, старичок Федарчок, тринадцатилетний дурачок! Хи-хи.  

– Ах ты, паразит! Никакого уважения к старшим! Вот меня всегда батя учил: маленьких не обижать, стариков уважать.  

– Ну, прости, прости. Чего-то ты так сразу? Обиделся, надулся аж.  

* * *  

– Сама ты надутая... Как думаешь, мы ещё кого-нибудь встретим?  

– Это кого, кого-нибудь?  

– Как же, других ребят с берега. Мы же там были не одни.  

– И правда. Я уж забыла, когда это было. Помнишь?  

– Может, день назад, может, два.  

– Как? Меня же маманя ждёт.  

– Вряд ли. Я слышал, что взрослые говорили, но я понимал только наших. Тех дядек не понимал, на другом языке говорили. Ты правда не помнишь? Они нас отвели к месту, где мост стоял, к самому краю, и сказали смотреть на реку...  

– Да, я помню. Я слышала грохот, было больно, но они там, а мы здесь. А если они моей маме и твоему папане сделают тоже больно? Надо вернуться?  

– Не стоит. Я пытался, не надо, не получится.  

– Это почему? Вот сейчас возьму и... и...  

– Ты не двигаешься, я же говорил. Бесполезно. Наслаждайся.  

– Почему я не могу двигаться? Федя, мне страшно.  

– Не бойся, Нина. Просто посмотри вокруг, какая красота, какой хороший день.  

– Мама...  

– Нина, не плачь, это пройдёт, подожди чуть-чуть.  

* * *  

– И опять... скоро рассвет. Ой, моя голова.  

– Ай! Что это? А ты кто?  

– Привет. Не знаю. А ты? Я раньше не спрашивал, ты просто... сколько тебя помню, ты плакала, вот и не решался.  

– И я не помню. Что это?  

– Кажись, мы ударились о берег, больше не плывём.  

– А куда мы плыли?  

– Не знаю. А откуда мы плыли?  

– Не помню. А кто мы?  

Не знаю.  

Кто-то лежал на земле, кто-то лежал на траве, кто-то лежал на полу, кто-то лежал в подвале, кто-то лежал в лагерях, кто-то лежал на каторге, кто-то лежал в яме, кто-то лежал в земле, кто-то лежал в земле, кто-то лежал в земле, кто-то лежал в земле, кто-то лежал в земле,  

а кто-то дрейфовал по реке.