Детство

Родился я в небольшом шахтерском городе Прокопьевске. Если вы не знаете Прокопьевск, то наверное, слышали про Кузбасс. Куда ни глянь, везде терриконы — это такие большие горы отработанной породы. Не Гималаи, конечно, но на фоне городского пейзажа выглядят внушительно. Недалеко, от такой горы, мой дед Филипп и построил свой дом. Что появилось раньше, дом или террикон, я никогда не задавался таким вопросом. Небольшая прихожая, кухня, с вечно дымящей печкой и комната 4х4 м. Скорее, комнатушка если учесть, что в семье было пять ребятишек, четыре девки и пацан. Из мебели четыре железных кровати и комод. И, всё равно, места не хватало, кому-то приходилось спать на полу. Теперешние мигранты живут в лучших условиях.  

Кроме дома, конечно же, была баня, сарай для свиней, курятник, удобства во дворе.  

Дети подрастали, и дед Филипп пристраивал к дому небольшие комнатушки. Про улучшение жилищных условий для многодетных семей никто и понятия не имел, потому что все семьи тогда были многодетными. Часто, дети умирали, поэтому женщины рожали, не задумываясь. Сейчас аптек как собак нерезаных. А тогда, чтобы купить лекарства, приходилось идти больше часа, как говорили «в город».  

Был другой вариант, идти к железнодорожному вокзалу. Там тоже была аптека и промтоварный магазин. Ещё одноэтажная, деревянная больница и клуб им С. М. Кирова. Далеко на горе находилась городская травматологическая больница, известная на всю область.  

Чтобы добраться до вокзала, нужно было перейти девятнадцать ж/д путей, на которых, постоянно, стояли длинные составы вагонов с углём. Любой из них мог в любой момент дернуться и поехать. По громкой связи диспетчер что-то временами говорил, но это «что-то» могли понять не все. Только работники парка: обходчики, сцепщики-составители, стрелочники, машинисты паровозов. Переходные тамбуры на вагонах попадались редко. Приходилось «подлазить» под вагонами перемещаясь гусиным шагом. Хорошо, если состав не тронется.  

Повезло, удалось преодолеть полосу препятствий и остаться целым и невредимым.  

Впереди ждет новое испытание — болото. Нет, тебя не засосёт трясина, не утащит под воду водяной. Обычный водоём, в который годами сливается мазут, креозот, которым пропитывают шпалы и прочая мерзость. Поэтому вода была, как говорят, «серо-буро-малиновая». На поверхности постоянно, лопались какие-то пузыри. Преодолеть надо всего-то метров двадцать, но можно и обойти вокруг чуть больше километра. Обычно, если человек нормальный, то есть трезвый, то он идёт в обход.  

Как в песне:  

« Нормальные герои, всегда идут в обход».  

Болото покорили, осталось последнее испытание. Всего-то, семнадцать ж/д путей, также забитыми составами с рудой, углем, лесом, цистернами. Осталось совсем чуть-чу́ть и вот он вокзал. Аптека за вокзальной площадью, Купили аспирин, анальгин, борную кислоту. Про презервативы вы вряд ли вспомните. А, ведь нужно возвращаться домой. Составы можно обойти, через пол – километра есть переезд и не надо перешагивать через рельсы, стре́лки. Двух часов не прошло и вы дома.  

Улица Речная, дом 5. Где первый и третий, не понятно, потому что дом деда первый по левой стороне улицы. Напротив, второй и четвертый, всё как надо.  

А Речная улица потому, что тянется вдоль реки Абы. «Абушка», как ласково называют её местные. В конце улицы деревянный мост через речку, на той стороне улица Заречная и продовольственный магазин. Его я запомнил на всю жизнь.  

Я ещё, совсем ребенок, в школу, точно не хожу. Мне шестой год, наверное. Мама бу́дит меня: — Толик, сыночек, просыпайся, нужно очередь за хлебом занять.  

Как же не охота вставать, кто бы знал.  

— А сколько время, мам?  

— Почти шесть, надо идти. Вот и молодец.  

Натянул короткие штанишки с лямкой, майку. В уличный умывальник забыли налить воды, да и ладно. Мамка сунула кусок хлеба, посыпанный сахаром и намоченный водой.  

— Беги, сыночка, я на работу опаздываю.  

Бреду по улице, обиженный на весь белый свет.  

Я ведь маленький ещё, неужели им меня не жалко? Вот, если я умру, будут они по мне плакать?  

Думаю, будут. Всегда, когда кто-то умирает, родные плачут, жалеют. Живых надо жалеть, а не мертвых.  

Через калитку на улицу вышел знакомый пацан, мой ровесник Васька Степанов. Как-то сразу, полегчало на душе. Не от того что увидел Ваську, а от того, что не одного меня в такую рань подняли. Да и, веселей в очереди стоять, есть с кем поговорить, а то там обычно, старики да старухи. Мы прибавили шагу, а вскоре перешли на бег. Уже от моста было видно, что мы не первые. Человек шесть уже сидели на крыльце. Заняли очередь, за нами тоже заняли. Начало седьмого, до открытия, почти два часа, а народ всё прибывает. Бабушка Матрена подойдет к открытию, только бы не опоздала.  

Хлеб различали на белый и ржаной.  

— Дощка, мне щетыре буханки белого и восемь серого, — прошамкала бабуля, и приготовила наволочку.  

— Ржаного, только четыре. Бабушка, ты восемь возьмешь, а кому-то не достанется.  

Хлеба брали помногу, потому что, свиней кормили. 16 копеек килограммовая булка.  

Уже подходила моя очередь, когда подоспела моя бабуля.  

— Слава богу, успела!  

У крыльца, справа, стояла склонная к полноте тётка и предлагала петушков из сахара на палочке — по пять копеек за штуку. Мы уже прошли мимо, как баба Матрёна вернулась, купила одного и протянула мне, хотя я и не просил. Вкуснотища, что ещё надо для счастья.  

Вспомнилась недавняя картина. Мальчик просит у бабушки:  

— Баб, купи бейсболку.  

— Внучек, это что за напасть?  

— Бабушка, это не на пасть, а на голову.  

Забыл сказать. Кроме свиней и куриц, в хозяйстве имелась коза Дашка.  

Коза — это хорошо. Но дело в том, что её нужно было каждый день пасти́. А кто у нас самый лучший пастух? Угадали Толик. Нет, я был не единственным внуком в семье. У меня были двоюродные братья Эдька и Борька. Эдька старше меня на три года, и ему, видите ли, нужно ходить в школу. Борька — тот мелкий, ему ещё и пяти нет. Выходило, очередь за хлебом занимать я, Дашку пасти, тоже я.  

Нужно было за веревку отвести её на луг, забить в землю кол, и она ходила по кругу и щипала травку. А мне целый день торчать рядом, то ещё удовольствие. Хорошо, если придут пацаны играть в футбол, а иначе — тоска. Потом я стал брать с собой книжку, читать я уже умел.  

Скорее бы в школу, и пусть всем этим занимается Борька.  

Когда родилась сестрёнка Таня, жизнь ещё больше усложнилась.. Ту же люльку для ребенка не куда было приспособить. У Танюшки была послеродовая травма левой стопы, и из роддома её привезли в гипсе до колена. Она плакала днем и ночью, никому не давая спать. Это был какой-то кошмар!  

Отец работал сцепщиком-составителем на железной дороге, мамка обходчиком, там же. То ли бог увидел наши мучения, то ли ещё что, но нам выделили комнату в коммуналке на Томской 22. В деревянном, двухэтажном бараке, недалеко от вокзала, рядом с клубом им. С, М, Кирова. 12 м2 нам казались хоромами и школа в ста метрах. Магазин под боком, детсад во дворе, стайка, ларь под уголь, отопление в комнатах печное. Уборная в коридоре, правда, одна на всех. Как у Высоцкого в песне: «На тридцать восемь комнаток, всего одна уборная». Но это лучше, чем бежать по нужде на улицу, в любое время года. Да и комнат всего лишь три и большая общая кухня. Бывшие жильцы, даже кухонный стол не забрали, большой, с двумя полками внутри.  

А ещё, хорошие соседи — а это дорогого стоит. Баба Феня с мужем пьяницей и одинокая, больная женщина, Сидельникова Надежда Максимовна.  

Баба Феня вспомнила, что у них в стайке, уж сколько лет, пылится детская кроватка, и, через десять минут, она стояла в нашей комнате. Мамка её помыла, соорудила матрасик, и уложила спать нашу Танюшку. По тем временам, прибарахлились имуществом мы не хило. Мамка предлагала немного денег за кроватку, но соседка, категорически отказалась.  

Как-то, в конце лета, в выходной день, к нам в комнату постучала тётя Надя. Мама пригласила её зайти. Она вошла, присела на предложенный табурет. Обвела нашу комнату взглядом, подошла к окну, зачем-то выглянула в раскрытое окно. Было видно, что она хочет, что-то сказать, но не решается.  

— Надежда Максимовна, у вас что-то случилось? Мы можем вам чем–нибудь помочь? — нарушила, затянувшуюся паузу мамка.  

— Случилось, Клава, но помочь вы мне не сможете. А вот я вам могу.  

— Надежда Максимовна, вы о чём? Я вас не понимаю, — переводя взгляд то на отца, то на соседку.  

— Выслушайте меня, пожалуйста, и не перебивайте. Я, только что из больницы, диагноз подтвердился. У меня рак последней, четвёртой стадии, и жить мне осталось 2-3 месяца максимум. А может и того меньше.  

Мамка хотела что-то сказать, но соседка жестом остановила её.  

— Ни детей, ни родственников у меня нет, поэтому, я хочу поменяться с вами комнатами. Не перебивайте меня, я всё решила. Не хочу, чтобы вы остались в своей клетушке вчетвером, а мои восемнадцать квадратов, занял кто-то чужой. Вы для меня, за это короткое время, стали как родные.  

Я, если честно, вообще не понимал, что происходит, а мои родители замерли, словно истуканы с острова Пасхи, не веря своим ушам.  

В то время не было никаких БТИ и прочих инстанций. Не требовалось собирать кучу справок, некоторые из которых, были действительны одни сутки. Для совершения обмена нужно было предъявить паспорт, ордер на комнату и заявления сторон.  

На следующий день отец и тетя Надя пошли в домоуправление и получили новые ордера.  

Прошло два месяца, и Надежды Максимовны не стало.  

Раньше окно выходило на общественный туалет, типа «Мэ» и «Жо» теперь вид из окна радовал глаз. Небольшая автобаза, в ворота которой, иногда заезжали или выезжали машины. Командовал здесь старый дед, в фуфайке и шапке. Фуфайку он иногда снимал, но шапку — никогда, несмотря на август. Чем-то он напоминал деда Щукаря из «Поднятой целины».  

Движуха была утром и вечером, а всё остальное время он дремал в будке. Две дворняжки — “Кардан” и “Поршень”, так же как и вахтёр, дремали у шлагбаума. Непыльная работа у деда.  

После переезда в квартиру, мне не нужно было вставать утром ни свет ни заря, занимать очередь за хлебом. И коза Дашка теперь не моя забота.  

Школа была рядом, сразу за автобазой, только вот учиться мне, почему-то, расхотелось. Особенно после того, как я сходил на перекличку. Всё бы ничего, вот только выяснилось, что я самый маленький в классе. Это меня сильно напрягало. Утром первого сентября, я попытался откосить от школы, сказал маме, что у меня температура и болит горло. Я не знал, что у нас есть градусник, поэтому мой номер не прошёл. Кое-как отсидел четыре урока, пришёл домой и с порога заявил: больше в эту дурацкую школу не пойду.  

— Как же так, сынок? — недоумевала мамка, — учиться нужно, чтобы уметь читать, писать, считать.  

— Не пойду, хоть убейте!  

Но всё разрешилось, когда с работы вернулся отец. Он снял ремень, зажал меня между ног и несколько раз ударил по заднице. Мама отобрала у него ремень и села рядом с кроватью. Я уже успел нырнуть под неё. Мы все трое плакали: мама, я и моя младшая сестренка, которая проснулась от шума.  

С тех пор у меня больше не было претензий к «дурацкой» школе, а у учительницы ко мне. Учился я на «четвёрки» и «пятёрки».  

Лишь однажды, родителей вызывали в школу. Мария Даниловна спросила у нас, кем мы хотим стать, когда вырастем. Все хотели стать космонавтами, врачами, учителями, шахтёрами, шофёрами. Когда дошла очередь до меня, я сказал, что хочу работать вахтёром на автобазе и выпускать машины. А главное, рядом с домом: перешёл дорогу и уже на работе.  

Моя детская мечта сбылась не сразу, а через пятьдесят пять лет. Я вышел на пенсию и устроился охранником на завод. Теперь я выпускаю и запускаю машины через проходную. Работы всякие нужны, работы всякие важны.  

В доме было восемь квартир, по две на каждом этаже. Среди моих сверстников выделялись только двое: Колька Бердников и Рим, чья национальность была неопределённой — то ли татарин, то ли башкир. Его фамилию я так и не запомнил. Они проживали в первом подъезде на первом этаже.  

После ужасной аварии, в которой погибли родители Кольки, мальчик оказался под присмотром практически слепой бабушки. В её возрасте воспоминания о послевоенных годах были особенно живыми. Она рассказывала о таинственном человеке, который появился в их деревне и называл себя доктором. Этот человек закапывал глаза раствором, который, как он утверждал, имел лечебные свойства.  

Она не дала закапать второй глаз и убежала. Все, кто подвергался этой процедуре, впоследствии потеряли зрение, что наводило на мысль о вредительстве.  

Её пенсия составляла тридцать два рубля в месяц (по меркам того времени это была весьма скромная сумма), и это был её единственный источник дохода. Кроме того, Колька, потерявший кормильца, также получал пособие, но оно было не более чем минимальным.  

Рим остался вдвоём с матерью. Его отец, часто закладывал за воротник, однажды отправился в магазин за очередной порцией спиртного и не вернулся. Короче — безотцовщина, со всеми вытекающими.  

Познакомился с пацанами я в первый же день, как мы заселились. На второй день я попробовал первую в своей жизни сигарету. Отказаться было нельзя, иначе: какой ты пацан, мелюзга и только. Кто-то в моей голове пытался остановить меня: «Курение вредит вашему здоровью». Куда там — я же пацан! Учебный год ещё не начался, поэтому наш день начинался с похода на вокзал за бычками, если проще —окурками. В это время проходил московский поезд, пассажиры которого курили не только “Беломорканал” и “Север”, как местные мужики. Попадались окурки “Тройки” с золотым ободком. Мы набивали карманы бычками, поднимались на гору к Травмбольнице. Курили до тошноты и рвоты. Зачем? До сих пор не понимаю, наверное, чтобы казаться взрослыми. Если честно, собирать окурки мне было стыдно. Однажды, я сидел на вокзальной скамейке и смотрел, как дворник подметает перрон и собирает пустые бутылки в мешок на тележке. И тут, меня осенило: Почему бы эти бутылки не собирать нам? Поможем пожилому человеку, он подметает, кстати, наши окурки, а мы собираем и сдаём стеклотару. Двенадцать копеек за пустую бутылку десять копеек за пачку «Памира», четырнадцать — за пачку «Примы».  

С тех пор, мы ходили на вокзал, как на работу, и дворник ничего не мог с этим поделать. Если он начинал мести́ в начале перрона, мы шерстили в конце и наоборот. В клубе мы не пропускали ни одного нового фильма, детский билет стоил пять копеек. Возле клуба располагался сквер со скамейками, на которых культурно отдыхали люди. Для кого-то культурно —это пить «Лимонад», а для кого-то — «Пиво». Напитки ваши — тара наша.  

— Толян, ты голова. Как я сам до этого недотумкал, — каждый раз повторял Рим.  

Недаром люди говорят, что счастье скоротечно, и вскоре я в этом убедился. Сначала, мамка нашла в кармане крупинки табака, потом унюхала запах и рассказала отцу. Он редко когда ругался, сразу хватался за ремень. Я старался спрятаться под кроватью, но это удавалось не всегда. Короче, били меня как Сидорова козу. Не знаю, за что били её, меня всегда за дело. Чтобы отбить запах табака я жевал лаврушку, горький тополиный лист, мускатный орех. Один раз я решил покурить на кухне, когда никого дома не было. Открыл окно, чтобы дым выходил, чиркнул спичку, как вдруг услышал звонок в дверь. Рука дёрнулась, а над окном висела занавеска из тюля, сухая, как порох. Секунды — и от занавески ничего не осталось, только пепел осел на пол. Открыл дверь, на пороге мама с Танюшкой на руках.  

— Горелым пахнет или мне кажется?  

— С улицы тянет, наверное, — пробурчал я и выскочил на улицу.  

Колька с Римом сидели на лавочке у подъезда и маялись от безделья на жаре. И тут Кольку осенило:  

— Пацаны, пошли купаться, говорят вода ещё тёплая, Ильин день недавно был.  

— У вас что, речка рядом есть? — удивился я.  

— Не речка, а обвалы. Под землёй старые шахтовые выработки, земля проваливается, зимой заполняется снегом. Весной снег тает, и получаются небольшие озёра, — разложил по полочкам Рим.  

— Пацаны, я бы пошёл, только плавать не умею, — признался я.  

Друзья смотрели на меня, как на инопланетянина.  

— Как это — не умею? Совсем? Даже по собачьи?  

— Совсем, — пожал я плечами.  

— Пошли, я знаю одно место, там у берега неглубоко, — вспомнил Колька и потащил меня за руку за собой.  

Внутренний голос предупреждал меня: «Не ходи, не надо», но когда я его слушал.  

У берега не глубоко — это Кольке было по шейку, а он почти наголову был выше меня. Пацаны с разбегу солдатиком прыгнули в воду и никакого «тут мелко» я не увидел. Немного поплавали и подплыли к берегу.  

— Спускайся, не ссы, мы тебя поддерживать будем.  

— Сейчас, бегу, волосы назад, — категорически заявил я и уселся на траву недалеко от воды, — мне и тут хорошо.  

— Ты трус, — подначивали они меня.  

— Я не трус. Но я боюсь. Я вообще не умею плавать.  

На берегу мы были не одни. Недалеко от нас культурно отдыхала компания подвыпивших парней и девушек. Они с интересом наблюдали за нами.  

Я не заметил, как за спиной оказались двое подростков. Они схватили меня за руки и за ноги, раскачали и на счёт «три» прямо в одежде бросили меня в воду. Я бил по воде руками, кричал: «Тону, помогите», но никто не спешил мне помочь. Я звал друзей на помощь, но они, наверное, боялись ко мне приблизиться. Правду говорят: «спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Я уходил ко дну, отталкивался и выныривал, грёб руками под себя, как собака, и к своему удивлению понял, что понемногу плыву. Воды я нахлебался изрядно. Когда до берега оставалось метра два, Колька с Римом взялись за руки и дотянулись до моей руки. Я пулей вскарабкался по глинистому берегу, упал на траву и разрыдался. Я плакал, а те гады, что скинули меня, стояли и ржали вместе с девками. Как же мне было обидно, злоба закипала во мне.  

В голове что-то перемкнуло, и я услышал голос: «Если ты сейчас промолчишь и не дашь отпор, тебя всегда будут гнобить и унижать. Никогда и никому не прощай обиды».  

Я вскочил, подобрал с земли увесистый камень и двинулся на одного из обидчиков.  

Рыжего, который был ближе ко мне, хотя по сравнению с ним, я выглядел больным рахитом ребёнком. Наши весовые категории были разными, как, например, у Губина и Валуева. Мельком глянул на Кольку с Римом. Они стояли с выражение лица «Ой, дурак». Надо было кидать камень, но я, наверное, хотел дать ему по наглой рыжей морде. Такой наглости рыжий не ожидал, но успел перехватить мою руку с камнем, толкнул меня, и я вновь… оказался в воде.  

Приводнился я у самого берега, так что выбрался сам. Подниматься наверх я, само собой, не хотел и не знал, как быть.  

— Эй, малёк, выбирайся наверх, — услышал я голос над головой. Это был рыжий, и он протягивал мне руку.  

Я не знал, что делать, опять лететь в воду я не хотел.  

— Не ссы, не трону, — улыбался рыжий, и я поверил, подал руку, и он вытащил меня наверх.  

Он потрепал меня по плечу:  

— Уважаю, малёк, ты борзый, не зассал, драться кинулся, как бессмертный, — Как тебя зовут?  

— Толик.  

— Забудь. Теперь ты «Малёк», усёк?  

— Усёк.  

— Так вот, если кто наезжать будет, обращайся, меня «Рыжим» дразнят. По вечерам мы у клуба либо на вокзале. Ну всё, чеши к своим.  

Друзья «Рыжего» смотрели на меня и улыбались, но не насмешливо, как раньше, а как будто с уважением.  

Сказать, что мои товарищи были в шоке, это ни о чём не сказать. Я думал, они задушат меня в своих объятиях.  

— Ну, ты силён, кореш! Кинуться драться на «Рыжего», с камнем! Мы думали, он тебя зашибёт.  

— Подфартило. Он сказал: «Если кто будет наезжать, обращайся к нему».  

— Так и сказал? — не верили своим ушам пацаны.  

— Зуб даю!  

Мой авторитет в нашей троице подпрыгнул до небес.  

Теперь, когда я пошёл в школу, я не мог по утрам ходить охотиться за стеклотарой. Тем не менее, третья часть вырученных денег Колька и Рим отдавали мне.  

После того, как их обоих оставили в первом классе на второй год, они вообще, перестали ходить в школу.  

У вокзального дворника Акрама Мингалиева было три сына. Не два умных, а третий дурак — все трое были придурками. Восьмилетние двойняшки, непохожие друг на друга, как «Инь» и «Дзинь» и, старший лет тринадцати. В школу они не ходили, болтались по улице, высматривая, где что плохо лежит. Между собой они общались на своём тарабарском, с русским не дружили, материться однако, могли. Про: «Будь я и негром преклонных годов, и то без унынья и лени…» они сто процентов не слышали.  

То ли их папаша на нас науськал, то ли сами вычислили, короче они на нас наехали у приемного пункта. Типа, выворачивайте карманы, гоните монету, иначе огребётесь. Старший из них Фаршид или Фарух не важно, держал меня за ворот рубашки. Мы теперь должны будем каждый день приносить ему определенную сумму. Про рэкет в то время никто ещё не слышал. Напоминало времена нашей «телестройки».  

— Ты моя панимашь? — шипел он мне в ухо, брызгая слюной. Вдобавок, чесноком от него воняло за версту.  

И тут, я вспомнил: «Малёк, если кто будет наезжать, обращайся»  

— Панимашь, — передразнил я его, — только мне надо с братом посоветоваться.  

— Ты кто есть? Моя пилевать на твоя брата.  

— Я, «Малёк», а мой брат «Рыжий», слышал про такого?  

Фархад, или как там его, словно окаменел, хотя Медузы Горгоны рядом не было. «Чем больше артист, тем больше у него пауза», — так вроде говорят. С такой паузой, Файзуллу взяли бы во МХАТ вне конкурса, а может даже ректором, вместо Богомолова. Ещё это было похоже на игру «Море волнуется раз, море волнуется два».  

Он что-то хотел сказать, но видно, окончательно забыл русский язык.  

— Брат, ашибка вышел, панимашь? Не надо Рыжий гаварить.  

— Не брат ты мне.  

Такого результата, никто из нас не ожидал. Грех было не воспользоваться ситуацией, и я рискнул.  

— Давай порешаем так: ты с братьями своими меньшими, месяц можешь собирать бутылки на перроне. Выручку отдавать будете нам, а я ничего не говорю брату. Якши? Я мог бы сказать: «И мы не открываем чёрный ящик», но «Поля чудес», тогда ещё не было.  

— Якши, — согласился несостоявшийся рэкетир.  

— Вот видишь, мы говорим на одном языке. С понедельника и начнём. Только не надо делать глупостей, себе дороже.  

И мы разошлись в разные стороны: мы за мороженым, а они — не знаю.  

— «Малёк», это что сейчас было? — не мог прийти в себя Рим.  

— Ничего, просто с понедельника мы на месяц уходим в отпуск, а денежки нам будут приносить в клювике три брата акробата.  

Три недели мы жили, как на курорте. Но почему-то на душе было тревожно, что-то было не так. Не зря в народе говорят: «Не всё коту масленица, будет и пост». На горизонте появилась Малышева Лена, не ведущая передачи «Жить здорово», а инспектор по делам несовершеннолетних местного отделения милиции, если коротко — ИПДН.  

Мы сидели за столиком во дворе и курили втихушку. Я не боялся, так как окно из нашей комнаты выходило не во двор. Она представилась и спросила: «Ребята, вы в этом доме живёте? »  

Колька посмотрел на нас и на всякий случай сказал: «Нет, мы просто проходили мимо, решили поку… то есть посидеть, на солнышке погреться».  

— Это правда, или вы меня обманываете? — недоверчиво, глядя на нас, спросила она.  

— Вы кого-то ищете? — встрял я.  

— Не важно, — задумчиво проговорила инспектор. — До свидания, ребята. Не знаю почему, но что-то мне подсказывает, что мы с вами ещё встретимся, и не раз.  

Она повернулась и пошла в сторону первого подъезда. Нас как ветром сдуло из-за стола, остановились мы, только через два двора.  

Отдышавшись, сели за столик, они были в каждом дворе. Вечерами собирались мужики, играли в карты. Обычно — в шестьдесят шесть, в подкидного дурака. После аванса и получки играли «на интерес». «Двадцать одно», «Ази», «Бура». Азартные игроки могли играть до утра. Кто-то был в «куражах», а кто-то оставался на нуле. Мы всё время ошивались рядом, зачем упускать бесплатный мастер-класс.  

— Это татаро-монголы нас сдали, сто пудово! — нарушил молчание Колька, — Что будем делать, «Малёк»?  

— Надо подождать. Инь и Дзинь приносят деньги в одно и то же время, в три часа. Ждём.  

— Правильно говоришь, — поддержал меня Рим.  

Колькины подозрения не оправдались, двойняшки появились ровно в три. Один из них сунул мне в руку два рубля и сказал: «Файзулла сказать один неделю и всё».  

— Какой неделю, о чём он, «Малёк»? — не понял Колька.  

— Срок нашего с ними договора истекает через неделю, — напомнил я ему.  

— Ну, что же, всё так. Уговор дороже денег. Передайте брату, чтобы через неделю духу вашего не было на вокзале. Уразумели? Хотя о чём я. Якши?  

— Якши, якши, — закивали оба головами, развернулись и ушли.  

Они ушли, а мне не давала покоя мысль: «Зачем нас искала Малышева? »  

Домой идти почему-то не хотелось, и я предложил пойти в кино. На 15:00 показали «Королеву бензоколонки», на 17:00 — «Три мушкетёра». Когда выходили из кино, повстречали «Рыжего» всё с той же компанией, что была на озере. Одна из девчонок узнала меня.  

— Андрей, посмотри, это же тот самый шкет с озера, который на тебя с камнем бросался, малой вроде.  

— Не малой, а «Малёк», прошу не путать, — поправил я её.  

Компания засмеялась.  

— Как поживаешь, «Малёк», — спросил меня «Рыжий» и поздоровался со мной по ручке.  

— Андрей, мне надо тебе кое-что сказать, но не при всех.  

Мы отошли в сторонку, и я поведал ему историю про братьев Мингалиевых и как мы с ними поступили, воспользовавшись его именем. Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Малёк, ты сам до этого додумался, или подсказал кто? »  

— Придумал татарин, хотел на нас наехать, ну а как вышло, я тебе рассказал.  

— А ведь это идея, — как-будто сам себе сказал «Рыжий» и улыбнулся, — Далеко пойдёшь «Малёк» — если милиция не остановит.  

Остатки вечера провели в сквере, до тех пор пока дружинники не разогнали. Попрощался с пацанами и присел на лавочку у своего подъезда. Из-за угла появился подвыпивший сосед дядя Митя и сел рядом.  

— Что Толик, не хочется идти домой, опять что-то натворил? — погладил он меня по голове, — Вот и мне то же не хочется, Феня ругать будет за то, что опять напился. Я разве напился? Так, немного выпил, но она этого не понимает. Запах есть — значит, напился.  

Посидели, помолчали.  

— Ладно, дядь Мить, я пойду.  

К ногам, словно гири привязали, кое-как поднялся на второй этаж. Позвонил. Дверь открыла мама.  

— Сынок, где тебя черти носят? Темно на улице. Голодный целый день. Суп ещё тёплый, проходи на кухню. Не греми, сестрёнку разбудишь, кое-как уложила в кроватку. Мама поставила передо мной полную чашку борща и села напротив меня.  

Только сейчас я понял, до чего же я голоден.  

Мама смотрела на меня, подперев голову рукой.  

— А у нас хорошая новость, Танюшке сняли гипс. Натерпелась бедняжка.  

— Здорово! — обрадовался я, отодвигая в сторону пустую чашку.  

— Я помою, иди, ложись спать, завтра в школу. Ты домашнее задание сделал?  

— Нам не задали.  

Я смотрел на маму и не верил: «Неужели, меня сегодня не будут ругать? Или Малышева к нам не заходила? Вот и верь предчувствиям»  

— Толик, ты что на меня так смотришь? — посмотрела мне в глаза мама.  

— Всё нормально, мамуля, спасибо тебе, — я поцеловал её в щёку и отправился спать.  

Проснулся от того, что кто-то зажимал мне нос, пытаясь разбудить. Открыл глаза, надо мной склонился… отец и улыбался. Сколько я себя помню, он ни разу не будил меня по утрам, а чтобы улыбался, да никогда.  

— Толя, вставай, в школу опоздаешь, — потихоньку, чтобы не разбудить Танюшку, проговорил он и вышел из комнаты.  

В чём прикол? Что изменилось со вчерашнего дня? К худу или к добру? Что я такого сделал, чтобы отец со мной так обходился? Мысли выскакивали одна за другой, как хлеб из тостера.  

Я поднялся, заправил постель, пошёл почистил зубы, умылся. Мама хлопотала на кухне, отца уже не было. Посмотрел на часы, опаздываю. Бутерброд съел уже на ходу. Как ни торопился, всё равно опоздал, в класс влетел, чуть не сбил учительницу. Молча посмотрела на меня и села за свой стол, даже замечание не сделала.  

— Не к добру всё это, Толя, не к добру.  

Кое-как высидел до конца уроков. Заскочил домой, бросил в угол портфель, мешочек с чернильницей аккуратно поставил на стол, чтобы не пролилась. Хоть она и называлась «непроливайка», чёрта с два, у меня проливалась. Хотел незаметно проскочить мимо кухни, но мамка заметила и усадила за стол обедать. Уже в дверях услышал, как заплакала сестрёнка. Я зашёл в комнату. Она стояла в кроватке и тянула ко мне ручки, плакать сразу перестала. Она была без гипса, такой я её ещё не видел. Она перебирала ножками и как будто что-то хотела сказать. Я вытащил её из кроватки и прижал к себе. Она смотрела на меня и… улыбалась. Обычно она либо плакала, либо спала. Увидев маму, она протянула ручки к ней и пыталась вырваться из моих объятий.  

— Спасибо, сынок. Иди, я кормить Танюшку буду, — и забрала её у меня.  

Пацаны сидели за столиком, ждали меня.  

— Ну и, что? Зачем ментовка приходила? — безо всяких «здрасти» спросил я, — Я места себе не нахожу.  

— Не кипишуй, «Малёк», она по наши с Колькой души приходила, — успокоил меня Рим, — из-за того, что в школу не ходим.  

— Зря боялся, — подумал я, слава богу, пронесло. В хорошем смысле этого слова.  

— И что? Завтра идём в школу?  

— Придётся. Сказала: «Не хотите учиться в нормальной школе, устрою в спецшколу для трудных подростков. Сука ментовская».  

Ментов не любили, потому что такой контингент в бараках жил. Бывшие сидельцы, через одного. Здесь и жаргон был особенный, уголовный.  

—— Вот и хорошо: «Вместе весело шагать по просторам, по просторам…», — пропел я и обнял друзей за плечи.  

— Что хорошего, «Малёк»? Мы в школу, а кто бутылки на перроне собирать будет?  

— Кто-кто? Татаро-монголы в пальто, вот кто! — ударил по столу кулаком «Бердник».  

— Не ссы, Колёк, кроме вокзала ещё сквер есть. На сигареты нам хватит.  

В среду, вторым уроком была арифметика. Урок только начался, как вдруг дверь распахнулась и в проёме показалась завуч школы, а следом… угадайте кто? Двое из ларца, только разные с лица.  

— Здравствуйте, дети. Позвольте вам представить — Бердников Николай и Гатауллин Рим. Они будут учиться в вашем классе. Прошу любить и жаловать. Мария Даниловна, в вашем полку прибыло, принимайте пополнение.  

Развернулась на каблуках и скрылась за дверью.  

— Мальчики, не стесняйтесь, проходите. Последняя парта в среднем ряду свободна, устраивайтесь. Дети, продолжаем урок.  

Время не стоит на месте, пролетели сентябрь, октябрь. С четвёртого по девятое ноября – первые в нашей школьной жизни каникулы. Четвёртого с утра мы нарисовались на перроне. Дворник Акрам уже был на рабочем месте. Здороваться с ним мы не бросились, а приступили к уборке «урожая». Когда он наконец увидел нас, в сердцах бросил метлу на землю и уселся на тележку.  

— Исэ́нмесез, — поздоровался я, — передай Файзулле, до 10 ноября у него каникулы, пусть неделю отдохнёт.  

— Шайтан тебя забери, — прошипел в ответ Акрам.  

— И тебе не хворать.  

Деньги мне теперь ох как были нужны. Неделю назад отец уехал в Новокузнецк. На вновь открывшуюся гидрошахту набирали рабочих. В течение года гарантированно обещали квартиру, по составу семьи, да и зарплата поприличнее. Только когда он её ещё получит? В общем, с деньгами был напряг. Мамка экономила на всем, каждая копейка была на счету.  

Каждый месяц после получки отец приезжал на выходные и привозил деньги. Жизнь понемногу налаживалась. Весной сестрёнка стала ходить, теперь за ней глаз да глаз нужен. Она ходила за мамой, как хвостик, как нитка за иголкой, ничего не давала делать по дому. Приходилось помогать маме, сходить в магазин, погулять с Танюшкой. Угля принести. Болтаться по улицам было некогда. А ещё, как репетитор, занимался с Римой и Колькой. Вроде вместе ходим в школу, я запоминаю материал, а они как будто не были на уроке. О чём ни спросишь, глядят на тебя как баран на новые ворота. Сидим за столиком, я качаю коляску с сестрёнкой, а эти два недоросля выполняют уроки. А мне это надо? С горем пополам, во второй класс их перевели. Меня, само собой, ни одной тройки за год, даже на родительском собрании маму похвалили.  

В начале лета, у нас в подъезде, появился новый жилец. Он был помешан на аквариумных рыбках, а ещё он был огненно-рыжий и весь конопатый. Не знаю, убил он свою бабушку лопатой или нет, но звали его тоже Антоном. Вообще-то, это был взрослый мужик, чуть старше моих родителей. Мне он почему-то сразу не понравился. Так бывает.  

На обвалах, там, куда мы ходили купаться, в одном месте был глубокий, метров пятнадцать провал. Как и все ямы, он был наполнен водой. Никто в нём не купался, спуск был крутой, и можно было запросто улететь вниз. Почти вся поверхность была затянута тиной, лишь кое-где были проплешины чистой поверхности. Рыба вроде не водилась, зато было полно лягушек. А также водоём кишел дафниями. Зоомагазинов раньше не было, а где взять корм для рыбок? Вот наш рыжий аквариумист с сачком, как Дуремар, спускался в эту воронку, рискуя сломать себе шею, и ловил этих самых дафний. Потом раскладывал их на натянутую марлю и сушил во дворе на солнышке. Вонь от этих дафний была несравнима с духами «Красная Москва». Воняло даже в квартирах, благо наше окно было с другой стороны.  

Как-то раз мы сидели за столиком в тени тополя и играли в подкидного дурака. Мамка с сестрёнкой в коляске сидела у подъезда на лавочке. Из подъезда вышел Антон, уселся рядом, достал пачку «Примы» и закурил. То, что рядом сидела женщина с маленьким ребёнком, его как будто не волновало.  

Он был навеселе, что-то говорил маме на ухо. Она резко поднялась, и я услышал её голос.  

— Наглец, да я с тобой на одном гектаре срать не сяду. Колька приедет, я ему всё расскажу.  

Рыжий схватил её за руку и что-то шёпотом говорил. Мама вырвала руку: «Отпусти, падла! »  

Не помню, как у меня в руках оказалась штыковая лопата, валявшаяся возле ящика с углём. Мама с Танюшкой на руках уже заходила в подъезд, оставив коляску, а эта рыжая тварь, развернувшись в её сторону, что-то говорила ей вслед. По голове я бить в последний момент не стал, но изо всех сил ударил плашмя по спине. Он заорал, упал лицом вниз на землю. Ни капли жалости не шевельнулось во мне, и я ударил ещё раз.  

— Убью, щенок! — зашипел он и, поднявшись, двинулся на меня.  

Я стоял с лопатой в руках и ждал, когда он подойдёт ближе. Мама уже подняла на ноги соседей, в основном женщин. Из толпы выскочил Колька и врезался в рыжего сбоку, повалив того на землю.  

— «Малёк», не давай ему подняться, — повернулся он в мою сторону.  

Шум стоял на всю округу. Танюшка плакала на руках у мамы.  

Не знаю, чем бы это всё закончилось, не появись во дворе Митрич, наш участковый.  

— Тише, бабы, у вокзала вас слышно. Что случилось? Да замолчите вы наконец.  

Соседка с первого этажа рассказала, что она слышала, а после видела, через открытое окно, как этот рыжий приставал к Клавдии, говорил непотребности, хватал за руку и матерился.  

— Если нужно, я пойду в свидетели, — заявила она, — Все слышали, как он сказал мальчонке: «Убью, щенок! — и кинулся к нему с кулаками. А мальчик защищал свою маму с сестрёнкой.  

Все присутствующие дружно поддакивали.  

— Молодец, пацан, — посмотрел на меня Митрич, — Лопату-то брось, больше не пригодится. А вы, гражданин, пройдите в отделение. Свидетелей и вас, потерпевшая, тоже попрошу.  

Когда они отошли метров на десять, рыжий повернулся и громко сказал: «Ты пожалеешь об этом, щенок»  

— Вы все это слышали? — обратился Митрич к женщинам.  

— Да, слышали и можем подтвердить.  

Я подошёл к Коляну и пожал ему руку: «Спасибо, кореш».  

— А что он хотел от твоей матери? — не понимая смотрел на нас Рим.  

— Ты совсем тупой. Или прикидываешься? — покрутил пальцем у виска Колька.  

Хоть секса в СССР и не было, но когда спишь в одной комнате с родителями, волей не волей, узнаешь, откуда берутся дети.  

— Пацаны, я эту рыжую суку ни за что не прощу, клянусь.  

За мелкое хулиганство соседу дали пятнадцать суток. Тогда с нарушителями закона не церемонились. Заработал — получите, распишитесь. Порядки были строгие. Например, за нанесение ущерба на сумму больше ста тысяч рублей могли дать расстрел. Это сейчас: украл сто миллионов долларов, а его не в камеру, а под домашний арест. Следствие идёт годами(! ), а он сыт, пьян и нос в табаке. Проходит год-два: «Суд приговорил Васю Пупкина к шести годам лишения свободы… условно». Почему так мало? Характеристика с работы хорошая. В школе участвовал в общественной жизни класса, собирал макулатуру, металлолом. Да и сумма ничтожная, какие-то сто миллионов долларов, пустяк. Это тебе не в «Пятёрочке» бутылку вискаря за десять тысяч украсть.  

Рамки, обтянутые марлей, на которых наш рыжий сушил дафний, мы сразу унесли на помойку, нечего тут вонять.  

— Пацаны, вот если рыбок пятнадцать дней не кормить, они сдохнут?  

— Рим, тебе восемь лет, а ты детские вопросы задаёшь, конечно, сдохнут.  

Одно меня беспокоило, как поведёт себя отец, когда приедет и узнает о том, что случилось. Так просто он это не оставит. Драка будет обязательно, только чем всё это закончится? Он затеет драку, и не важно, что рыжий подонок, виноват будет мой отец. А если ещё схватится за нож, то это может обернуться сроком.  

Но обстоятельства изменились. Отец прислал письмо, в котором сообщил, что пока приезжать не сможет. В связи со взрывом на шахте, аварийно-спасательные работы ведутся круглосуточно, без выходных. Деньги скоро придут почтовым переводом. Вот так, беда обошла нас стороной. А что будет потом — это будет потом.  

А дальше — больше. Вернулся рыжий. Мужики за столиком играли в карты, мы как всегда рядом, перенимали опыт от старших поколений. Сосед прошёл мимо, ни с кем не поздоровавшись. На меня взглянул как на пустое место. Женщин у подъезда тоже не удостоил внимания. Минут через десять рыжий начал один за другим выносить на улицу аквариумы с дохлыми рыбками. Пять штук. Устал, запыхался, покраснел, как синьор Помидор. Ему бы присесть на лавочку, да свободных мест нет. Пошёл в тень к стайкам, присел на корточки, закурил. Сиди не сиди, по щучьему велению аквариумы не пойдут. Выливать воду с дохлыми рыбками из них во дворе не решился, бабы с говном съедят. Таскал по одному и выливал в уличный туалет, пустые аквариумы уносил на помойку. Вот так! Был аквариумист, да весь вышел.  

Теперь Антона рыжим никто не называл. Упоминали только, созвучно с именем — «гондон». Жаль, что родители не назвали его Тарасом. Прежде чем давать имя ребёнку, подумайте хорошенько. Тараса никто не будет дразнить матрасом, а Антона — камертоном.  

А ещё через месяц он и вовсе пропал, видели соседи, как выходил с чемоданом, но никто не поинтересовался.  

Как в народе говорят: «Пропал Максим, да и хучёрт с ним».  

Зря только мы с друзьями таскали тяжелые булыжники к тому месту, где рыжий ловил дафний, для теперь уже дохлых рыбок. Хотели подкараулить, когда он спустится вниз, и столкнуть вниз камни. Может, всё и к лучшему, что не выгорело дело. Всё могло закончиться печально, для рыжего однозначно.  

Ровно год как отец работает в Новокузнецке на гидрошахте, а с квартирой пока не понятно. Предлагали однокомнатную, на первом этаже в пятиэтажке, но он отказался. Ходил ругаться с директором, ведь обещали двушку. Тот заверил, что через полгода будет двухкомнатная квартира. Ну, и правильно сделал, что отказался. Одна комната у нас и так есть, а менять шило на мыло смысла нет. Скучал ли я по отцу? Если честно, то нет. Ровно год, как меня не наказывали, а к хорошему быстро привыкаешь. Отец появлялся раз в месяц, привозил деньги, ночевал и в обед уезжал на электричке. Тогда они ходили часто, не то что теперь.  

В комнату рыжего заселились новые жильцы, мать и сын, наш ровесник. Это по годам ровесник, а по весу Вовка был вдвое больше любого из нас троих. Конечно же, его стали называть Жирдяем. А, самое главное, вы не поверите, Вовка был… рыжим. Это ж надо? На планете Земля рыжих меньше одного процента. Основная их масса проживает в Ирландии и Шотландии, чуть меньше в Исландии и Дании. Как они добрались до Прокопьевска, вряд ли кто-то даст вразумительный ответ.  

В довершение ко всему, Вовку стригли наголо. Кожа на голове была красная, как ошпаренная. Мы приняли его в нашу компанию неохотно, уж слишком приметным был Вовка. Сплошное палево: рыжий, толстый, с красной башкой и бегал как черепаха. Если мы с пацанами замышляли что-то не совсем законное, его не ставили в известность. Обычно стоял на шухере. Он никак не мог въехать, почему всегда командует «Малёк»? Однажды он кинулся на меня в драку. Колян и Рим стояли в стороне, с интересом наблюдая, во что это выльется. Как вывернется в этот раз «Малёк»?  

Вот это наглость! Я просто обалдел. Я ему как дал правой в челюсть, а ему хоть бы хны! Бил его в грудь, в живот – как об стену горох. Он что, бессмертный что ли? Только лицо у него красное стало. Он на меня попёр, и я упал. Он меня своей тушей придавил, я вообще ничего не мог сделать, дышать еле мог. И тут как будто кто-то внутри меня крикнул: «Да укуси ты его, а то он тебя раздавит! » Ну я и укусил. Вцепился зубами в его лысую башку, а кожа-то у него как броня! Он как заорет и отскочил, голову свою трогает. В натуре, бегемот толстокожий, даже кровь не потекла. Больше он никогда не рыпался, понял, наверное: «Мал клоп, да вонюч».  

И вот, когда он, отскочив, затряс своей бронированной башкой, я почувствовал, как воздух хлынул в легкие, и я смог наконец-то вдохнуть полной грудью. Его крик все еще звенел в ушах, но теперь в нем слышалась не только боль, но и какое-то новое, непривычное для меня чувство – страх. Да, как будто он сам испугался того, что я, такой маленький и беззащитный, смог ему противостоять.  

Он стоял, потирая голову, и смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах мелькало что-то, что я раньше никогда не замечал. Может быть, это было удивление, а может быть, даже какое-то подобие уважения.  

Я же, лежа на земле, чувствовал себя одновременно и измотанным, и полным какой-то новой, неведомой силы. Этот укус, этот отчаянный акт самосохранения, словно пробудил во мне что-то, что дремало глубоко внутри. Я понял, что даже самый маленький может дать отпор, если его довести до предела. И что иногда, чтобы выжить, нужно просто сделать то, что кажется невозможным. Он, этот бегемот, понял это тоже. И я знал, что больше никогда не позволю ему так себя вести. С тех пор он обходил меня стороной, словно я был не просто клопом, а ядовитым скорпионом, способным нанести неожиданный и болезненный удар. Его прежняя самоуверенность испарилась. Это было странное чувство – видеть, как тот, кто еще недавно казался непобедимым, теперь испытывает страх перед тобой.  

А я? Я больше не был жертвой. Я был тем, кто смог постоять за себя.  

На этом наша дружба с Вованом прекратилась. Таких друзей – за х.., да в музей.  

Оставалось два дня до летних каникул. Третий класс я закончил на «4» и «5». До сих пор не понимаю, как я совмещал учёбу и улицу. Школьную программу я усваивал легко, всё запоминал на уроках. Домашние задания всегда делал сам. А кто бы мне помогал? Батя забросил школу после первого класса, мамка после четвёртого. Те ещё с них помощники? В кого я уродился такой? «Быть может, я — это не я, а может быть, меня в роддоме подменили? » Шучу, конечно, вылитый папаша: сросшиеся брови, курносый мамкин нос.  

Конечно, иногда было непросто. Особенно когда после целого дня на улице приходилось садиться за уроки. Но я знал, что это мой путь. Никто не будет стоять над душой, никто не будет проверять тетради. Только я сам.  

А ещё я думал о том, как же всё-таки повезло мне с родителями. Да, они не могли помочь с уроками, но они дали мне другое — свободу. Свободу быть собой, свободу выбирать свой путь. И эту свободу я ценил больше всего на свете. Ведь именно она позволяла мне быть таким, какой я есть – немного уличным, немного книжным, но всегда собой. И я знал, что эти каникулы будут особенными. Потому что я к ним готов. Готов ко всему.  

Вечером в сквере у клуба ко мне подошел незнакомый пацан и сказал, что со мной хочет поговорить «Рыжий».  

— Что-то случилось? — мелькнула тревожная мысль. — Кто я и кто «Рыжий»?  

— Иди за мной, это ненадолго. Пацаны пусть ждут здесь.  

Он развернулся и пошел вглубь сквера, в сторону танцплощадки. Я — без вариантов за ним, отказать нельзя. Андрей сидел на лавочке со своими корешами, только вот девчонки были другие. На меня они посмотрели как на пустое место. Шалавы! «Рыжий» поднялся со скамейки, пожал руку и протянул бутылку пива.  

— Хлебни, если хочешь.  

— Спасибо, я не пью. Меня отец убьет, если узнает.  

— Наше дело предложить, ваше отказаться, — улыбнулся Андрей.  

— Ты хотел поговорить, я слушаю тебя.  

— Не при народе. Отскочим — побормочем.  

Мы отошли в сторонку. Он положил свою руку мне на плечо и, глядя в глаза, тихо произнес: «Малёк, ты такой же дерзкий, как и раньше? Сможешь помочь нам в одном деле? »  

Увидев, как я напрягся, он продолжил: «Хочешь срубить деньжат по-легкому, без напряга? »  

Я слышал про бесплатный сыр в мышеловке, понимал, что «Рыжий» предлагает мне совершить что-то незаконное. Прислушался к себе: внутренний голос молчал и сопел в тряпочку.  

— Что надо делать? — спросил я, тем самым давая свое согласие.  

— Другое дело, — обрадовался мой собеседник. — Надо всего лишь залезть в квартиру через форточку и открыть дверь изнутри. Деньгами не обижу, отвечаю!  

И я согласился.  

Стемнело. Я сидел во дворе за столиком и ждал. Ровно в одиннадцать подкатила серая «Победа». Открылась дверка, и я нырнул внутрь. За рулем сидел незнакомый мужик.  

Машина тронулась, и я почувствовал, как сердце забилось быстрее. Незнакомый водитель молчал, лишь изредка бросал на меня быстрые взгляды в зеркало заднего вида. Я старался не смотреть на него, уставившись в окно на мелькающие огни города. В голове крутились обрывки фраз «Рыжего»: «без напряга», «деньжат по-легкому». Что это за квартира? Чья она? И главное, что там внутри? Тревога смешивалась с каким-то странным, запретным азартом. Я никогда раньше не делал ничего подобного, и это пугало, но одновременно и волновало.  

Мы остановились метрах в пятидесяти от старого пятиэтажного дома. Водитель заглушил мотор. Я слышал, как стучит кровь в висках. «Ну что, «Малёк», готов? » — спросил он, и его голос показался мне чужим и неприятным. Я кивнул, не в силах произнести ни слова. Он достал из кармана небольшой фонарик и перчатки, протянул мне. «Вот, пригодится. И помни, никаких следов».  

Мы вышли из машины. «Первый подъезд, форточка открыта, я подсожу».  

И я пошел, чувствуя себя героем какого-то дешевого детектива. Мужик легко приподнял меня, и я уцепился за форточку. Подтянулся и, как акробат, скользнул внутрь. Сердце колотилось так, что казалось, его услышат все соседи. В квартире было темно и тихо. Я включил фонарик, и луч света выхватил из темноты очертания мебели. Комната выглядела обычной, ничего особенного. Я подошел к двери и повернул замок. Щелчок  

показался мне оглушительным. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Открыл дверь и вышел в подъезд. Водитель ждал меня у машины. «Ну как? » — спросил он, и в его глазах я увидел нетерпение. Я кивнул. «Все чисто». Он хищно улыбнулся: «Молодец, «Малёк». Держи». Он протянул мне пятидесятирублёвую купюру. Я взял ее, чувствуя, как дрожат пальцы. Деньги были настоящими. Я посмотрел на них, потом на водителя, потом снова на деньги. Это было так просто. Слишком просто. Я сел в машину, и мы поехали обратно. Всю дорогу я молчал, сжимая в руках купюру. Я только что совершил что-то нехорошее, но почему-то не чувствовал раскаяния. Только странное, опустошающее удовлетворение.  

Я хотел спросить его имя, но понял, что это лишнее. «Меньше знаешь, крепче спишь».  

«Забудь сегодняшний день, как страшный сон, — сказал он мне на прощанье, и машина растаяла в ночи.  

А рано утром к подъезду подкатил, нет, не «чёрный воронок», а бортовой Газ-51, и из кабины вылез батя. Нам, наконец, дали двухкомнатную квартиру в Новокузнецке, и мы покидаем Прокопьевск. Пока отец с шофёром вытаскивали и грузили наши скромные пожитки, я побежал прощаться с друзьями, но вспомнил, что они в школе. Неудобно получилось, но нужно было ехать.  

Мамка с сестрёнкой сели в кабину, мы с отцом в кузове. Я смотрел вслед удаляющимся домам и улицам, и на душе было грустно. Почти десять лет моего детства безвозвратно уплывали вдаль. Что ждёт меня впереди, время покажет.  

Минут через сорок проехали пост ГАИ, автобазу. Долго стояли на переезде, ожидая проходящий поезд. Через Куйбышевский район, мимо Кузнецкого металлургического комбината. Отец, в качестве экскурсовода, отвечал на интересующие меня вопросы.  

Переехали реку Томь, не то что Абушка, в несколько раз шире. Позже узнал, что в районе моста та самая речушка впадает в Томь. Вот и Заводской район. Место терриконов в городе занимали высокие кирпичные трубы, из которых постоянно валил дым.  

Газончик подкатил ко второму подъезду пятиэтажного кирпичного здания. Проспект Советской Армии, дом 39, квартира 25, второй этаж налево. Было раннее утро, народу во дворе не было, за исключением двух старушек на лавочке, с интересом разглядывающих нас. Тогда я ещё не знал, что означает «хрущёвка», а это была именно она. Тридцать семь квадратных метров, в два раза больше, чем на Томской, плюс балкон. Две комнаты и огромная темнушка с полками наверху. Мне досталась спальня, которая была чуть меньше, чем комната в коммуналке. Было непривычно пусто.  

К вечеру двор стал оживать. Лавочки у подъездов до отказа заполнили старушки всех возрастов, а столики, их было аж два штуки, оккупировали мужики. За одним играли в домино, за вторым — в карты. Удивляло количество старушек на лавочках.  

Любой, кто входил или выходил из подъезда, подвергался их тщательному осмотру, последующему осуждению. Именно осуждению, а не обсуждению. Особенно доставалось молодёжи: «У этой юбка короткая, у того штаны широкие».  

В наше время лавочки пустуют, и непонятно, кто делит молодёжь на наркоманов и проституток? Всё пущено на самотёк.  

Ещё во дворе был теннисный стол с двумя скамейками по бокам. Часам к шести стала подтягиваться молодёжь, примерно моего возраста. На стол натянули сетку, почти у каждого была своя ракетка. Разбивались по парам и начиналась игра. Я никогда не держал в руках ракетку, карты — другое дело.  

Сиди, не сиди, а надо идти знакомиться с пацанами. Поздоровался с бабками и направился к теннисномy столу.  

— Новенький? — поднялся мне навстречу белобрысый паренёк со шрамом на верхней губе, — тебя как зовут?  

Я назвал своё имя. Он представился Владимиром.  

— Толя, у нас во дворе есть такая традиция, каждый новенький должен схлестнуться с кем-то из старожилов. До первой крови, ты согласен?  

— Зачем же нарушать традиции, конечно, согласен. Что, прямо здесь биться будем? — не задумываясь, согласился я.  

— Здесь не надо, пошли за угол дома, — Вовка развернулся и пошёл, предлагая следовать за ним.  

Вся компания двинулась следом за нами.  

Как только мы завернули за угол, подальше от посторонних глаз, Вовка, без всяких предупреждений, врезал мне под глаз. Я не стал подставлять вторую щёку, как говорилось в Библии. Зарядил Вовке с левой по носу и правой под левый глаз. Из носа побежала струйка крови, и нас тут же разняли. Вся процедура заняла чуть больше минуты, может меньше. Больше собирались.  

Возле четвёртого подъезда из подвала торчал кран холодной воды. Кто-то намочил носовой платок и приложил к носу Вовки. Мы пожали друг другу руки и вернулись к столу. Игра продолжалась. За вечер я познакомился с остальными пацанами. Когда стемнело, на пустыре, недалеко от дома, разожгли костер. Кто-то из ребят постарше принёс гитару. Я немного играл на семиструнке. Эдька, старший двоюродный брат, показал недавно несколько аккордов: маленькая звёздочка, большая звёздочка, лесенка, обратная лесенка, барэ. Я знал пару песен, сыграл, народу понравилось. На следующий день встретились, как старые знакомые. Мы с Вовкой оба с синяками под глазами. У него под левым, а у меня под правым. Оказались соседями, я на втором, он на пятом этаже. Остальные жили в двух соседних домах. Деньги у меня были, кроме полусотенной, около червонца. Магазинов около дома было полно́: хлебный, молочный, два гастронома, «Молодость» — промтоварный. Два ресторана «Сибирь» и «Дружба», Дворец культуры ЗСМЗ и три кинотеатра. Три школы, и все недалеко от дома. Кстати о школе. Когда пришло время записаться, выяснилось, что мы забыли забрать документы из школы, когда уезжали. Отец постоянно на работе, мамка с Танюшкой занята. Угадайте, кто поедет в Прокопьевск за документами. Правильно, Толя и поедет.  

Сейчас смотрю, как некоторые родители провожают детей до школы, некоторые даже второклашек. Помогают нести ранцы или рюкзачки, переводят за ручку через дорогу.  

Раньше всё было иначе. Выдав мне на руки два рубля и рубль мелочью, мамка посадила меня на автобус № 7, следующий до ж/д вокзала. Там я сел на такси до Прокопьевска, дождавшись трёх попутчиков, счётчик наматывал четыре рубля, по рублю с каждого пассажира. Потом надо было пересесть на трамвай, доехать до остановки «Вокзальная». Затем, на автобусе № 22, до остановки «Школа №4». Сначала мне не хотели отдавать документы, но когда узнали, что я один, без родителей, приехал из Новокузнецка, все вопросы отпали сами собой. Заскочил во двор на Томскую, но своих друзей не застал. Где их черти носят, знают только черти. Интересно, как они тут без «Малька»? Встретил рыжего Вовку, но даже не подошёл к нему, сделал вид, что не заметил. Он тоже не кинулся обниматься. Жалко, что не увиделся с друзьями, но надо было спешить на вокзал, скоро электричка до Новокузнецка. Можно было переночевать у бабушки Матрёны, да жалко родителей, потеряют ведь. Купил билет за двадцать копеек, четыре пирожка с картошкой и бутылку «Лимонада». Уселся на скамейке и сразу всё слопал. Хотел бросить пустую бутылку в урну, да жаба задавила. Отнёс в приёмный пункт и сдал за двенадцать копеек. «Копейка рубль бережёт». Приёмщица узнала меня сразу: «Малёк», куда это вы пропали, давно вас не видно? Татары-то каждое утро приходят, а вас что-то не вижу».  

— Переехал я в Новокузнецк, баба Маша. А друзей давно не видел. Раз не приходят, значит, что-то случилось. Приеду домой, напишу им письмо, узна́ю, в чём дело. До свидания.  

Подошла электричка, и я покинул родной город. В три часа я уже подходил к дому. Мама с Танюшкой на руках стояла на балконе. Сестрёнка первой заметила меня, и дай ей волю, она бы спрыгнула вниз навстречу мне. Одну на балкон её не отпускали, боялись, что пролезет между прутьев и улетит вниз.  

— Как всё прошло, сынок? Забрал документы? — спросила как бы между прочим мама, как будто я ходил за хлебом в магазин через дорогу.  

Кроме реки Томи, в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома, находилось Чёрное озеро, на дальнем берегу которого рос сосновый бор. Спустя пятнадцать лет там построили микрорайон, в одной из пятиэтажек которого я получил двухкомнатную квартиру, в которой и живу до сих пор. Иногда, когда вечерняя тишина окутывает город, я представляю себе, как много лет назад я стоял на берегу Чёрного озера, вдыхая полной грудью свежий воздух и мечтая о будущем. Тогда я и представить не мог, что мое будущее будет так тесно связано с этим местом, что я обрету здесь свой дом, свою семью. Но это уже совсем другая история…