Потерпевшая

Автобуса всё не было. В снежной круговерти горели фонари и разноцветные окна панельных новостроек. Ветер гнал снег косо, противно; куда ни повернись, попадал точно в лицо. Фары проезжающих машин неспокойно били в глаза.  

Евгения Сурайкина стояла чуть поодаль от толпы. Мех шубы переливался в городском вечернем свечении, серьги тяжело тянули мочки. Во рту ещё держался лёгкий привкус вина, но праздничное настроение после вечера у подруги уже выветрилось. Каблуки вязли в рыхлом снегу, и каждый раз, переступая с ноги на ногу, Евгения ощущала короткий, неприятный толчок в колене. Она устало вздохнула. Достала телефон. На экране — пропущенный от Григория. Палец завис над значком приложения. Такси. Конечно. Но совсем рядом раздался голос:  

— Замёрзли, наверное?  

Евгения вздрогнула и обернулась. Рядом стояла невысокая, смуглая женщина в тёмном пуховике; платок сбился на затылок, обнажив чёрные волосы, щёки краснели. От неё густо тянуло чем-то аптечным.  

— Автобусы сегодня еле ходят, как назло, — добавила женщина, будто продолжая давно начатый разговор. — Снегопад, вот и опаздывают.  

Сурайкина молча кивнула и сделала полшага в сторону, но каблук снова увяз в снегу, провалившись в какую-то ямку.  

Женщина скользнула взглядом по её шубе.  

— Хорошая у вас… — она прищурилась. — Мутон? Видно со вкусом выбирали. Богато смотрится.  

Евгения машинально расправила плечи. Убрала смартфон обратно в карман.  

— Да. Мутон. — ответила она. — Итальянский!  

— Видно, что не с «Садовода», — одобрительно кивнула женщина. — И сидит на вас ладно.  

Фары проезжающей машины резанули по глазам едким ксеноном. Евгения моргнула. Щёки защипало от ветра. Тёплый хмелёк окончательно выветрился, оставив тяжесть в затылке и лёгкую сухость во рту.  

— Только с такой вещью поосторожнее надо, — негромко добавила женщина. — Нынче зависти много. Люди смотрят — и сами не знают, что делают.  

Евгения нахмурилась.  

— Да бросьте, сейчас камеры везде. Город безопасен.  

Женщина покачала головой.  

— Я не к тому… Просто глаз людской тяжёлый бывает. Особенно когда красиво и дорого. Не всякий выдержит.  

Ветер снова хлестнул в лицо. Где-то рядом громко хлопнула дверь маршрутки. От шума и света заломило виски. Меховая шапка давила Сурайкиной на макушку.  

Женщина посмотрела на неё внимательнее.  

— Вас, наверное, встретить должны были… Не приехал?  

Евгения нервно дёрнула плечом.  

— На работе он. У него смена.  

— Понимаю… — кивнула женщина. — Мужчинам сейчас не до всего. А женщине в такую погоду одной стоять… нехорошо.  

Порыв ветра швырнул в лицо колкие снежинки. В висках пульсировало.  

— Нормально всё, — выдохнула Евгения.  

Женщина вздохнула.  

— Конечно нормально. Только холод к сердцу подбирается быстрее, когда рядом никого нет.  

Она подошла вплотную.  

— У вас сердце чувствительное. По вам видно. Такие всё через себя пропускают.  

Тёплая ладонь мягко легла поверх рукава шубы.  

Сурайкина задрожала. Плечи напряглись.  

— Не надо. Отпустите меня… Пожалуйста. Помогите! Полиция! — взвизгнула она.  

Люди поодаль лишь на секунду подняли головы. Кто-то отвлёкся от телефона, прищурился, но тут же снова уткнулся в экран. Старуха с авоськой усмехнулась и покачала головой. Никто не подошёл.  

Женщина растерянно отдёрнула ладонь.  

— Да что вы… Я без плохого. Просто тепло передать хотела. У вас руки холодные.  

— Не обижайтесь, — продолжила она мягко. — Просто вижу… тяжело вам сейчас. Всё на себе держите. И злость, и обиду.  

Евгения хотела уйти, но ноги будто вросли в промёрзший асфальт. Фары слепили. Шум дороги слился в сплошной гул.  

— Ничего вы не видите, — сорвалось у неё.  

— Вижу. И про мужчину вижу. Вы за него больше переживаете, чем он за вас.  

Евгения вскинула слезящиеся глаза.  

— Что за глупости?  

— Не глупости. Он хороший, я не спорю. Только холодный немного. Словом редко греет.  

Внутри что-то болезненно шевельнулось. Ветер ненадолго стих, и в этой короткой тишине отчётливо стало слышно собственное дыхание.  

— Не ваше дело, — ответила она.  

Женщина снова сжала рукав. На этот раз Сурайкина уже не закричала.  

— Конечно не моё. Просто сердце у вас мягкое. Таким тяжелее живётся.  

Шум машин, ветер, голос — всё слилось в один непрерывный поток.  

Накатила усталость. Липкая, тянущая вниз. Хотелось, чтобы разговор закончился сам собой.  

— Вы ведь ему не всё говорите, — обволакивающим мягким голосом продолжала смуглая женщина. — Сами глотаете. Потом болит.  

Евгения сморщилась.  

— С чего вы взяли?  

— По глазам. У вас глаза печальные. Так бывает от недосказанного.  

Машина пронеслась совсем близко, обдав тротуар брызгами слякотной жижи. Евгения захлопала глазами. В груди стало тяжко и тесно.  

— Не выдумывайте…  

— Я и не выдумываю. Просто вижу. Вы сильная. Только устали быть сильной.  

Женщина приблизила лицо к лицу Евгении, так, что они почти соприкоснулись носами.  

— Дайте руку. На минуту. Я ничего не возьму. Просто скажу — правда это или нет. И отпущу вас.  

Евгения бессильно сжала пальцы в перчатках.  

— Мне это не нужно, — ответила она слабым голосом.  

— Конечно не нужно, — мягко согласилась женщина. — Просто чтобы самой спокойнее было. Вы же всё равно думать будете.  

Внутри колыхалось вялое раздражение, поднималось к горлу — и тут же оседало. Сил спорить не было. Хотелось только, чтобы это прекратилось — разговор, ветер, свет фар.  

— Ладно… Только пожалуйста быстро.  

«Я же не из тех, кто смотрит «Битву Экстрасенсов»» — подумала про себя.  

И всё равно покорно протянула руку.  

Женщина тут же перехватила её ладонь обеими руками — тёплыми, сухими, неожиданно крепкими. Она сорвала с руки Евгении кожаную перчатку и бросила на снег.  

— Не бойтесь. Я просто посмотрю.  

Её пальцы больно надавили на запястье будто проверяя пульс.  

— Сердце у вас правда мягкое… и обида давняя. Не на сегодня обида. Долго носите.  

Евгения хотела возразить, но слова расплылись. Белые круги мерцали перед глазами.  

— Мужчина ваш… не злой. Только сам в себе. Словом не греет. Вы ждёте — он молчит.  

Женщина говорила всё быстрее, почти не делая пауз.  

— И деньги у вас идут, но держатся плохо. Утекают. Не по вашей вине. Глаз тяжёлый на доме. Зависть.  

Становилось странно тепло. Душно изнутри.  

— Да… — пробормотала она, сама не понимая, с чем соглашается.  

Женщина отпустила её руку и быстрым движением сняла с головы платок.  

— Надо узелок завязать, — сказала она деловито. — Чтобы тяжёлый глаз не держался. Это просто. Минутное дело.  

Её пальцы уже ловко складывали край ткани.  

— Дайте что-нибудь своё. Мелочь любую. Чтобы через ваше прошло.  

Сурайкина смотрела, тупо мигая глазами.  

Ветер трепал платок в руках женщины.  

— Зачем? — спросила она вяло.  

— Чтобы обратно к вам не вернулось, — быстро ответила та. — Я завяжу — и всё. Вы же не хотите домой это нести.  

Слово «домой» прозвучало особенно отчётливо.  

Евгения вдруг представила прихожую, зеркало, тишину. И что-то неприятное, липкое — ей показалось, будто и правда за ней тянется.  

— Ладно...  

Она неловко расстегнула сумку.  

— Мелочь любую, — повторила женщина. — Через металл лучше проходит.  

Евгения порылась в сумке и нащупала кошелёк. Руки дрожали. Она достала несколько монет и протянула их.  

Женщина быстро взяла одну, завязала в угол платка узелком. Сказала нахмурившись:  

— Не эту. На ней чужое уже. Дайте другую.  

Евгения послушно перебрала монеты, выбрала ещё одну.  

Женщина снова покачала головой.  

— Нет… тяжёлое что-то. У вас не в мелочи дело. Надо через бумагу. Так быстрее уйдёт. Я не возьму. Просто проведу и верну.  

Что-то кольнуло внутри.  

Сил спорить не было. Хотелось только, чтобы узел уже завязался, чтобы платок сложился, чтобы всё это прекратилось. Она вытащила купюру.  

Красная банкнота легла в ладонь женщины.  

Сурайкина смотрела на происходящее как будто со стороны. Тело больше не казалось ей собственным. Безлико гудела улица. Ветер всё так же бил в лицо, но это уже не раздражало — просто воспринималось, как данность.  

Она понимала, что происходит что-то лишнее. Ненужное. Неловкое. Но мысль о том, чтобы забрать купюру обратно, показалась ужасно утомительной.  

«Что же… Пусть уже», — мелькнуло в голове.  

Женщина быстро провела платком по купюре, завязывая узел. Губы её шевелились, но Евгения не различала слов.  

В груди стало мягко и пусто. Ни злости, ни тревоги — только усталость.  

Ей вдруг захотелось сесть. Или закрыть глаза на минуту.  

К тротуару подрулило старое, заляпанное слякотью такси. Женщина отворила заднюю дверцу…  

— Садись дорогая, мы тебя подвезём.  

Евгения бессильно замешкалась, женщина мягко подтолкнула её внутрь, в тёплый, душный салон. Сама села рядом – прижалась ближе, чем нужно.  

— Куда тебе, дорогая?  

Евгения механически назвала адрес. Машина тронулась.  

Слёзы накипали на глазах, размывая городские огни за стеклом и красные отблески приборной панели.  

Женщина болтала без умолку. Вдруг резким движением распустила волосы. Чёрные пряди тяжело легли по плечам.  

В её карих глазах искрами вспыхивали алые отражения. Гасли. Возгорались снова.  

Только сейчас, сквозь слёзы, Евгения заметила, как она молода. Лицо сияло и плыло в полумраке салона.  

Женщина беспокойно двигалась, подёргивая бёдрами. Тепло, ровно дышала над ухом.  

Слова теряли смысл. Существовал лишь ритм её голоса — тянущийся, обволакивающий.  

И вдруг Евгении почудилось, что рядом сидит не человек, а сама ночь — красивая и беспощадная, тёмная и живая.  

Тревоги уже не было, осталась лишь пустота и в центре этой пустоты глубокое смирение. Покорность. Безмыслие. В медовом полусне такси, она почувствовала, как тёплая ладонь легонько задрала подол шубы и платья, скользнула по ляжке, легла ей на колено… Евгения даже не поняла – реально ли ощущение. Или это сон? Тепло. Давление. Пальцы сжались сильнее.  

Евгения всхлипнула.  

— Тихо… — прозвучал рядом ласковый голос женщины.  

Машину качнуло на повороте…  

***  

Сурайкина стояла посреди прихожей, в расстёгнутой шубе. Уют дома медленно возвращал ясность. Виски больше не гудели.  

«Легче станет», — всплыло в памяти. Легче не стало. Стало противно.  

Она открыла кошелёк. Пуст!  

Нервно его защёлкнула. Так же исчезли серьги, золотой перстень… Обручальное кольцо осталось.  

— Вот я дура!  

Она вспомнила, как протянула руку. Как сказала «ладно… быстро». Как стояла, кивала.  

Щёки снова вспыхнули, но уже конечно не от ветра.  

Что происходило в такси, Сурайкина совсем не помнила. Очнулась, лишь на лавочке у подъезда. На внутренней стороне бедра — лёгкое покраснение.  

Будто просто натёрло тканью.  

— Она меня? — с тоской сказала она своему отражению. — Меня?  

Внутри закипал стыд, щедро приправленный злостью. Евгения медленно сняла шубу.  

— Больше — никогда.  

— Мам, как посидели? Как там Верка? — спросила выглянувшая из своей комнаты дочка.  

— Отвратительно… То есть… Нормально. — ответила Евгения ослабляя платок на шее. — Уроки сделаны?  

***  

В кабинете пахло пылью, растворимым кофе и старым линолеумом.  

За зарешёченным окном равнодушно горел жёлтый фонарь, тускло подсвечивая внутренний двор.  

— Садитесь. Что у вас? — спросил молодой дежурный в новенькой форме, даже не взглянув на вошедших. На мониторе мерцало окно отчёта.  

— Ограбление, — резко сообщил Сурайкин. — И, возможно, не только.  

Дежурный застучал по клавиатуре.  

— Адрес?  

Евгения присела, ровно держа спину. Строгое двубортное платье, бежевое, с отложным воротником. Безупречная причёска. Лишь пунцовые щёки выдавали волнение, пока она не начала говорить… Сначала торопливо, нервно, потом голос стал обиженно-сердитым.  

Она рассказала всё, как помнила. Про остановку, женщину, платок, узелок, деньги.  

Сурайкин стоял рядом, сжимая шубу супруги. Челюсть подрагивала. Он то и дело перебивал:  

— Это мошенничество. Группой лиц. Там водитель был. Камеры должны зафиксировать.  

— Угу, — кивнул дежурный, продолжив печатать. — Продолжайте.  

Евгения сглотнула слюну.  

— В такси… она сидела рядом. Очень близко. Я… — Сурайкина запнулась. — Мне показалось, что она меня трогала. Под платьем.  

Дежурный наконец поднял на неё тусклый взгляд.  

— Показалось?  

Евгения опустила глаза.  

— Я не уверена. Было ощущение… Потом провал.  

Лицо полицейского не изменилось.  

— Насильственные действия были?  

— Я не знаю, — раздражённо выкрикнула Евгения. — Я не помню!  

Дежурный кивнул.  

— Значит, указываем: «потерпевшая не исключает физического воздействия». Медицинскую экспертизу будете проходить?  

Сурайкин дёрнулся.  

— Конечно будем!  

Евгения медленно качнула головой.  

— Не надо, — пробурчала она. — Следов не осталось…  

Полицейский допечатал строку.  

— Таких сейчас много. Работают по погоде. Снег, темнота. Люди устают. Давят психологически. Если такси нелегальное, искать будет сложнее.  

Потом подвёл черту:  

— Вам будет выдан талон-уведомление. В ближайшее время с вами свяжется следователь.  

Сурайкин скрипнул зубами.  

— Камеры проверьте!  

— Направим запрос.  

— Это должно быть зафиксировано!  

Полицейский, в очередной раз, кивнул.  

— Подпишите здесь.  

Сурайкин первым схватил ручку, но дежурный остановил:  

— Потерпевшая подписывает.  

Евгения поставила подпись.  

Когда они вышли на улицу, мороз усилился.  

Григорий взял жену за руку.  

— Я должен был тебя встретить!  

Евгения, ухмыльнувшись, покосилась на него.  

— Ты не должен был. Это она должна была жить честно.  

Сурайкин сжал её ладонь. Пальцы впились в кожу.  

Жена не отдёрнула руку.