Черный Блокнот

Чёрный блокнот  

Меня зовут Архивариус. Я работаю в отделе Тишины. Адрес вам не о чем не скажет. Наши окна – это сталь цвета далёкой и холодной звезды. Воздух здесь не пахнет, он режет. Режет гортань, окалиной от спрессованных мыслей, режет холодным пеплом от слов, которые так и не успели произнести. Мы этим дышим. Мы этим и кормимся.  

Мой инструмент – чёрный блокнот. Не ноутбук. Блокнот. Кожаный переплёт, который впитывает отчаянье так же жадно, как бродяга в подворотне впитывает дым с мокрого окурка. Чёрные страницы. Серебряный стержень, который не пишет, а выцарапывает. Каждое слово стоит мне кусочка собственной души. Если она у меня ещё осталась.  

Мы ловим предсмертные мысли. Выцарапываем последний вопль из скрипучих шестерёнок гаснущего мозга. Момент, когда сознание, этот закипающий паровой котёл, выдавливает из себя, последний, ядовитый клуб пара перед тем, как навсегда уйти в темноту. Технология – секретная. Этической стороны – не существует. Этика для тех кто по ночам верит в ангелов. Зачем мы это делаем? Чтобы знать. Чтобы записать. И, возможно, чтобы собрать коллекцию самых честных отзывов о товаре под названием “жизнь”, написанных кровью и страхом в момент, когда гарантия истекла, и возврат уже не возможен.  

На столе передо мной – распечатка. Субъект 8817 – Дельта. Мужчина. 41 год. Падение с высоты. 44 секунды свободного падения. Долго. Очень долго для последней мысли.  

Я открываю блокнот. Притрагиваюсь стержнем к странице. И начинается транскрипция. Его голос звучит у меня в голове. Я слушаю. В моём нутре уже булькает чужая сметрь.  

Запись 8817-Дельта  

“ Брат, помнишь, как в детстве мы раскрашивали небо в синий цвет? Это было обманом. В большинстве своём небо серое, как цвет полумертвого телевизора. Но дело уже не в небе, дело в том что я приближаюсь к земле. Странно. Я думал будет больно. Но нет. Только холод. Как в тот день, когда отец выбросил мою золотую рыбку в унитаз. Таже пустота в груди... И вот оно. Осознание.  

Жизнь – это не подарок. Это контракт который тебе подсунули, пока ты был слишком мал, чтобы прочитать мелкий шрифт. А в мелком шрифте написано: сторона А (Бог/Вселенная/Хаос) обязуется предоставить тебе стороне Б (Тебе) 50-70 лет случайных мучений сменяющих друг друга короткими вспышками обманчивого счастья, по итогу которых сторона Б будет безвозвратно уничтожена. Никакие претензии не принимаются.  

Я смеялся над этим проклятым контрактом. Смеялся и украшал его, как идиот. Как последний дурак, разрисовывает стены своей камеры перед смертной казнью. На полях этого контракта я рисовал сердца, детей, карьерные вершины, которые блестят как огранённый алмаз во тьме удушающей тебя шахте.  

Глупец – рыдающий, сопящий младенец с сединой на висках и пустотой вместо извилин.  

Это не были мечты. Это не были цели. Это были цветные картинки. Проклятые, яркие, отвлекающие картинки в тёмной, черно-белой инструкции по эксплуатации страдания, инструкции, которую тебе всучили вместе с первым криком, и ты, сопя, схватился за неё своими пальцами, думаю, что это пропуск в рай.  

Падаю. Ветер вырывает из меня все, что не пришито намертво. Карьера. Уважение. Любовь жены. Остаётся только голая, дрожащая правда. Я был один. Всегда. Обнимал других таких же одиноких, думая, что два минуса дают плюс. Но это лож. Два минуса просто дают большой минус, растянутый на двоих. Теперь ветер вырывает и её. Остался только я. И стремительная, неумолимая встреча с серым.  

Проклятье. Да. Вот точно слово. Мы не падаем в грех. Мы в нем прорастаем, как плесень на сырой штукатурке. Жизнь и есть тот самый грех. Первородный и единственный. А смерть... смерть – это не наказание. Это коррекция. Тихая, механическая правка в бессмысленном тексте мироздания. Стирание ошибочно написанного предложения, каким была моя биография. Вселенная зачёркивает эту опечатку. Без злобы. Без сожаления. С абсолютным, ледяным безразличием.  

Мне жаль тех, кто останется там наверху. Они ещё не поняли. Они продолжают раскрашивать свои контракты. Целуются, воюют, строят, разрушают не понимая, что вся их бутафория – просто шум. Я бы хотел им крикнуть : “Остановитесь, все это не имеет значения. ”  

Но... уже поздно.  

Серое становится чёрным  

И в этой черноте.... Такая тишина.  

Наконец-то …”  

Я закрываю блокнот. Кожа обложи кажется тёплой, живой. Она впитала в себя 44 секунды свободного падения в ничто. В картотеке у меня тысячи таких записей. От стариков в больницах, от солдат на минном поле, от тихих самоубийц в ванных.  

Они все говорят разное. Но в конце – одно и тоже. Осознание обмана. Чувство одиночества, которое пронзает насквозь, как этот серебряный стержень. И тишина. Та самая, которую так они так боялись и по итогу к которой потянулись, как к единственному спасению от шума жизни.  

Мой начальник считает, что мы собираем данные для великой Теории Всего. Чтобы понять душу. Я же знаю правду. Мы не изучаем жизнь. Мы свидетели её разоблачения. Мы записываем агонию иллюзии.  

Жизнь – не дар. Это обязательная работа. А чёрный блокнот – всего лишь журнал, который никому не нужен, кроме тех, кто ждёт, когда же, наконец, кончится их смена.  

Я беру новый блокнот. Он тяжёлый. Ещё пустой. Но я знаю чем он заполнится. Теми же словами. Иной интонацией, иным почерком, но той же последней мыслью, выцарапанной серебром по чёрному “ Меня обманули, и я рад что это закончилось. ”  

А потом, я приду в свою съёмную квартиру, лягу на кровать, и буду слушать тиканье часов, зная, что однажды мой последний вздох попадёт на чёрные страницы блокнота. И какой-нибудь архивариус, такой же усталый и пустой, как я, прочтёт его и кивнёт потому что в этом и состоит весь великий бессмысленный круговорот.  

Проклятье. Не иметь выхода. Иметь только эту комнату, этот блокнот, и знание того, что все кончится одинаково для всех – тишиной, которая уже звучит в ушах громче любого крика.