Племянник

Бронированная легковая останивилась у обычного пятиэтажного дома.  

Вячеслав Михайлович, не торопясь, вышел и направился к подъезду.  

Давно нужно было придти сюда, но никак не решался, ссылаясь на  

занятость и государственные дела, все-таки второй человек после Хозяина.  

Просто, муки совести отсрочить хотел, за то что родному человеку помочь  

не смог. Не получилось. Не нашел убедительных слов для Главного.  

А вчера арестовали Полину. Месяц назад Коба предупредил: «Разведись.  

Срочно. Ты мне нужен, Вече. Заигралась твоя с Еврейским Антифашистским  

Комитетом. Войны который год нет, а все глаза мозолят. Кончилось мое  

терпение».  

Развелись. С пониманием и без обид. Только стыдно стало от своей  

беспомощности, и захотелось поступить, как должно. Пусть поздно, но  

сделать то, что требует совесть.  

Нужный этаж. Квартира младшего брата, инженера Петра Скрябина,  

погбшего в ополчении поздней осенью сорок первого.  

Не стоит звонить, лучше постучать, выбивая знакомую всем мелодию.  

За дварью шуршание, поворот замка, открыли.  

Да, он. Тимофей, племянник, единствнный сын брата. Двадцать семь лет,  

а какое изможденное лицо, и волосы почти все седые. Три с половиной  

года плена. Как он, вообще, смог выжить? А был шанс вытащить оттуда,  

в сорок третьем.  

– Мама! Дядя Слава! – объятия, слезы, прихожая, знакомый стол в  

гостиной.  

– Как же так? – спрашивает пожилая женщина о жене.  

– Вот так, – разводит руками, – Я ведь не за утешением, а повинться  

пришел, – постарался поскорее скинуть тяжкий груз, – Не получилось у меня  

помочь тебе, Тима. Не вышло. Не смог Его убедить. Задавил меня  

логикой. Со своим поступил также. Прости меня.  

– Что вы, – всплеснул руками Тимофей, – Я все понимаю. Знаю, что  

без вас не восстановили бы в консерватории, как вернулся. Эти постановления  

по пленным только через год после войны отменили. Выучился, музыку  

пишу, говорят, хорошая. Хотите, сыграю и обернулся в строну пианино  

у стены.  

-Сыграй, – выдохнул Вячеслав Михайлович, удивившись тому, сколь  

быстрым оказадся путь к облегчению.  

Полились мелодичные звуки, комната наполнилась гармонией и  

пронзительной грустью.  

Вспомнился тот самый день.  

– Вот такие дела, Вече. Немцы предлагают обменять моего сына  

Якова, попавшего в плен на фельдмаршала Паулюса, – сообщил он, -  

Что скажешь?  

– Ничего, – пришлось ответить, – Это твой сын, твое личное дело,  

право принять любое решение.  

– Нет! – неожиданно крикнул и ударил кулаком по столу Хозяин, -  

Ты не понимаешь! У меня нет этого права! И это не личное, а  

государственное дело. Я что угодно могу сделать с сыном, но судьбу  

захваченного в плен вражеского полководца решать не в праве. Оповести  

Политбюро о свещании по этому вопросу завтра вечером.  

На следующий день, перед совещанием, Вячеслав Михайлоич увидел  

Хозяина. Тот был спокоен, никаких следов переживания на лице, легкая  

улыбка в густые усы. Ни тигриного блеска глаз, ни угрожающего шепота,  

ни звериного оскала.  

И это вселило надежду. Подошел и изложил просьбу посодействовать в  

освобождении из плена племянника.  

– Есть сведения, – сообщил он, – Что помимо Паулюса немцы хотят  

освобождения генерала Зейдлица.  

– В каком звании племянник? – поинтересовался Коба.  

– Рядовой, простой солдат, – постарался как можно убедительнее  

произнести Вячеслав Михайлович, вкладыаая тот смысл, что для страны  

свой простой солдат дороже вражеского генерала.  

Хозяин понял и усмехнулся.  

– Пойдем, – с редким сочувствием произнес он, что сильно укрепило  

надежду.  

На заседании прозвучал известный вопрос. Все подавленно молчали.  

– Понимаю, и глубоко ценю вашу заботу обо мне и моей семье, -  

удовлетворенно произнес Коба, – Но мы не с той стороны подходим к делу  

Зачем Гитлеру Паулюс? Тот, котоый в нарушение приказа биться до  

последнего солдата капитулировал. Этим он спас не только жизни своих  

оставшихся солдат, но и наших, которые неминуемо погибли бы добивая  

Сталинградский «котел». Он сдался потому, что поверил нам. Если мы  

выдадим его Гитлеру, тот жестоко расправится с тем, кто нарушил приказ.  

Мало того, враг поймет, что верить нашему слову нельзя и перестанет  

сдаваться в плен, а это новые жертвы нашх солдат. Простых солдат, -  

и взглянул в сторону Вячеслава Михайловича. – Поэтому, предложение  

немцев по обмену лейтенанта Якова Джугашвили на фельдмаршала  

Фридриха Паулюса неприемлемо. Совещание окончено.  

Окинул хищным взглядом зал заседаний, увидев окаменевшие от  

ужаса лица членов Политбюро. Жестом подозвал к себе Вячеслава  

Михайловича.  

– Генерала на солдата не меняю, – прошептал тихо, но так, чтобы  

слышал каждый.  

Музыка смолкла. Гость смахнул ладонью непрошенную слезу. Пора  

было уходить.  

– Скажи. как же тебе удалось выжить все эти годы там, где погибли  

многие? – спросил Тимофея в прихожей.  

– Здесь целая наука, – горько усмехнулся он, – Был бы писателем,  

создал бы книгу. Как жить там, где во власти смерть. Это знание стоило  

половины сердца, где холод и пустота. Но вторая половина призывает  

жить и верить. Будем жить, дядя Слава!  

Эти слова, как не странно, открыли просвет во мраке и дали надежду  

самому Вячеславу Михайловичу, что не все еще потеряно и погублено.  

– Как племянник? Выжил!? – утвердительно спросил Коба на следующий  

день, – А мой сын не смог, – и злобный блеск тигриных глаз не сулил  

второму человеку в государстве ничего хорошего.  

Надвигалась новая беда, но смерть Хозяина спасла жизнь Вячеслава  

Михайловича и вернула ему жену.  

Тимофей Скрябин стал изветным композитором, но празднование  

тридцатилетия Великой Победы сыграло в его жизни роковую роль.  

Нахлынул стыд за годы плена, сердце стала грызть совесть перед погибшими  

на фронте. Семь месяцев такой маеты свели его в могилу.  

Что удивительно, не только для таких, как он, горемык это праздненство  

сильно сократило жизнь. Многие фронтовики, в тот момент, посчитали  

свой долг настолько исполненным, что дальнейшая жизнь для них,  

которая стала казаться пустой, бесцельной суетой, потеряла смысл.  

Накопленные усталость и болезни толко того и ждали, провожая на  

кладбище целые колонны победителей Великой войны. За два года их  

количество сократилось до трех процентов.  

Теперь не осталось почти никого.