Жил мальчишка на краю земли

На улице – метель, ветер такой, певучий, ажно окно распахивает, чтобы снегом колючим лицо тронуть.  

А в кровати то что, – тепло. Ночь уже поздняя, только не спится совсем, простынка горячая, разве что, не искрит, и бодрость, прямо, нереальная такая. Хочется куда-то бежать, обнимать всех, даже незнакомых, сплясать жаркую джигу... А потом, обязательно в снег нырнуть, и чтобы с головой. А потом, лечь на спину, руки – в стороны, и замереть. Доолго на звезды смотреть. Пока не примут...  

А потом мне приснилась гитара. Память забросила ажно в пионерский лагерь.  

Я, Пашка и Санчо. На моей кровати сидим, что у самого окошка. И я им фильм показываю о том, что было прошлым летом. Сейчас бы это назвали – транслирую. Потому, что нет у нас фотика, плёнки нет, а мобил ещё и в проекте не было, а мы сидим и смотрим. Нам с Саней по 10 лет, Сашка, правда, повыше, круглолицый, курносый и беленький, волосы коротко стрижены. Пашке – 9, он ещё маленький, доверчивый, на воробышка похож, стесняется часто. Смотрит так, снизу вверх, доверчиво, рот чуть приоткрыт, где зуб передний еще не вырос...  

И вот, показываю я им, как Саня в том году на гитаре «Мальчишку» играл, а мы слушали. Вокруг, на трех кроватях, полусидя, опираясь на локти, да на коленки ближайшие. Свет желтый, тусклый такой, в окнах, как в черных зеркалах блестит, отражается. Лица еле видны, задумчивые. Молчат все, даже не чухаются.  

А другие ребята, пытаются заглянуть в наш фильм, чтобы нас увидеть, какими мы были год назад. А фильм, не на экране, даже не на стене, а – в воздухе, прямо из головы. Как мы все видели год назад.  

В этом году Саня со своей гитарой. В прошлом, на гитаре вожатого играл, тетьками красивыми обклееной. Аккорды брал медленно, неумело, даже слова песни прерывал, пока пальцы не переставит. Но, всё равно, это была самая лучшая в жизни музыка! «Как шут влюбился в королеву», «Боинг» и «Мальчишка». Конечно, мы пели и много других песен, но эти..! Могли петь раз за разом, как мантру, от которой стрядали..  

Молчали сначала, а потом, тихонечко так,  

– Сань, давай еще Мальчишку, а-?  

– Да, только же играл..  

–Сань, даваай, -жалостливо просил уже кто-то другой, – ну, пожаалуйста, – чуть слышно подключались другие. Вот не могли мы с одного раза насытиться такими сильными переживаниями. Почему мы вновь и вновь так хотели попасть в мир трагедии несчастной любви?..  

–Жил мальчишка на краю земли,  

Был таким же, как и я и ты,  

Может, шире чуть в плечах,  

Может ласковей в речах,  

А в глазах побольше синевы.  

Может шире чуть в плечах,  

Может, ласковей в речах,  

Но любил он так же, как и мы.  

Чаще всего пели в сумерках под огромнящей сосной, расположившись на брёвнышке, или прямо на земле, в коленках того, кто сидел. Ворочались, меняя неудобные позы, пока не ложились на землю, глядя в чёрную даль или в небо, на котором было море звёзд. За городом их всегда море, густо- густо всё небо звездами утыкано, а на чёрной воде, аж дорожка от месяца светится, серебристыми полосками шевелится, как живая.  

Даже комаров мы не лупили, лишь смахивали, боясь потревожить соседа или того, кто играл на гитаре…  

Песня была про нас. Про каждого лично, только живущего на самом краю земли. И там, такая же, как и здесь ночь и чернота. Про простого мальчишку с большими синими глазами, как у маленького Пашки. И мальчишка этот влюбился, и сильно-сильно страдал, а ему, даже не было кому об этом рассказать. Потому, что он, – один. В целом свете...  

Делалось очень больно.  

Наверное, это была первая, даже ещё не совсем осознанная личная катастрофа, выраженная стихами песни. Мы впервые ощущали себя влюблёнными и смертными, влюбленными дО смерти...  

Полюбил он девушку одну,  

Не сказал об этом никому,  

У подъезда он стоял,  

Молча взглядом провожал,  

Девушку, что нравилась ему.  

Но однажды осмелел он вдруг,  

Подошёл к любимой милый друг,  

Закружилась голова, потерял он все слова,  

Но сказал два слова: я тебя люблю.  

А девчонка гордою была,  

Не поверила в его слова,  

Отвернулась от него, не сказала ничего,  

Не поверила в его слова.  

А мальчишка бросился бежать  

Он отказ не думал услыхать…  

А машина из-за угла  

Тормознуть уж не могла,  

И упал мальчишка на асфальт.  

А девчонка, шедшая за ним,  

Увидала парня чуть живым,  

Растолкала всю толпу,  

Быстро бросилась к нему,  

И сказала: я тебя люблю.  

Вот, пишу эти самые простецкие строки, а сердце прыгает, дыхание схватывает, – ну, вроде, что тут особенного?  

Что запредельного в неумелой дворовой рифмовке, в затёртых до дыр словах? Почему, мы как щенята, забившись под лавку скулили перед этой вселенской болью, которая сжигала и опрокидывала самых сильных из нас?  

Когда пели в домике отряда, в комнатке на 12 кроватей, чувствовал, что рядом плачет Санька. В темноте не видел его глаз, но по дыханию знал, – он плачет. Мы об этом не говорили. Мы знали. Просто знали.  

Чувствовали.  

А на кладбище открыты ворота,  

Гроб несут, в гробу девчонка та,  

На груди девчонки той, лежит крестик золотой.  

Милый мой, навеки я с тобой..  

Мы молчали. Никто не мог говорить. По крайней мере, какое-то время всегда молчали. После этой песни часто и засыпали.  

Конечно, все помнят, как влюблялись в пионерском лагере, как в жар бросало от одного только взгляда.. Первые свиданки, записочки, переданные через друзей. Первый медляк, когда пытаешься незаметно проскользнуть по пружинистой деревянной танцплощадке и пригласить свою девченку. Первые неловкие об, ятия, первый поцелуй, от которого глохнешь, так бешено колотится мотор.. Не об этом.  

К чему, собственно, вспомнилось. Сынишке нужна гитара, а учитель говорит, нужно только Ямаху японскую или индонезийскую... Как подумаю, лежат эти вышколенные ямахи в бархатных чехольчиках, ни пылиночки. Бережно берутся..., – тьфу ты.  

Зарубки и вмятины на гитаре должны быть, как звёзды, глядя на которые вспоминаешь победы своего детства! Чтобы и в лагерь с собой было не страшно, и другу, – на денёк, другой, и недругу – по репе.. Так что, самую простую. А лучше, – Советскую, счастливую.