Чужое яблоко

Дед Игнат подошел к забору и плюнул в бурьян. «Опять, мать твою…»  

У соседского дома – а дом этот стоял пустой уже лет десять, с тех пор как старуха Настя померла, а наследники в город свалили – шевелилась чья-то спина. Какой-то мужик, не местный, тяпал траву под старой-престарой яблоней-китайкой.  

– Эй! Ты чё это делаешь? – крикнул Игнат, не скрывая раздражения.  

Мужик обернулся. Лицо усталое, городское, но руки в земле знают.  

– Добрый день. А что такое?  

– А то, что это не твоё! Чужое место топчешь!  

– Оно заброшенное. Я думал…  

– «Думал»… – Игнат фыркнул и калитку открыл, которая на одном крючке болталась. – Ты кто такой вообще? Из администрации? Землю мерить?  

– Нет. Я… сын той, что тут раньше жила. Анны. Той, что с Настей соседствовала.  

Игнат нахмурился, присмотрелся. «Анка-швея? Которая в девяностые в Питер смоталась? »  

– Да – мужик (Сергей) вытер лоб.  

– Мама в прошлом месяце умерла. Вещи разбирал… Она всё вспоминала это место. Говорила, тут яблоки самые кислые, самые живые. Решил посмотреть.  

Философии тут не было. Была усталость от дороги, горечь утраты и странный стыд – за то, что мама уехала, а он и вовсе здесь никогда не был. Он пришел не сад спасать. Он пришел, потому что больше некуда было нести это чувство вины перед её памятью. Прополол пол-клумбы на автопилоте, чтобы руки не тряслись.  

Игнат помолчал, достал кисет.  

– Табак есть? У Насти наследники – стервы. Яблоки гниют, а приехать собрать – не судьба. Воровали бы хоть, а то нет. Жалко дерево. Оно же живое.  

Это и была вся его философия. Жалко дерево. Не сад, не память, а конкретное дерево, которое может пропасть. Он, Игнат, последний здесь коренной. И если он не выйдет иногда покричать на ворон да не сломает случайно сухую ветку, то всё тут окончательно умрёт. Он не хранитель. Он – сторож на руинах своей же жизни.  

– Я… я могу помочь, – неуверенно сказал Сергей. – Чтоб не пропадало.  

– Помочь, – Игнат усмехнулся, закуривая. – Ты на два дня приехал, «помочь». А оно засуху любит, китайка-то. И обрезать её надо было весной, а не сейчас, дурак.  

Но ругался он уже без злости. С тоской. Потому что видел: этот городской приехал не за яблоками. Он приехал за корнями, которых у него никогда не было. И это было смешно и горько.  

– Ладно, – буркнул Игнат. – Коль начал, доканчивай. Только не эту траву, ты погоди. Пойдём, я телятник покажу, там у Насти вилы целые остались. Ты хоть землю-то копал когда?  

Сергей покачал головой. «Нет».  

«Вот и ясно всё», – вздохнул Игнат. Но повёл его показывать вилы.  

И вот они работали. Один- потому что не мог смотреть, как гибнет то, что помнило его детство. Другой – потому что не знал, куда ещё деть боль от смерти матери и пустоту своего взросления «без места».  

Они почти не говорили. Игнат ворчал: «Не так ты это! Видишь, корень полынный? Его надо поддеть и выдернуть, а не обрубать! Он назад полезет! » Сергей молча слушался.  

Под вечер Игнат сломал сухую ветку с той самой китайки, протёр пыльное, сморщенное яблоко о штанину и откусил.  

– На, – протянул второе Сергею. – Твоё.  

Яблоко было дико кислым, терпким. Таким, что скулы сводит. Но сочным.  

– Мама говорила – для пирога самое то, – хрипло сказал Сергей, морщась.  

– Для пирога, -согласился Игнат. – И для водки. Чтобы не так горько было.  

Они стояли и ели чужое яблоко с чужого, но уже немножко и своего тоже, дерева. Не чтобы насладиться. А чтобы ощутить эту горечь на языке – вкус места, вкус прошлого, вкус невозвратного. И в этой горечи было больше правды о жизни, чем во всех сладких книжных размышлениях.  

Сергей уедет завтра. Игнат, может, завтра же опять будет ругаться, увидев кого-то у забора. Но сегодня они вдвоём не дали этому клочку земли окончательно умереть. Не из благородства. Из простого, понятного, почти злого человеческого чувства: «Раз уж оно ещё живо… то пусть живёт».