Самат

Газельку, чтобы отвезти растения и камни до рабочего об, екта нам пришлось ждать дольше часа. Если бы не сигарета и кофеин, наверное, свалился бы прямо там, под кустом. Много тогда работали, рано начинали, да и дфень был сильно жаркий.  

Вдруг, резкий шелест колёс и клубы пыли тормозов, – прилетела наша газелька. Чернявый водила попросил его извинить,  

– Летел по объездной, на Красноармейской пробка, не сунуться, еле развернулся по встречке, стоял бы в ней, да сейчас бы ещё стоял. Раньше, ну, совершенно никак. Нереально.  

Куда вам везти? А, на улицу Правды? На Карачиже, – ну, вот, понятно объяснили. Он сделал паузу. – По русски, – ироничным тоном с лёгким южным акцентом очень твёрдо эмоционально выговаривая слова проговорил он. – А то, сказали бы, по армянски, не сразу бы понял, – одними глазами улыбнулся он. – Вперед, я за вами, или вы за мной, показать дорогу? – шутил он, почти не улыбаясь.  

На потрепанной синенькой Нексии с привязанным передним бампером, он пропустил нас вперёд, но уже через пару минут, обгоняя, семафорил нам с другой полосы. Всю дорогу продолжалась гонка, но мы всётаки его сделали (жест), нырнув дворами, пока он стоял на светофоре.  

Весёлый парень, оОчень нескушный, разговорчивый. Короткая стрижка иссиня черных волос, да черная щетина – по молодому ещё смуглому лицу, «как у негра... где-то там».  

Разгрузив газельку, я пожал его смуглую руку, поблагодарил за боевой настрой и «очень бодрую дорогу», а он, увидев нашу работу, попросил телефон.  

– Скажу своим, как парни в Брянске делают. Наши, конечно, могут, задумчиво проговорил он, – но так не сделают.  

– Самат, – представился он, когда я записывал и его номер в свой мобильный. Имя стало ключом. Вспомнился Саматик. Давно-давно...  

В пионерском лагере мы были в одном отряде, но жили в разных комнатах. Мне не нравился крепкий парень, который всегда был на виду. Помогал вожатым, собирал всех наших в кучку, когда медлили, и насильно тащил в строй тех, кто не привык слушаться… С моими друзьями конфликтов у него не возникало, поэтому, мы почти что и не общались. Так, лишь сторонились, как чего-то навязчивого, и совершенно не обязательного.  

Первое время в лагере мы знакомились, угощали друг друга домашними " бишбармаками, щербетами и лагманами", которые не успели заточить после приезда. Конечно, угощались мы ночью, когда могли спокойно общаться, и никакие воспитатели нам не мешали.  

Днем, между экскурсиями и кормежками, мы играли в футбол и волейбол на гравийных кортах, посыпанных красной крошкой, подолгу катались на скрипучих качелях или бродили по территории лагеря. Я же, старался незаметно отлучиться, чтобы обследовать окрестности парка, за металлической сеткой, которая ограничивала периметр лагеря. За старой деревянной школой, живописно обросшей зеленым мхом, и дикими зарослями алычи и колючего шиповника, начинались горы. В одном месте металлическая сетка ограждения была примята, и если сильно нагнуться, можно было пролезть за территорию.  

Я выбрал время после «тихого часа», когда можно было гулять до самых сумерек, чтобы подольше лазить по горам, обследовать «свою собственную природу». А там, интересно было всё!  

Узенькие каменистые тропки, сбегавшие с самой вершины горы, вились по отвесным каменным глыбам, прочно увитым корнями и стволами старых деревьев, порой, пробираться нужно было низко пригнувшись и крепко держась за изогнутый стволик. В мягком грязно-жёлтом песчаннике были темные гроты, которые уводили куда-то в тёмноту, где наверняка сохранились скелеты древних жителей… Камни слоились, крупные полосатые улитки балансировали изящными рожками, всевозможные колючие кустики цеплялись за штанины. Пахло выцветшим чабрецом, мхом и прелой травой. Изогнутые, точно змеи, ветки преграждали путь. Под ногами хрустели выцветшие прошлогодние каштаны, сухие ракушки и металлические пробки. Ленивые жирные слизняки оставляли блестящие дорожки на камнях, а одиночные цветки распускали последние в этом году бутоны навстречу рассеянным солнечным лучикам. Вокруг было много – премного всевозможных сокровищ, которые не встретишь на территории, поскольку там всё это богатство достаётся дворнику и складируется в специальной низинке вместе с опавшей листвой и арбузными корками.  

Не очень уверенно я балансировал на «козьей тропке», проложенной вдоль границ лагеря, подымаясь в сторону гор. Земля под ногами была подмыта дождевыми потоками, поэтому клочки травы цеплялись за камни хаотично, они побурели и выгорели к концу лета.  

На глаза попались очень знакомые синевато-жёлтые ягоды. Виноград! – узнал я, подняв ягодку с земли, обтёр ладошкой, и насладился сладкой-терпкой не очень сочной мякотью. Раньше я никогда не видел, как растёт виноград, и стал смотреть на ближайшие косматые деревья. В самом деле, с засохшего толстого ствола, в ращелине меду камней, свисали виноградные грозди. Правда, они были не такими большими, как привозили на рынок, зато сами ягоды были невероятно ароматными.  

– Ээй, туда нельзя! – окликнул меня смуглый парень из нашего отряда, имя которого я запомнил. Пока он был далеко внизу. Опираясь на камни вездесущий Самат ловко пробирался в мою сторону. – Тебя накажут! – крикнул он, сквозь частое дыхание.  

– И тебя тоже, – не задумываясь ответил я, – но, ты же не станешь про нас доносить?! Было слышно, как Самат тяжело дышал, спешно подымаясь в мою сторону. – На, – я раскрыл ладонь и протянул ему жёлтые ягоды, – гляди, – и я показал на увитое лианой засохшее дерево в камнях.  

Было видно, что Самата обидел мой ответ, но предложенное угощение его совершенно дезориентировало, и он улыбнулся самой приветливой улыбкой, на которую был способен.  

– Хотишь, ща достану ещё! – взыграл он, и поплевав на свои жёлтые ладошки стал карабкаться на сухое дерево, опираясь сандаликами о вертикальный уступ песчаника. Он не стал срывать нижние отдельные ягодки, которые уже изрядно поклевали птицы, а взобрался почти на самую макушку, где отгрызал самые спелые янтарные грозди и сбрасывал мне вниз.  

Тяжело дыша, всеми четырьмя обхватив дерево, как медвежонок, он медленно сползал вниз. Свитерок и кофта задрались почти до самой шеи, обнажив смуглую до черноты фигурку маленького акробатика. Я хотел было помочь ему спуститься, когда он был уже не так высоко, но строгим «уйды» Самат остановил меня, и зависнув на одно лишь мгновение, сиганул с дерева. По инерции он кувыркнулся вперёд и опрокинулся в колючие кусты, где получил царапину через всю щёку. Даже не помню, как он тогда ругался, или мы ещё не ругались, лишь охали, потирая ушибы, и всё равно, наверное, как-то ругались... Я помог ему выпутаться из кустов, чтобы не разорвать одежду, отряхнул свитерок и штаны сзади. Сбоку от камней нашел поддорожник, лизнул его и прилепил Самату на поврежденную скулу. Зато потом, весив ноги с отвесного горного уступа мы медленно пожирали пронизанные солнцем, с лёгкой синеватой патиной ароматнейшие ягоды, добытые Саматиком с самого верха. До сих пор помню их вкус, и наверное, это был самый вкусный виноград в моей жизни.  

– Люха, ты ток никому не скажи, что мы с тобой, это, в горы лазили, – просительным тоном проговорил Самат, – давай скажем, что я, того, с дерева сорвался на территории, когда за каштанами полез? Никогда не слышал, чтобы Самат кого-то уговаривал, а здесь...  

– Да, ладно те, не дрейфь, – вот те зуб, – щёлкнул я по резцу и провёл по горлу жестом узнаваемой всеми клятвы.  

Уже через день, когда мы строем возвращались из столовой, Самат чуть приотстал и просочился ко мне, – Люх, вот что, давай, – в горы, – заговорщически проговорил он, – всё равно, здесь делать нечего.  

Почему-то мне было приятно внимание этого крепкого пацанёнка, который, легко общался со всеми нашими, но как-будто, держал всех на расстоянии. Мальчишки, даже самые задиры его побаивались, старались до драки не доводить.  

Саматик первый пролез под забор, подождал меня и протянул руку. Мы не спешили наверх, да просто, гуляли, смотрели вдаль и вдыхали вольный ветер открытых пространств. Самат рассказывал, как сначала боялся ехать в далекий лагерь и уезжать из кошары, где у него очень много овец и собаки, которые признают только его. Ну, и конечно, отца. Они и спать всегда ложатся рядом, охраняют и греют. А утром он их гладит, кормит, а Габита, даже целует в нос. И отец ему ничего не запрещает, потому, что очень любит.  

С Саматом мы нашли виноградную лозу и на другом дереве, на которое, словно в гнездо забирались уже вместе, ведь грызть ягоды в кроне дерева и плевать косточки вниз было гораздо интересней. Да, что угодно, гораздо интересней в своем гнезде на вершине дерева. У Саматика было круглое загоревшее до черноты лицо, со свежим красноватым шрамчиком возле выделяющейся скулы и отливавшие синевой мягкие волосы. Мне нравилось касаться его гладкой шоколадной кожи, под которой угадывался рельеф сильных мышц. Интересно было потрогать, как зарастает шрамчик на щеке. Бывало, что мы вместе зависали на ветках лицом друг к другу, близко-близко. Даже не знаю, зачем мы это делали. Может для того, чтобы безбоязненно рассматривать друг друга? А может, чтобы шуткуя коснуться, когда одежда полностью оголяла торс. Наевшись винограда, мы шалили, – поливали, прямо с дерева, кто дальше... А потом, я никогда бы не подумал, что грубоватые желтые ладошки могут становиться на столько горячими и чувственными....  

Я больше не сторонился этого задиристого мальчишку, как бывало раньше. Напротив, не мог пройти мимо его "ответственной рожи", чтоб не задеть или не толкануть, не запрыгнуть. Не ухватить за дохлую шею (это у меня – дохлую, у Саматика шея была как у маленького бычка), как и бывает у лучших друганцов. Пацаны включались в наши резкие потасовки, не сговариваясь. Кто-то сразу же был на моей стороне, другие, помогали Самату и месили нас. Потом, мы с Саматом вместе махались против всех, так было еще интересней. А еще, мы никогда всерьез не злились, наверное поэтому наши поединки были самым захватывающим, самым шкодным развлечением для всех пацанов. Пока хватало дыхания...  

А если в нашу комнату слышались шаги вожатого, Саматик враз запрыгивал ко мне в кровать, и замирал, как-будто его и не было, а я, старался сдержать стук и раскачивание панцирной сетки, сгибал ноги в коленках, и закрывал глаза, стараясь скрычить серьезную морду, чтоб никто и не подумал)  

Конечно, мы продолжали убегать и уединяться в горах, уверенные, что никто не знает о наших проделках.  

Мы забирались "в наше гнездо", чтобы поссать с высоты, словно кутята, боролись в пожухлой траве, пропитанной горечью чабреца и полыни, подолгу рассматривали пористые кусочки песчанника, уже тогда пробовали курить горькие чинарики, которые находили в тёмных каменистых гротах. Затянувшись, мы балдели, или просто, лежали рядом, ребрами чувствуя дыхание друга, понимая, какими приятными могут быть прикосновения, даже через одежду… Чуть красноватая ладошка Саматика пахла карамелью, пальцы делались скользкими, как виноградные улитки…  

Словно пружинки, сдерживаемые внутри, внезапными выстрелами звучал наш дурацкий хохот или же, напротив, мы говорили только шёпотом, чувствуя себя маленькими и совершенно беззащитными перед чёрными корявыми деревьями, перед этими огромными камнями, которые здесь были всегда и останутся такими же после нас.  

Солнце скрывалось за двойной вершиной горы, быстро темнело. Где-то далеко внизу звучала музыка, рождая в душе непомерную черную пропасть между светлым миром счастливых, веселых людей и нами, двумя мальчишками на высоком скалистом уступе, где больше никого, только камни, ветер и столетние стволы великаны...  

Наверное, здесь мы впервые начинали понимать, что мы смертны. Нет, мы не боялись умиреть, боялись, что когда-нибудь умрут наши родители. От мыслей этих делалось очень жутко пред вечностью этого таинственного места, для которого мы, не более значимы, чем извивающиеся червяки на большом камне… И оттого столь близок становился тот, кто вместе с тобой постигал эту вечность, делил твою трансцедентную боль.  

Мы плакали, хороня в об, ятиях друга слезы и всхлипывающее дыхание. Вместе мы не боялись и ни капельки не стеснялись слез друг друга. Мы понимали. Чувствуя состояние друг друга, мы постигали себя, открывали великую скорбь и безмерную благодарность Другу, разделившему с тобой самые сокровенные понимания…  

Саматик до сих пор не знает, из-за чего мы «до кровИ» схватились тогда с длинным Ванькой, под самый конец смены лагеря, когда уронили шкаф и сломали кровать. Я молотил старшего обидчика, совершенно не защищаясь, не чувствуя вдребезги расквашенных кулаков. Только вожатые и смогли нас растащить. Помню, как сотрясала нервная дрожь, и что плакал, когда меня уже оттащили от Ваньки. Ребята, как могли, утешали, но внутри было очень мерзко и больно. Видимо, болел и задыхался тот уголок меня, в котором, я как мог, старался хранить своего Саматика…  

А слёзы Самата я увидел в последний день, когда за ним приехал отец. Мы обнялись. Круглое лицо мальчика вдруг порезали морщинки, краснота стала видна сквозь черноту кожи, на лбу и шее стали заметны венки, о существовании которых знал только я… Самат лишь всхлипывал, но слёзы катились одна за другой.  

Мы прощались. Прощались навсегда…  

Наверное, сейчас Самат во многом будет похож на моего нового знакомого. Будет таким же большущим, с чёрной до синевы щетиной в пол-лица, столь же циничным, весёлым парнем.  

Помнит ли?..Имя Самат имеет арабские корни, это имя означает «верховный правитель», «вождь», «руководитель». По другой трактовке имя переводят как «вечный», «вечно живущий», «постоянный», «устойчивый», и как синонимичное значение – «крепкий».  

Уже в детстве Самат демонстрирует эти качества, держится откровенной и прямой линии поведения, делает упор на уважение и чувство справедливости и равенства. Не стоит обделять его лаской и любовью, именно эти чувства помогают ему в полной мере понять, что такое ответственность.  

2017-18г