БОА

БОА  

Боа — странное прозвище дали родители своему ребёнку. Что это за набор букв? Будто бы у кого—то челюсть замерзла, и он не смог больше ничего сказать. Хотя здесь в интернате для детей из неблагополучных семей прозвищами никого не удивишь, они есть даже у взрослых. Но этот мальчик не похож на ребёнка из неблагополучной семьи. Он весёлый и общительный, совсем не такой как например я. Когда меня сюда привезли, мне было пять лет, я уже была худой, бледной и угрюмой. «Страшная, как моя жизнь! » – сказала одна из нянечек, после некоторых усилий втолкнув меня, упирающуюся и плачущую, в общую комнату и захлопнув дверь. А ведь раньше, когда моя семья была благополучной, многие говорили моим родителям, что я красавица и будто бы мои глаза – как синие звёзды…  

С тех пор прошло столько времени, мне уже семь лет, но я хорошо помню одно утро…  

Яркое доброе солнце светит в окно. Я просыпаюсь в мягкой своей постели и слышу негромкую музыку. Родители танцуют, о чём-то тихо говорят и улыбаются…  

Наверное, тогда я была весёлой и жизнерадостной, но сейчас этого уже не помню. И здание, где я сейчас живу, – такое мрачное и серое, что хочется кричать: «Мама! Папа! Заберите меня отсюда! Папа! Не пей больше! Не бей маму! ».  

— Девочка, почему ты плачешь? Кто тебя обидел?  

Вздрогнув от прикосновения, я поднимаю глаза и вижу лицо новичка, но мой язык онемел, и я лишь молча мотаю головой. К новичку подходят другие мальчишки и, отведя в сторону, шепчут:  

— Ты не водись с ней, у неё не все дома, она почти всегда молчит и ни с кем не играет.  

— Но почему она плачет?  

— Наверное, её родители опять не приехали.  

— Девочка, ты не плачь, твои родители обязательно заберут тебя, – новичок подмигнул – заберут, когда ты разгадаешь загадку!  

— Какую загадку?! — хотелось спросить мне, но язык по-прежнему не слушался. Мой вопрос задал один из мальчишек, но ответа я почти не расслышала — они убежали — лишь одно слово — «фортепьяно».  

Весь остаток дня я тенью была поблизости от новичка, выжидая момента, когда он останется один, чтобы расспросить о загадке, но он всё время был в центре внимания, а говорить при всех я стеснялась.  

Ужин в этот вечер не показался мне таким отвратительным, я даже сказала спасибо, возвращая пустую тарелку. И в пожелтевшую кое-где заплатанную постель ложилась с меньшей брезгливостью, у меня была полная голова вопросов: что такое «боа»; какую загадку надо разгадать, чтобы родители забрали домой; и причём здесь фортепьяно?  

Но самое главное — ощущение будто бы какая-то тяжесть, сковывавшая меня, понемногу начала ослабевать, и я даже перед сном вместе со всеми покидалась подушками.  

Наверное, размышляла я, засыпая, существует такая волшебная загадка, и стоит её разгадать, как всё опять станет хорошо! Ведь не может же быть всегда плохо! Это глупо — жить и знать, что всегда будет плохо…  

Прошла неделя, а мне так и не удавалось поговорить с новеньким, которого, кстати, звали Миша. Что это за волшебная загадка, оставалось тайной, но зато я узнала, что в библиотеке появилось пианино — это родители Миши купили себе фортепьяно, а старое своё пианино отдали в интернат.  

Я увидела из окна встречу Миши с родителями и открыла форточку — быть может, мне удастся услышать что-нибудь о загадке? Большая красивая машина, красиво одетые родители.  

— Почему у его матери такой большой живот? — спросила я у протиравшей пыль нянечки.  

— Беременная она.  

— А что это значит?  

— Подрастёшь – поймёшь.  

— Мама! Папа! — закричал Миша, выбежав на улицу и кинувшись родителям на шею.  

— Ах ты наш пушистый шарфик! — сказала мать.  

— Осторожнее! — отстранил сына отец. — Ещё ребёнка задавит!  

Нянечка выставила меня в коридор, заявив, что я мешаю ей делать влажную уборку.  

— Ах ты наш Боа! — слышалось за окном.  

— Что ещё за Боа? — спросила проходившая мимо другая нянечка, заглянув в комнату.  

— Я где-то слышала, что это шарф или удав, — ответила нянечка, делавшая уборку.  

— Что же они своего сына так называют!?  

— Да он им не родной… Усыновили, когда им сказали, что своих детей не будет, а теперь вот мать забеременела, этот и не нужен стал! Поиграли, да выбросили, как вещь какую-то.  

Ночью мне не спалось. Мои родители опять не приехали, и я тихо плакала в подушку и вдруг услышала в коридоре шаги. Осторожно выглянув, я увидела крадущегося по коридору к выходу Мишу. Отперев засовы на входной двери, он впустил страшного бомжеватого вида старика. Молча они прокрались на второй этаж в библиотеку. Я неслышно вошла следом и спряталась за стеллаж с книгами. Старик и мальчик подошли к пианино.  

— Ребёнок, ты уверен, что никто не услышит?  

— Не услышат, стены здесь толстые.  

— А родители точно дали тебе денег?  

— Да, — Миша показал деньги.  

— Ну, хорошо, — старик открыл крышку пианино и размял пальцы. — Я научу тебя всему, что знаю! Знаешь, каким великим музыкантом я однажды чуть не стал… Но зачем тебе это надо?  

— Мои папа и мама умеют играть на фортепьяно, а я всё ленился научиться… но теперь я научусь, и они поймут, что я их сын. — Миша задорно улыбнулся. — Они ведь подумали: раз я не могу научиться играть на фортепьяно, то, наверное, я какой-то чужой ребёнок! Папа даже однажды так и сказал, что я им не родной, а когда я научусь, приду к ним и заиграю, вот они удивятся и обрадуются! — Миша засмеялся и захлопал в ладоши.  

— Это ещё что здесь такое!? — в библиотеку вошла директриса.  

Старик с перепугу вытянулся по стойке смирно. Миша подбежал к директрисе и стал умолять её не гнать старика, что он его учитель музыки, но всё напрасно.  

Утром, проснувшись, я услышала разговор двух нянечек.  

— У новенького ночью температура поднялась, на скорой в больницу увезли. Он в бреду всё повторял, что разгадал какую-то загадку и чтобы ему не мешали.  

— Это этот что ли, которого родители змеёй называют?  

— Да не змеёй, а Боа. Я бы таким родителям и своих детей заводить запретила, а то тоже кличек надают, а надоедят – отдадут.  

— Да как так можно!?  

— А что? Считай, они ведь не ребёнка, а боа отдали.