Это было недавно, это был давно.

Да, это было совсем недавно. Конец декабря, и совсем скоро Новый Год. Ух ты – 2026! Я слушаю передачу двух замечательных женщин – Екатерины Михайловны и Галины Леонидовны. Или, если читателю хочется по другому, Галины Леонидовны и Екатерины Михайловны. Это что? О чем это я? Да нет, просто хочу начать свою историю с придания ей некоторой загадочности.  

И вдруг я слышу – Тургенев, «Записки Охотника». Что! Неужели не Муму? Я прошу женщин повторить, на компьютере это возможно, и они охотно подтверждают – «Записки охотника». Я бегу за женой, она одевает себе свой слуховой аппарат, так мне будет лучше слышать про Тургенева, и с вожделением открываю рот. На всякий случай держу в руке салфетку – ну там вдруг слезы, то есть слюни... Почему слюни поймете дальше.  

Совершенно неожиданно я вспомнил то что было давно, очень давно – своего собственного Тургенева и, нет не Муму, а «Записки Охотнка».  

Представьте себе ученика шестого класса 83 школы Петроградского района города Ленинграда. А вот и его адрес, по которому он живет с мамой, папой и младшим братом – Кировский проспект, 55, кв. 22, телефон В-220-41. Все эти подробности нам нужны только для придания истории достоверности, то есть они не нужны. Мама тоже не нужна, а вот папа и братец будут далее упоминаться.  

«Чего это ты читаешь? » – интересуется папа. – «Записки охотника»? Скучнейшая вещь! Спорим, ты ее не сможешь одолеть. Почитал бы лучше вот этот томик – «Технология минеральных удобрний». Папа химик и он автор этой книги. (Сознаюсь, я никогда не пытался ее читать, даже не сдувал с нее пыль и не открывал обложку. ) – «Нет одолею! » И мы поспорили.  

Если я прочитаю книгу и буду пересказывать ее содержание папе, пока он не уснет, я получу от него... большой замечательный белый батон и право целиком его сожрать в одиночку, ни с кем не делясь. Об этом батоне я мечтал уже несколько лет, и он мне снился по ночам. Где и как папа его достанет – его проблема. А если я проиграю, то должен буду целый месяц на ночь рассказывать своему младшему братцу сказки. И мы скрепили наш договор крепким рукопожатием.  

Позвольте – позвольте, спросят любопытные читатели. Это в каком же году было? Ишь какие, так я и сказал. Тогда они догадаются сколько сейчас лет моей жене, потому что у нас с ней много общего и год рождения тоже. А она, как настоящая женщина, с некоторых пор упрямо скрывает свой возраст даже от меня. Я осознаю, что тут читатель от негодования может бросить читать мою тургеневиаду, поэтому я решил дать ему некий намек – в этот год сэр Уильям Черчилль впервые произнес придуманное им словосочетание «железный занавес» в своей знаменитой Фултонской речи. А Иосиф Виссарионович, вынув изо рта курительную трубку, сделанную ему из корня то ли груши, то ли вишни, дедом моего знакомого – впрочем это Тургенева не касается – насмешливо прищурился.  

Теперь о том, почему я стал читать « Записки охотника». Случилось это еще до того, как в моем воображении возник образ батона. То есть делал я это совершенно бескорыстно.  

Прежде всего, я должен сознаться, что очень не любил учиться в школе. Не то что не любил, просто мне не лезла в голову вся эта литература с ее положительными и отрицательными героями. Ах – ах, положительная Муму. А у меня дома – «Дедушка, а куда делась собачка Бобик, которая была у нас до войны? » – Ответ мне был не нужен. Знал, съели Бобика во время блокады.  

Или прихожу я в школу. На скамейке в вестибюле спит, пока не начались уроки, мой одноклассник Юра Седов. «Седик» – так мы его звали. Отец погиб на фронте, и он по ночам где – то работает, помогает семье, а днем – пытается учиться. Знает – без этого никак. Один раз, позже, школа уже в прошлом, увидел его на улице. Идет высокий парень, под метр девяносто, одет черт знает во что, весь какой – то серый, ссутулился, потухшие глаза смотрят в никуда. Укатали сивку.  

Представляю, как ему тошно было участвовать во всех наших дурацких школьных мероприятиях. Один раз он не выдержал. Встал на одном из идиотских комсомольских собраний, все они были идиотскими, и сказал, -«А хотите я расскажу вам о влиянии лунного света на бараньи яйца? » И вышел, громко хлопнув дверью. И все заткнулись, только один, тоже идиот, успел крикнуть вслед, – «Хотим! » – Последствий не было.  

Больше чем у половины моих соучеников не было отцов. И в классе об этом не говорили. Были случаи, которые происходили у нас на глазах. Вот у одного из парней вдруг поменялась фамилия. Хорошая была фамилия, красивая, но какая –то слишком чужеродная, французская или, что еще хуже, немецкая. И все как в рот воды набрали. Все всё понимали – еще один папа исчез. И не на войне. Как – то были мы с женой в Филармонии, значительно позже, конечно. Вдруг вижу – вот он со своей мамой. Постояли мы друг напротив друга, грустно помолчали и разошлись. Вот так.  

А на уроках! Положительные герои –Тимуры, Павки, Каштанки, Зои и гуттаперчевые мальчики. Да, еще Мамлакат со Стахановым. Громко топает «Маяк» – вниз по ступенькам, вниз по ступенькам. Впрочем, надо отдать должное, в соседней женской школе девочки и их учитель по литературе дружно и браво топали по ступенькам лестницы вместе с поэтом. Хотя девочки –существа непостижимые. Все время в своих мужских партах мы обнаруживали таинственные записки с намеками и сердечками. Как они перелетали к нам через улицу? Непонятно... Поплевав на них, я свои записки отдавал приятелям.  

Ну вот, наконец – то я разбавил свой рассказ чем – то приятным. Сердечки – это же весело.  

Пошли дальше. У нас дома был небольшой шкаф с книгами, папиными. Не видел, чтобы он их читал. Больше всего меня привлекала энциклопедия Брокгауза и Ефрона. Позднее я использовал ее тома при кормлении нашего добермана пинчера. Ух, какой был пес – большой и глупый. После прогулок я все время выдергивал у него из под хвоста бумажные и тряпичные тампоны. Жрал всякую дрянь. Сами понимаете какого качества они были. Мой потом руки. По мере взросления щенка толстые тома энциклопедии подкладывали под его миску – не дай бог у пса испортится осанка. А как иначе? Его маму звали Хильда, и была она аж из своры самого Геринга. Еще позднее я поменял собаку на девицу – мою жену. Не мог я гладить одновременно двух, они пихались, отталкивали друг друга.  

Главное, в шкафу мне не попадались положительные герои. Вот подборка журнала «Огонек», помню, за 1908 год. В нем сплошь фотографии царя и царицы, великих князей и княгинь, их детей – все очень красивые. Самодержецъ Всероссiйскiйъ гарцует на коне, и я вспоминаю рассказ бабки со стороны отца, как они жили в Царском Селе. Дед – часовщик, все время сидел у окна с лупой в глазу, бабка была искусной белошвейкой, за что им и разрешили жить в этом городе рядом с царем. А вдоль по улице медленно ехал верхом на коне Сам Великий Царь, между прочим один, без всякой охраны. Он без стеснения заглядывал в окна, разглядывая девиц. Ну без охраны же и без Её Высочества! Некого было стесняться. Я был уверен, что папа показывал царю язык или что – нибудь еще покруче. Не обязательно в голом виде. А как пропустить такую возможность? Царь то точно был герой и точно отрицательный.  

В маленькой книжечке, кажется автор – Юрий Либединский, сейчас точно не вспомню, читаю с открытым ртом, – « С красным знаменем вперед ошалевший прет народ. » Испуганно озираюсь – забыть, забыть немедленно! И вдруг – «Записки охотника». Кажется это мы в школе не проходили. Открываю, начинаю читать, и с мной неожиданно что – то происходит. Я не просто читаю, я читаю и перечитываю, каждую фразу, шепотом, по несколько раз. Особенно описания природы – леса, дождя, мокрой травы. Так не пишут! Невозможно!  

Я не понимаю, что с мой происходит. Сраный шестиклассник, заторможенный, запуганный затупленный. И вдруг такое.  

Конечно, в школе мы писали сочинения. А куда денешься? Я наскоро корябал какую – нибудь белиберду – вступление, изложение, заключение. Все без проблем, и тройка в кармане. Но однажды, это было уже в седьмом классе, я чувствую – учительница по литературе, Наталия Сергеевна, остановилась у моей парты и смотрит на меня глазами, которые из обычных, маленьких, вдруг стали очень большими и круглыми. «Юрочка», – говорит она. Ты, главное, пиши. Пиши что хочешь. Я не буду тебе мешать. » Ха – ха! «Юрочка». Никто так меня не называл. «Юрка» – пожалуйста. Как то звоню своему другу, самому – самому, в Петербург, уже из Бостона. – Он мне, – «Юрка, ты чего не заходишь, давай! » – «Саша, ты чего? Забыл? Где ты, а где я. » – «Ну что, поговорили? », – это слышится голос Лиды, его очень замечательной жены. Не сказать что красивой, но такой замечательной, что какое там лицо, это уже не имеет значения. – «У нас, братцы», – это она всегда так говорила – братцы, – «У нас, братцы, теперь Альцгеймер».  

Смотрю, побежала теперь моя самая любимая учительница, моя Наталия, моя Георгиевна, да быстро так, даром что сухонькая, почти старушка, по школе и тычет всем бумажки с моими каракулями, – «Нет, вы посмотрите, что этот мой мерзавец, написал! »  

Но счастье длилось не долго. В восьмом классе у нас новая учительница по литературе. Забыл ее имя и хорошо сделал. Раздает нам наши первые домашние сочинения. Всем, но не мне. После урока подзывает меня, – «Послушайте, как вам не стыдно! Вы целиком и полностью списали сочинение из этого журнала. » Она показывает мне какой – то журнал с мудреным названием, кажется издание Ленинградского университета, сейчас не вспомню. Вижу его в первый раз. А в нем, действительно, очень похожее на мое, сочинение, даже названия одинаковые. Приводится как образец чего – то и дается ему научный разбор. Меня распирает гордость – надо же чего я написал. Но ведь я сделал это только на днях и никому не показывал. Как они ухитрились украсть мой текст. А она, учительница, – «Где вы взяли этот журнал, кто вам его дал? ». Надо выходить из неприятной ситуации. А пошло все к черту! « Виноват, это я в первый и последний раз. Не повторится. »  

Вернулся я домой и написал я последнее в своей школьной жизни сочинение. Выбрал проходную тему – молодые задористо – задиристые комсомольцы с невероятной энергией помогают Партии и Правительству мгновенно построить коммунизм под аплодисменты всего народа. Это сочинение я писал потом без каких – либо изменений во всех классах, как четвертное, полугодовое, годовое, выпускное и даже при поступлении в институт. В школе я специально делал в нем одну – две ошибки, я же троечник, зачем мне вызывающая подозрение пятерка.  

А в десятом классе, нет – нет, сочинение я писал то же самое, к нам пришло новое чудо – маленькая древняя старушка по имени Евлампия Никифоровна. От порога она сразу объявила, что ее имя – Евлампия означает светоч и оно вдохновляет ее освещать нам дорогу в светлое будущее.  

Моя, так сказать, «дружба» с ней началась, когда она вызвала меня прочитать наизусть «Буревестника». Я настроил свой голос на максимально жирный и басовитый и завыл под Шаляпина в шубе с картины Кустодиева, – «Над седой равниной моря... » – «Нет, нет, » – прервала она меня, – «Надо проще, без пафоса. » И она заквакала своим старческим квакающим голоском. А мне то что. И я вслед за ней тоже заквакал, ну точно как она, не отличишь. Ее кваканье ей понравилось, а моё нет. Она затопала ногами, застучала по столу кулачками и завизжала, все одновременно, – двойка, двойка, двойка! – «Три двойки! Три двойки! Три двойки! – почему то пропел я, наверное, от испуга. – «Хочу исправить. » – «Ааааааа! » – было ответом. – «Да уйди ты, наконец, из класса» – заорали мне из класса. Ну я и ушел. После этого каждый урок начинался одинаково, мне ставилась двойка. От порога она кричала, – «Опять Он! », – для нее я был всегда только Он, – «Хочет сорвать мне урок. Двойка! » –  

Я с интересом ждал выпускного экзамена. Десятый класс, аттестат.  

Мы сидим, пишим сочинение. Я все то же, легко и просто, без усилий. Сколько ошибок мне сделать.? А наш Светоч кричит почти непрерывно и, что интересно, совершенно разным ученикам – Иванову, Петрову, Сидорову, называя их моей фамилией, – «Перестань шуметь, перестань разговаривать, не мешай соседям! » – Сбрендила что ли? А мне плевать. Что я могу сделать? Вот сейчас положу свою стряпню досрочно ей на стол и выйду нагло из класса, как моряк, идущий по палубе во время шторма, пошатываясь и в раскорячку.  

А сзади сидит комиссия, несколько человек. И среди них моя прежняя любовь, Наталия Сергеевна. На лице – сплошное удивление, ничего не понимает. Остальные тоже начинают перешептываться. Почему это в классе так много учеников с одинаковой фамилией? Они что? Договорились нарушать порядок на экзамене? Все и одновременно?  

Наконец, спектакль заканчивается. Все расходятся. На следующий день нас снова собирают, чтобы объявить оценки. Евлампии нет. Мне ЧЕТВЕРКА! Чудеса, я думал будет кол. Ко мне подходит Наталия Сергеевна, интересуется, что это тут было. Чего эта старуха от меня хотела? Она так и сказала – «старуха». «Твое сочинение, конечно, не такое как прежние, но вполне нормальное, газетно – стандартное. И что совершенно необычно для тебя, всего одна ошибка! В общем, комиссия единогласно заткнула Евлампию и наградила тебя четверкой. Некоторые хотели дать пятерку, уж больно смешно все было. »  

Вот собственно и вся моя история давно минувших дней. И вдруг, словно подарок к Новому Году – передача «Закладка» о Тургеневе, о «Записках охотника». Я долго колебался. Попробовать почитать снова или нет. Боялся испортить счастливые детские воспоминания. Наконец, полез в интернет, нашел книгу, открыл ее наугад и снова, как тогда – то давно, попал в сказочный и прекрасный мир.  

– «Солнце село, но в лесу еще светло; воздух чист и прозрачен, птицы болтливо лепечут, молодая трава блестит веселым блеском изумруда... Внутренность леса постепенно темнеет, алый свет вечерней зари медленно скользит по корням и стволам деревьев, поднимается все выше и выше, переходит от нижних, почти еще голых, веток к неподвижным, засыпающим верхушкам... Вот и самые верхушки потускнели, румяное небо синеет. Лесной запах усиливается, слегка повеяло теплой сыростью; взлетевший ветер около вас замирает. »  

Я перестал читать, смотрю за окно. Резкий декабрьский ветер свистит разбойником, гнет, выворачивает тонкие, мокрые после холодного зимнего дождя ветки деревьев; черные могучие стволы медленно и величаво уворачиваются от бешеных порывов ветра, стараясь спасти, когда – то полные радостной зелени, ветки. И все таки две – три из них с треском ломаются и падают на унылую, без единой травинки, каменистую землю. Все живое попряталось, не слышно даже вороньего карканья. И все бездомные, обычные для славного города Бостона, попрятались по библиотекам. Очень им там неплохо – лежат на полу между книжных полок, попахивают. Некоторые сидят на стопках книг. Пьют, закусывают и выражают молчаливо, но явственно, свое неудовольствие присутствием каких – то странных очкариков с книжками в руках. И без бутылок!  

Отошел я от окна. Да, прошлое... Много чего было в прошлом. А много чего не было. Задумался и не заметил как на столе как бы сама собой появилась рюмка. Опять задача – чем наполнить. И греет теплая мысль – вариантов много, сын не забывает, спасибо ему, молодец, и у моих рук еще сохранился навык не расплескивая жидкость заливать ее в нужное отверстие.