Пешки королевы

Лес вокруг дышал холодным, влажным воздухом, а ветер превращал кроны деревьев в бесшумный, текучий занавес. Ветви мягко шуршали, сухим, протяжным вздохом сопровождая порывы ветра. Где-то совсем рядом, скрытый в земле, уютно и монотонно журчал ручеек, его звук был тонкой, почти невидимой нитью в тишине.  

Над головой, словно кровь, разбавленная молоком, розовая полоска в небе постепенно расширялась. Ее край разгорался лиловым, отчего весь лесной пейзаж становился хрупкой, романтической, стеклянной сказкой.  

Волосы идущей впереди, в последних лучах заката, вспыхнули, будто тонкие нити расплавленной меди. В голубизне ее глаз, обычно открытой и искрящейся, притаилась непривычная, острая сосредоточенность. Она была бардом, разведчицей, и её жизнь представляла собой мастер-класс по тому, как держать равновесие на тонкой грани между долгом и вымыслом. Даже сейчас, когда песня сама просилась на губы, она не собиралась отвлекать спутников. Да и это было бы глупое, ненужное движение.  

Они покинули Денерим, ускользнув в суматохе, вызванной слухами о Море. Здесь, вдали от городских стен, дышалось немного легче, чем в Редклиффе, но вечерняя дорога была пронизывающе холодной и пустой, как заброшенный путь. За ними, сохраняя почтительное, отстраненное расстояние, двигались Зевран и Тилла.  

Лелиана сжала поводья. Образ Олинн был жесткой и холодной линией в ее сознании. Олинн была не просто их лидером — она была стратегом их жизни, той самой куклой, что дергала за невидимые, тонкие нити, пока остальные наслаждались иллюзией свободы. А теперь Олинн и ее холодный, рассчитанный до мельчайшей крошки ум, ушли в глубины Орзаммара, оставив их разбираться с самым сложным.  

Она не умела руководить. Всю свою жизнь она была мастером исполнения чужой воли, следуя за кем-то: за матерью, за Маржолайн, за Церковью, за Серыми Стражами. Она бросила взгляд на спутников. Зевран, как всегда, выглядел гладким и равнодушным, будто любая проблема решается одним хорошо наточенным клинком. Тилла была воплощением твердой, преданной силы, но и она, как Лелиана, привыкла быть под рукой. Ни один из них не был рожден для руководства, а Олинн требовала от них именно этого.  

Эта задача была почти таким же проклятием, как Мор. Олинн оставила им лишь общие указания: пробираться в сторону Амарантайна и искать то, что поможет сместить нынешнюю власть.  

«Компромат, — размышляла Лелиана. — Как найти компромат на тейрна Логейна, не имея ни ресурсов, ни связей? Наша задача — пробраться в самый центр, в самое ядро их власти, чтобы найти правду, а не строить крепость».  

— Ты идешь слишком быстро, chérie, — раздался за спиной бархатный, мягкий как старая кожа голос Зеврана. — До таверны осталось не больше пятнадцати минут. Если мы упадем от изнеможения, компромат сам к нам не приползет.  

— Я думаю о том, что нам нужно место для ночлега, где не будет соглядатаев Логейна, — ответила она, не оборачиваясь. Ее голос был ровным, как натянутая струна. — И о том, как начать эту операцию без поддержки Стражей.  

Она сбавила шаг. Впереди, в опускающейся синеве, показалась придорожная таверна. Двухэтажный домик будто слепили из грубых, тяжелых бревен, налепив их друг на друга. Деревянная вывеска скрипела в такт ветру, и темно-красной, будто запекшаяся кровь, краской на ней был выведен мабари.  

Бардесса толкнула дверь. Свет в таверне был мягким и золотистым, но не мог скрыть толстый слой жирной пыли, оседавший на тяжелых деревянных балках потолка. Сквозь полупрозрачные, пожелтевшие от времени шторы не доносился городской гул, а лишь угрюмое завывание ветра, скользящего по пустынной дороге снаружи. Воздух здесь был наэлектризован запахами кислого эля, остывшего пепла в очаге и старой, влажной древесины, что делало атмосферу одновременно заброшенной и гнетущей. Лелиана машинально пересчитала горшки с засохшими геранями на подоконнике. Это был один из ее старых шпионских трюков: концентрироваться на бессмысленных деталях, чтобы заглушить шум внутри себя. Посетителей в зале было немного — видимо, мало кто путешествует в такое время. Однако это место выглядело как крепкое, деревянное убежище, которое никакие бури не способны разрушить.  

Взгляд Лелианы зацепился за одинокую женскую фигуру. Голова склонилась так, что виднелись только короткие волосы, отливающие тусклой, старой медью. Однако тяжелые доспехи из, судя по всему, сильверита, ясно показали, что перед ней не простолюдинка. Чутье бардессы, этот ее внутренний, холодный компас, подсказывало, что нельзя просто пройти мимо. Если это враг — может попытаться убить их во сне. Если нет — они упустят союзника. Время в этом месте требовало: "Сделай выбор или уходи. Движение или неподвижность. " Уходить Лелиана не собиралась. Если б все столики были заняты – можно было бы сесть к этой девушке. Но ей ничего не оставалось, кроме как сесть за столик напротив. Будто почувствовав на себе взгляд, девушка подняла голову. Зеленые глаза лукаво блеснули, в меру пухлые губы поприветствовали Лелиану улыбкой. Решив, что это своего рода приглашение, Лелиана подсела к ней. Ее брови удивленно взлетели, когда на ее лице отразилось узнавание.  

– Я вас знаю. Вы – леди Арейла Кусланд.  

Девушка кивнула, в ее глазах виднелась искренняя, без настороженности, заинтересованность. Лелиану щекотнуло смущение. Видимо, она излишне недоверчива. Зеврана и Тиллы рядом не было, они предпочли скрыться в номерах и это на руку – она предпочла поговорить с Арейлой наедине. Все же она кое-чему научилась у Олинн. Лелиана попробовала представить, как бы переговоры провела Сурана. Ее никогда не смущало, что она младше Алистера, что у нее острые уши и магия. И Лелиану не должно смущать. Она медленно, почти ритуально выпрямила спину, почувствовав, как позвонки встают на место, а мышцы вдоль шеи замирают. Этот жест был ее личным якорем: демонстрация внешней невозмутимости, пока внутренний механизм работал на пределе. Ее пальцы, лежавшие на краю стола, едва заметно подергивались в такт невысказанным словам. Холодное дерево под ладонями не помогало скрыть легкую дрожь, поэтому Лелиана быстро сложила руки в замок. Это были ее руки бардессы, привыкшие к лютне и ножу, а сейчас они должны были служить орудием дипломатии. На языке чувствовался привкус чего-то горького, то ли от усталости, то ли от предчувствия.  

– Итак.. Для начала я хочу узнать, что вам известно о происходящем.  

Арейла вздохнула и провела по волосам. В глазах юной воительницы блеснули скорбь, сожаление и досада.  

– Я гостила у друзей в Орлее, – тихо произнесла девушка. – Разумеется, я постаралась узнать как можно больше перед тем, как вернуться.  

– Значит, ты знаешь, что Хайевер теперь достался Рендону Хоу.  

Это было не просто сочувствие, а жгучий, невыносимый стыд. Стыд от того, что она, Лелиана, сидит здесь в тепле и относительной безопасности, выполняя миссию, в то время как весь мир Арейлы обрушился в Остагаре, в той кровавой трясине. Ей казалось, что перчатка на руке леди Кусланд – это не защита от холода, а барьер от прикосновений, от сочувствия, которого Арейла сейчас не хотела. Мысль о ее потерянности била больнее, чем любой кинжал. Лелиана внезапно подумала о своем прошлом, о своей матери, о Маржолайн – все это было лишь игрой по сравнению с этой подлинной, первобытной болью утраты, которая теперь лежала на плечах юной воительницы. Она знала, что должна быть сильной и сосредоточенной, но внутри поднималась волна горечи, готовая захлестнуть.  

– Твои отец и брат погибли в Остагаре.  

Лицо леди Кусланд дрогнуло, как будто она собиралась расплакаться, но она быстро взяла себя в руки. Девушка понуро опустила голову. Лелиана поймала себя на желании погладить ее по головеУ нее возникло воспоминание: Арейла в белом шелковом платье шла по залу.  

Стены того орлесианского зала, казалось, давили золотом и шелком, воздух был горячим от сотни свечей и приторно-сладким от духов и вина. Для Лелианы этот бал был работой — она сливалась с колоннами, впитывала сплетни, замечала каждый неуместный жест и нервный тик. Но Арейла Кусланд двигалась, словно не замечая тяжелой роскоши, не подчиняясь негласному правилу масок. Ее белое платье, несмотря на всю свою невинность, было самым смелым вызовом в этом зале лицемерия. Лелиана, завернутая в свой собственный, невидимый, но плотный плащ наблюдателя, не могла не оценить этот контраст: короткие волосы Арейлы и изящная, не отягощенная украшениями шея, словно скульптура среди позолоченного хаоса.  

Наблюдая за ней издали, Лелиана испытала странное чувство. Имя этому чувству — запретность. Словно на не вправе тревожить эту красотку. Одиночество в толпе.. Лелиана хорошо знала, что это такое. Впрочем, она выбирала это добровольно, ведь так проще наблюдать и подслушивать. Кажется, будто с той встречи целая жизнь прошла — хотя это были всего-то три года. Теперь перед ней предстала та, кого можно смело назвать оторванным от корней древом. И под слоем гордости Лелиана видела нечто, что Арейла пыталась скрыть – гнев и боль.  

– Потом порождения тьмы прорвались в Хайевер, – собственный голос показался Лелиане безжизненным.  

Леди Кусланд кивнула, будто признавая поражение.  

– Я знаю лишь одно – Логейн и Рендон не вернут мне Хайвере только потому, что я об этом попрошу.  

Кривая улыбка украсила лицо Лелианы. — Уверена, Эамон поможет тебе. Но сейчас... Оглядевшись, Лелиана понизила голос: — У нас нет доказательств вины Логейна и Рендона. Их надо будет раздобыть в их землях. Или... можешь отправиться с Эамоном и помочь ему с политикой. Отведя взгляд, Арейла углубилась в воспоминания. Скорость перемешивалась с неспешностью, картинка менялась, пробуждая чувства. — Я не была близка с Эамоном... А вот с семьей Хоу да. Мы... — ее губы тронула смущенная улыбка. — У Рендона есть сын, Натаниэль. Мы так хорошо дружили, что нас называли женихом и невестой.  

Лелиана сочувственно поджала губы. Нелегко должно быть терять того, кто тебе дорог — неважно, по какой причине. Сама же Лелиана упоминать Маржолайн не собиралась, по крайней мере, пока что. — Вы... любили друг друга?  

Прикусив нижнюю губу, Арейла вспомнила тепло летнего солнца, пофыркивание гнедой кобылы, их разговоры... Она почувствовала на мгновение запах полевых трав, смешанный с запахом старой, хорошо выделанной кожи седла. Натаниэль всегда смеялся чуть громче, чем следовало благородному юноше, и его глаза светились искренним, не отягощенным придворным этикетом любопытством. Это было время, когда ее единственной заботой было, как лучше избежать уроков танцев и успеть на очередную конную прогулку. Между ними существовала прочная, но невесомая связь, основанная на общем детстве и бесконечных обещаниях когда мы вырастем.  

А ведь они даже ни разу не целовались, не говоря уже обо всем остальном. Арейла и сама не знала, что ее останавливает, просто... не делала этого ни с кем и все тут. Она всегда была окружена молодыми людьми, готовыми пасть к ее ногам из-за ее статуса и красоты, но в каждом жесте, в каждом слове она чувствовала фальшь. Они хотели не ее, а ее фамилию, или просто поставить галочку. Впервые она поняла, что ее невинность — это ее единственная, полностью нетронутая часть, ее внутренняя крепость, которую она не позволяла никому пересечь. И сейчас, когда ее жизнь неожиданно рухнула из-за политического переворота и предательства, эта нетронутая, почти девственная чистота казалась единственной ценностью, за которую можно держаться. Она была не спесива, а просто осторожна с самой собой. Эта осторожность теперь была усилена той картиной предательства, которую она невольно увидела, пока гостила в замке. Возможно, не хотела спешить или вниманием от поклонников пресытилась? Она и сама не знала, почему так вышло. — Мы хорошо ладили, но не более.  

— Понятно... значит, ты хорошо знаешь Амарантайн? И что ты решила?  

— Пойду с вами. Сейчас заниматься болтовней в Денериме ни к чему, Эамон и сам с этим справится.  

Решение пришло с той же внезапной ясностью, что и ее воспоминания. Ей нужна была цель, конкретная задача, которая заменит собой зияющую пустоту после увиденного ей предательства. Разбор политических интриг в Денериме был слишком абстрактен. Амарантайн же, земли ее друга, стал для нее конкретным, осязаемым полем действия.  

Улыбка Лелианы выдала ее радость, но вслух она ничего не сказала.