КОБАЛЬТ:ТЕНЬ АГРОПРОМА

Темнота.  

Не та темнота, к которой привыкаешь, закрыв глаза. Другая — густая, давящая, живая. Она заползала в уши шорохом капель, в ноздри — запахом сырого бетона и чего-то медицинского, в горло — привкусом крови.  

Я попытался вдохнуть глубже, и грудную клетку прострелило болью.  

— Лежи.  

Женский голос. Где-то справа. Я дёрнулся — руки не слушались, будто набитые мокрым песком.  

— Лежи, говорю. Ещё швы разойдутся.  

Щелчок. Тусклый свет резанул по глазам — я зажмурился, а когда снова открыл их, увидел лампу. Старую, с треснувшим плафоном, подвешенную на ржавом крюке. Потолок низкий, в разводах плесени. Бетонные стены блестят от влаги.  

Подземелье. Я в подземелье.  

Откуда я это знаю?  

— Как тебя зовут?  

Женщина склонилась надо мной. Лет двадцати пяти, может, тридцати — в этом свете не разберёшь. Короткие волосы, выбившиеся из-под косынки. Усталые глаза. Руки в латексных перчатках — жёлтых, потрескавшихся от частого использования.  

— Как тебя зовут? — повторила она.  

Я открыл рот.  

Ничего.  

Пустота. Там, где должно было быть имя, — чёрная дыра. Я потянулся к ней мысленно, и она ответила холодом.  

— Не помню.  

Собственный голос показался чужим. Хриплый, надтреснутый, будто горло драли наждаком.  

Женщина не удивилась. Только кивнула, что-то пометила в блокноте — настоящем, бумажном, с загнутыми уголками страниц.  

— Это нормально. После такого — нормально.  

— После чего?  

Она не ответила. Вместо этого взяла моё запястье, проверяя пульс. Пальцы у неё были холодные.  

— Меня зовут Лиза. Я здесь за медика. Ты в Агропроме, второй уровень. Понимаешь, что это значит?  

Агропром.  

Слово упало в пустоту — и вдруг зацепилось за что-то. Образы мелькнули, как кадры плохо склеенной плёнки: заброшенные корпуса, ржавые трубы, знак радиационной опасности на покосившемся заборе. Ощущение — не воспоминание, а именно ощущение — опасности. Чего-то, что ждёт наверху.  

— Зона, — выдохнул я.  

Лиза снова кивнула. На этот раз в её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.  

— Значит, не всё потерял. Хорошо. Это хорошо.  

Она отошла к столу в углу — железному, покрытому пятнами, заваленному склянками и бинтами. Я воспользовался моментом, чтобы осмотреться.  

Лазарет. Импровизированный, собранный из того, что нашлось. Четыре койки вдоль стен — две пустые, на третьей кто-то лежит, накрытый с головой серым одеялом. Капельница на штативе, сваренном из арматуры. Шкаф с мутными стёклами, за которыми угадываются коробки. На полу — следы от волочения чего-то тяжёлого.  

Или кого-то.  

— Что со мной случилось?  

— Тебя нашли. — Лиза гремела склянками, не оборачиваясь. — Наши ходили на вылазку, наткнулись у восточного периметра. Ты был один, без снаряжения, в крови. Думали — труп. А ты дышал.  

— Наши — это кто?  

— Вольные. Группа Густава.  

Ещё одно имя, которое ничего не значило.  

Я попытался сесть. Боль в груди вспыхнула снова, но терпимо — как будто тело уже привыкло терпеть. Опустил взгляд на себя: грудь перетянута бинтами, на левом боку расплылось бурое пятно. Руки — в ссадинах и порезах, ногти сломаны.  

Я дрался. С кем-то или чем-то — дрался.  

— Сколько я здесь?  

— Третьи сутки. Первые двое бредил, звал кого-то.  

— Кого?  

Лиза обернулась. В руках у неё был шприц.  

— Не разобрала. Может, имя. Может, позывной. «Кобальт» — похоже?  

Кобальт.  

Я попробовал слово на вкус. Оно легло на язык знакомо, как ключ в замочную скважину.  

— Может быть.  

— Тогда пока будешь Кобальтом. — Она подошла, перехватила мою руку. — Антибиотик. У нас мало, так что цени.  

Игла вошла в вену. Я почти не почувствовал — смотрел на свою ладонь. На костяшках пальцев — мозоли. Характерные, набитые. Откуда-то всплыло: удар должен идти от плеча, вес тела — вперёд, локоть не заваливать…  

Навыки. У меня остались навыки.  

— Что там, наверху? — спросил я.  

Лиза молча убрала шприц.  

— Что случилось с Зоной?  

— Выброс, — наконец ответила она. Голос стал глуше. — Большой выброс. Четыре месяца назад. Такого не было с восемьдесят шестого.  

— И?  

— И теперь наверху нельзя. Совсем нельзя. Фон вырос в четверо, аномалии мигрируют, мутанты… — Она осеклась. — Густав расскажет. Он хотел с тобой поговорить, когда очнёшься.  

— Где он?  

— Скоро придёт. А пока лежи. И не дёргайся.  

Она ушла — я слышал, как её шаги стихают в коридоре, как хлопает где-то далеко железная дверь. Потом — тишина. Только капли, и гудение лампы, и чьё-то тяжёлое дыхание с соседней койки.  

Я лежал и смотрел в потолок.  

Пытался вспомнить.  

Кто я. Откуда. Как оказался у восточного периметра, один, без снаряжения, в крови. Почему выжил, когда, судя по ранам, не должен был.  

Пустота отвечала молчанием.  

Но кое-что я всё-таки знал. Не помнил — знал, как знаешь, что огонь жжёт, а вода мокрая. Зона опасна. Аномалии убивают. Мутанты — тоже. Доверять нельзя никому.  

И ещё: я не должен здесь быть.  

Рука сама потянулась к груди — туда, где под бинтами что-то мешало. Твёрдое, с острыми углами. Я нащупал край, потянул.  

Шеврон.  

Тканевый, выцветший, бурый от засохшей крови. На нём — эмблема: синий круг, а внутри… не разобрать. Что-то стёрлось, что-то запеклось.  

Но это моё. Единственное моё.  

Я сжал его в кулаке и закрыл глаза.  

Темнота приняла меня обратно — но теперь в ней были голоса. Далёкие, неразборчивые. Они звали. Предупреждали. Кричали.  

Я не слышал слов.  

Только знал: что-то идёт.  

Проснулся от шагов.  

Тяжёлых, уверенных — так ходят люди, привыкшие, что под ногами может быть всё что угодно. Лампа мигнула, будто приветствуя гостя.  

— Очнулся, значит.  

Голос низкий, с хрипотцой. Я открыл глаза.  

Мужчина лет пятидесяти. Крупный, широкоплечий, но без лишнего веса — жилистый, как те, кто долго жил впроголодь. Лицо обветренное, в шрамах; левое ухо — рваное, будто откусили кусок. Глаза серые, внимательные, оценивающие.  

Военный. Бывший военный — это я понял сразу, по осанке, по тому, как он держал руки. Готов выхватить оружие в любой момент, даже если оружия нет.  

— Густав, — сказал он, не протягивая руки. — Здесь я за старшего. Пока за старшего.  

Я сел. Боль была, но уже тише — антибиотик работал, или тело само справлялось.  

— Кобальт, — ответил я.  

Густав кивнул, будто ожидал именно этого.  

— Лиза говорит, память отшибло. Совсем?  

— Имя помню. Может, позывной. Больше — ничего.  

— Зону помнишь?  

— Ощущениями. Не фактами.  

Он хмыкнул. Подтащил табурет — железный, с облезшей краской — сел напротив, уперев локти в колени.  

— Расскажу коротко. Вопросы — потом.  

И рассказал.  

Выброс накрыл Зону в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое марта. Без предупреждения, без обычных признаков — просто небо стало белым, а потом всё накрыло волной. Кто не успел в укрытие — умер сразу. Кто успел, но укрытие было ненадёжным — умер позже, от радиации, от мутировавших тварей, от безумия.  

— На поверхности сейчас фон — в четыре раза выше от нормы, — говорил Густав ровно, без эмоций. — Аномалии мигрируют. Раньше можно было карту составить, маршрут проложить — теперь хрен. «Карусели» появляются где хотят, «жарки» ползают, будто живые. А твари…  

Он замолчал. Потёр искалеченное ухо — машинально, привычно.  

— Новые твари. Таких раньше не было. «Скрипунами» зовём одних — они голоса копируют. Человеческие. Зовут по имени, просят о помощи. Трое наших так попались, пока не поняли.  

Скрипуны. Я повторил про себя. Слово ничего не всколыхнуло — но от него тянуло холодом.  

— Мы сейчас на втором уровне, — продолжал Густав. — Агропром. Старые лаборатории, бункеры. До выброса здесь никто не жил — слишком глубоко, слишком… — он поискал слово, — нехорошо. Но теперь выбора нет. Здесь сто семьдесят три человека. Сталкеры, учёные, случайные. Кто успел добежать.  

— Сто семьдесят три, — повторил я.  

— Было больше. — Густав не отвёл взгляда. — Первый месяц многих потеряли. Болезни, твари, несчастные случаи. И не только.  

Он не договорил, но я понял. Не только случаи.  

— Зачем вы меня вытащили?  

— Хороший вопрос. — Густав чуть наклонил голову, как делают птицы. — Ты был у периметра. Один. Без костюма, без оружия, без ничего. В радиусе километра — аномальное поле, сплошное. Мои ребята туда не сунулись бы даже с детектором.  

Пауза.  

— А ты прошёл.  

Я молчал. Не знал, что сказать.  

— Лиза говорит, раны странные. Не укусы, не ожоги. Будто… — он снова замялся, — будто тебя что-то держало. И отпустило.  

Аномалия, подумал я. Меня держала аномалия. И отпустила.  

Почему?  

— Ты что-то помнишь? — спросил Густав. — Хоть что-то?  

Я посмотрел на шеврон, всё ещё зажатый в руке.  

— Нет.  

Он смотрел на меня долго. Потом встал.  

— Когда встанешь на ноги — поговорим ещё. Здесь каждые руки на счету. Особенно такие, которые умеют держать оружие.  

— Откуда вы знаете, что умеют?  

— Мозоли на костяшках, — ответил он уже от двери. — Шрамы на предплечьях — защитные, от ножа. И ты спишь лицом к выходу. Это не учат, это вбивают.  

Дверь закрылась.  

Я остался один.  

Снова.  

Остаток дня я провёл в полузабытьи. Лиза приходила дважды — проверить швы, сменить повязку, заставить выпить что-то горькое. Говорила мало, но руки у неё были уверенные, а это значило больше слов.  

На соседней койке так и не пошевелились. Я спросил — Лиза покачала головой.  

— Облучение. Сильное. Не выкарабкается.  

Она сказала это буднично, как о погоде. Здесь, видимо, к смерти привыкли.  

Вечером — или то, что здесь считалось вечером; в подземельях время теряло смысл — я впервые встал.  

Ноги держали. Шатало, но терпимо. Я дошёл до двери, выглянул в коридор.  

Бетонные стены, изъеденные временем и чем-то похуже. Трубы под потолком — часть ржавые, часть замотанные тряпками. Редкие лампы, мигающие, жёлтые. И двери — через каждые десять метров. Некоторые заварены, некоторые заколочены досками.  

А ещё — звуки.  

Издалека, снизу, доносился низкий гул. Не механический — органический, будто дышало что-то огромное. Временами он прерывался, и тогда слышались другие звуки: скрипы, шорохи, что-то похожее на шёпот.  

Подземелья живут своей жизнью, подумал я. И это жизнь, с которой лучше не встречаться.  

Я вернулся на койку.  

Лёг.  

Сжал шеврон.  

И стал ждать, пока тело восстановится достаточно, чтобы начать искать ответы.  

Потому что одно я знал точно: они где-то есть. В этих коридорах, в этих стенах, в головах людей, которые меня нашли.  

И я их найду.  

Из дневника (первая запись, дата неизвестна):  

Меня зовут Кобальт. Может быть, это не имя — позывной. Может, я сам его выбрал, а может, дали другие. Не знаю.  

Знаю, что выжил там, где не должен был. Знаю, что тело помнит то, что забыл разум. Знаю, что шеврон на груди — единственный ключ к прошлому.  

Густав смотрит на меня с подозрением. Лиза — с любопытством. Остальных пока не видел.  

В подземельях что-то гудит. Глубоко, внизу. Лиза говорит, пятый уровень давно заброшен. Я ей не верю.  

Сегодня ночью мне снилось, что я бегу. Не от чего-то — к чему-то. И оно ждёт.  

Завтра встану. Начну искать.  

К.  

Конец главы 1.