Приглашение ошибаться

Вчера поздним вечером, когда я возвращалась домой и в тандеме с моим шагом так же напористо шел ливень, на пешеходном переходе мой зонтик задел кто-то проходящий мимо, сбоку. Я даже не обратила внимание на то, кто это был: женщина, ребенок, молодой парень или вовсе пожилой мужчина? Настолько я утопала в мыслях, что тем вечером ничего, кроме мимолетного резкого соприкосновения со своим зонтом не замечала. Благо, несколько несколькими днями ранее я купила непромокаемые черные ботинки, и теперь могла переживать такие мокрые вечера – будь они из-за неумолимо сильного дождя, будь они из-за неумолимо надоедливых мыслей внутри меня.  

Дома, как всегда в последние два месяца, был порядок. Я разобрала все вещи во время свободных выходные в начале осени. Оставила себе несколько свитеров, дополнила их свежими рубашками. То же самое сделала и с написанным в стол и купленным для чтения – разобрала все, дополнила дорогими книгами о скульптуре. Я углубилась в изучение мраморной пластики, находя в этом утешение. Месяцем ранее, на выставке в Русском музее, посвященной авангарду, резко осознала, что все годы ранее я занималась изучением живописи, и мое сердце отчаянно просит чего-то нового и при этом сдержанного. Через неделю я стояла у Эрмитажа с электронным билетом в телефоне и методичкой о мировых скульптурах в руках. И действительно, это долгое время мне помогало – ну, если можно так сказать. Наверное, это долго маскировало то, что я укоризненно пыталась скрыть.  

Бывают такие внезапные ссадины, с виду совсем неглубокие, которые, как кажется, можно легко скрыть на три дня лейкопластырем. А потом, в один из вечеров, выяснится, что это вовсе не ссадина – а настоящий порез, нуждающийся в уходе и осторожности. Вот у меня так было на днях с кухонным ножом, когда я готовила ужин, пытаясь нарезать овощи для салата идеально ровно. Рука соскользнула, и я, даже не заметив этого, продолжила выстраивать эту геометрию в салате – никому не нужную и, по правде говоря, на вкус никак не влияющую. Но ошибиться в миллиметре означало проиграть салату.  

Как и увидеть пыль на рабочем столе означало проиграть порядку. Обнаружить стопку неразобранных эссе – смело потерять хватку в аккуратном писательстве. Сдать экзамен на балл ниже – сразу же увидеть себя на скамье тех, кого никогда не выбирают капитаны школьных команд по волейболу.  

Когда я заканчивала школу, мне говорили: «во взрослой жизни этого дневника с оценками не будет! ». Они не соврали: его действительно не будет, если не смастерить его самому. С этим заданием я справилась с отличием, и свой воображаемый табель носила с собой повсюду, рисуя отметки за все! Начиная от «двоек» за поведение, заканчивая бесконечными «единицами» за ошибки, помарки, пропущенные запятые и упущенные возможности.. И система работала! Жаль только, что под гнетом этих бесчисленных неаттестаций и замечаний дневник стал слишком тяжелым и громоздким настолько, что мы не влезали ни в одни двери нового дня. Оборачиваюсь, смотрю – он все еще со мной, сочетается с новым пальто и язвительно меня спрашивает: «Пальто-то свое видела? А оценки? ». Пальто мое видели все, а вот «двойки» – только я. Комплименты за образ получала я, но и ругала себя только я. Не только за образ.  

Развороты моего дневника красовались вечными синяками от бесконечных драк между «двойками» и знаками «с отличием». Я отчаянно боролась за «пятерки» каждый день, и всегда ставила себе отметки ниже – «четверки», ненавистные мною «тройки» или вообще прочерки. Права на ошибку никогда не было, это было написано на самой первой странице дневника. От этого дневник не просто был весь в синяках, а часто по вечерам кровоточил.  

А вообще, лишний раз думать о нем я себе запрещала. У меня пестрил календарь всеми оттенками Петербурга: серым я обозначала учебу, синим – встречи с искусством, желтым – нежные ужины в любимых ресторанах, а розовым.. Розовый – это цвет моей хаотичности, которой я гордилась до умопомрачения! Эти розовые проблески в календаре означали полную свободу действий, и я никогда их не упускала. Внезапно выбиралась в розовые вечера на дегустацию вин, выставки импрессионистов, показы фильмов о Микеланджело, свидания, стрижки, покупку часов, обсуждения книг в библиотеку… Нужно быть честным – именно встречи с искусством меня спасали. Я находила в них не просто утешение, а воспринимала их материнскими объятиями: стояла у картин в корпусе Бенуа Русского музея и не могла отойти, была готова провести так целый день. За эти минуты наслаждения холстом и его изучения глазами я ловила эти редкие, практически исключительные минуты спокойствия. А после театра я и вовсе возвращалась домой счастливым человеком – моя голова была забита свежими мыслями, переживаниями за героев и описанием эмоций, полученных мною за время просмотра постановки. В эти моменты я впервые за рабочую неделю могла не размышлять о том, что куда бы я ни пошла – билет я брала для себя и своего дневника.  

А на утро, проснувшись, я снова ставила себе «неуд»: размышления о картине слишком пресные, а моя рецензия на оперу «Гугеноты» скучная. В общем, мы снова не дотягиваем.  

Потом внезапно случилось кое-что страшнее неинтересно написанных страниц: я не сдала важный экзамен и через несколько недель после провала поймала себя на мысли, что влюблена.  

За шесть лет своего корявого писательства я никогда не писала о любви, для меня это, наверное, табу. Но всегда писала о людях. Нет ни одной страницы моего творчества, где не было бы абзаца о людях. Я твердила, кричала, рассказывала на каждом углу, что человек – это высшая ценность наших дней. Каждый розовый вечер, проведенный в кругу подруг, мы обсуждали любовь к жизни, и я всегда объясняла, что любить ее искренне и по-настоящему нужно за то, что в ней есть люди.  

Поэтому и признание моего сердца о влюбленности было для меня радостной новостью. Теперь, я думала, смогу заниматься тем, о чем долго мечтала – заботиться.  

В моем дневнике есть один плюс – благодаря ему, я успевала заботиться о себе. Всегда заказывала продукты домой, покупала новые свечи в спальню, обновляла пальто и рубашки, радовала себя хорошей литературой и никогда не забывала про врачей. Все заранее было внесено в дневник, будто уроки расписаны по дням недели. Но заботиться о том, в кого влюблена было для меня недосягаемой мечтой.  

Я знала, где купить теплую мужскую рубашку к прохладной осени и где сварили бы вкусный кофе для нас двоих. Заучивала рецепты вкусных завтраков и выбирала шторы в нашу будущую квартиру на Чернышевской на тонкой Кирочной. Ну, где раньше еще была фреска с портретом Иосифа Бродского. Тихо об этом мечтая, я просто этого ждала. И надеялась найти в этом немного покоя, имея возможность погрузиться в приятные мелочи и хлопоты, выбыть из бесконечной борьбы со своей тенью. И наконец влюбиться.  

Так и случилось, даже мои непослушные кудри окрасились в золотисто – счастливый оттенок, а пробуждение по утрам стало легче от желания прихватить нам в моей любимой пекарне завтрак на двоих. Я не просто мечтала рассказать о том, как важно покупать там же свежий теплый хлеб к ужину, я могла это осуществить! И радовалась этому с такой безграничностью, что задел бы меня кто-то зонтом – и не заметила бы.  

В один из завтраков, поставив крафтовый пакет с печеньем внутри, я начала рассказывать о важности свежего хлеба дома, и внезапно услышала перебившее меня: «И что, ты не сдала на «пять? ». У меня дрогнул левый кончик губ. Рядом с ним родинка. Мне представилось, как она растворяется от горячей слезы, словно краска от ацетона.  

В наш следующий обед я презентую небольшой очерк о гастрономической стороне Петербурга, и меня вновь перебивает знакомый звенящий в ушах тон: «И все-таки ты очень громко смеешься..». Через две недели, за ужином, я делюсь впечатлениями от изучения таланта Бернини – и снова он! Этот хрустальный, ограненный и отполированный тон: «Неужели ты всегда была такой нелепо кучерявой? ».  

Через дней десять мы идем ужинать – для этого я даже достаю черное платье из шкафа и совершаю звонок в ресторанчик, уточнить, точно ли сохранена наша бронь. Через несколько часов, сидя за столом, покрытым плотной синей скатертью, услышу: «Я боялся, что и здесь что-то будет не так».  

Мне снова почудилось, как все слезы вывели с моего лица все родинки. Услышанное мною означало не очередное лишение права ошибаться, оно было для меня оглашением уже заведомо ошибочного и безвозвратного. Я ничего не смогу с собой поделать, и ошибки, даже на пересдаче, не исправлю.  

Ведь смеюсь я громкого оттого, что этому научил меня отец. Мы читали Расула Гамзатова, когда я была еще совсем ребенком, и папа только знакомил меня с миром чувств, их граней и превращений. И тогда я умела только смеяться – знакомое мне, до простоты понятное действие. Папа объяснил мне, что так по-детски человек может смеяться только в состоянии счастья: широкой улыбкой, без боязни морщин и горького отягощающего послевкусия бремени, беспокоящего его изнутри. Это всегда читается, как только губы расслабляются и принимают привычное положение.  

И я действительно не сдала на «пять», будучи кучерявой. Отметка и кудри были манифестом, разрешением, петицией: быть. Быть с ошибками. Или быть неидельным. Это я пойму спустя месяц после экзамена.  

Тогда это ощущалось раскаленной пыткой. Тогда я исписала весь свой дневник, и он стал еще тяжелее от чернил и слез. Тогда я впервые разочаровалась в любви, ведь если она не приносит покой – она поддельна. Тогда мой взор был направлен только на ошибки, и совсем отвлечен от стоящего за ними: от моей жизни, созданной моими же руками и наполненной искусством, вкусным хлебом, чистотой, удивительными людьми. Тогда.  

И мне, чтобы убедиться, что это стало действительно «тогда», а не «все еще» пришлось сделать три вещи: простить себе проваленный экзамен, вычеркнуть имя из бьющегося в агонии влюбленного сердца и.. проснувшись, кинуться к столу за листом бумаги, взять ручку и начать писать слова специально неправильно: малако, любофь, чимодан, лыжы…  

Потому что мне можно было ошибаться.