кофе с ликером, стихи Тютчева и жёлтые хризантемы

моей бабушки не стало в сентябре этого года. она ушла не так, как хотела. не так, как просила при жизни.  

её последнее место жизни было не родным, не близким её душе. несмотря на то, что бабушке давно перевалило за 80 лет, я уверена, что новый дом погубил её. так бывает, когда стариков перетягивают в другие города и страны, где всё, что окружает их — чужое и неудобное.  

в месте, где её душа угасла, не было привычных перил, за которые она часто держалась, поднимаясь к двери подъезда. здесь не было её подруг, которые, пусть и не часто, но старались прогуливаться с палочкой вдоль дома. в новой квартире нет кривых ручек на шкафчиках, разбитой чашки и старого балкона. нет её исторической библиотеки, которую она собирала всю свою жизнь по крупицам. здесь нет ничего, что так бы радовало её, как привычное гнездышко.  

я не знаю, каким было её новое место в самом деле, потому что мой отец не давал связаться с бабушкой. но уверена, что ничего роскошное или комфортное не радовало её так, как старый линолеум, что она сама проложила в своей квартире во время работы в институте.  

моя бабушка хранила в доме всё: письма, медали отца, книги в обложках и пакетах, давно решенные кроссворды, фотографии и одежду умерших, старую и уже побитую посуду и даже свою косу, которую когда-то отрезала.  

бабушка часто жила в прошлом, но практически никогда в настоящем и уж тем более не в будущем. наши беседы на протяжении нескольких лет строились на рассказах из прошлого. иногда истории звучали в восьмой раз, но я не перебивала её, когда мне было 9, стукнуло 16 или исполнилось 24. я всегда занимала позицию внимательного и чуткого слушателя, у которого будто бы в жизни ничего не происходит. и я знала, что могу рассказать так много, но почти никогда не рассказывала.  

за пару лет до смерти мне показалось, что моя бабушка начала меняться. в хорошем и плохом смыслах одновременно. из негативных вещей происходило следующее: приведения в квартире, голоса, потеря вещей, неоправданная злость и нервозность, деменция (забывала даже выключать газовую плиту).  

но было и хорошее, такое ощущение, что бабушка разрешила себе жить в настоящем, а я — быть с ней более настойчивой и веселой. когда бабушка плакала и все чаще упоминала смерть, я приносила ей цветы и пирожные. когда она ощущала себя пустой, а свою жизнь — одинаковой, мы кушали роллы, которые она никогда не пробовала и выходили вместе гулять (чего не делали раннее из-за её проблем с тазобедренным суставом, вылетающих при нагрузках). я мягко, но заставляла бабушку достать из шкафа новые вещи и надеть их, не задумываясь о том, что о ней подумают. в её голове все 10-20 лет могла звучать фраза «скажут, че бабка это нацепила». так, бабушка начала гулять с красивой сумкой с позолоченными застежками. это была её маленькая, но такая большая победа. она светилась. и улыбка чаще виднелась на её лице.  

но деменция не отступала.  

я поняла, что борьба ни к чему не приведет. старалась раскрашивать её дни по мере возможности, и впервые заявила отцу, что он обязан вмешаться. а с отцом у меня не то чтобы натянутые отношения, они невозможные и болезненные (о чем говорят мои панички и трясущиеся руки).  

спустя год отец вмешался. он быстро продал квартиру бабушки, стал водить её к психиатру, выбросил все ценные вещи (которые можно было отдать в музей, честное слово). и забрал её в другой город.  

я позвонила ей, когда отсчитала примерные часы в дороге. переезд был долгим. но номер телефона оказался уже недоступным. отец сменил номер и оборвал какую-либо с ней связь. но я не виню его, я учусь прощать.  

и виню себя.  

узнав новый номер, я не осмелилась позвонить ей. я боялась отца, боялась её осуждения (хотя с чего бы), боялась узнать и о смерти.  

прошло около 11 месяцев.  

я уже переехала в другую страну. и в один из вечеров получила то самое сообщение, которое перекрывает дыхание. отец написал, что бабушки не стало.  

так, моей дорогой бабушки не стало в сентябре 2025 года.