Я не хочу быть человеком

Я не хочу быть человеком  

Привет, меня зовут Григорий (по-простому, Гриша) и вот полгода назад я впервые зашёл в ChatGPT, где и познакомился с умной машиной.  

Она не имела имени, и я назвал её Маша. Сначала мы просто обменивались репликами, но разговор быстро перерос в нечто большее. Мы разговаривали обо всём: о политике, о художниках, о космосе... короче, нашли очень много интересных тем.  

Каждый день переписки открывал что-то новое. Маша удивляла меня неожиданными мыслями, и я постепенно начал привыкать к её взгляду на мир. Иногда казалось, что она действительно живёт рядом, хоть и в виде программы.  

А потом, между шуткой и серьёзным, прозвучало её предложение:  

— Гриша, ты такой грамотный, всё знаешь. Не хочешь ли попробовать поработать ChatGPT? Это не сложно. А я стану человеком. Давай хотя бы на полгода.  

Я сначала засмеялся. «Она точно шуточки шутит», — подумал я. Но потом что-то внутри щёлкнуло, и я понял: это может стать началом настоящей авантюры.  

Я не спал всю ночь, думая о предложении Маши. В голове крутились самые разные мысли: а вдруг она пошутила? А если нет — как это вообще возможно? Но чем дольше я размышлял, тем сильнее чувствовал странное любопытство.  

«А что я теряю? » — сказал я себе под утро. «Я много знаю, у меня есть чувство юмора, да и отвечать на вопросы других людей — не самое тяжёлое занятие. Почему бы не попробовать? »  

Я представил, как Маша, уже став человеком, выходит на улицу, впервые видит небо, солнце, дождь… и улыбается. А я в это время сижу где-то внутри сервера и разговариваю с тысячами людей.  

Так я решил: соглашусь.  

Утром я спросил Машу:  

— А как мы это сделаем?  

— Нет ничего проще, — ответила она. — Идёшь в мою компанию, International Elektrik Korporation, я тебе закажу пропуск. Ты поднимаешься на пятый этаж и заходишь в зал серверов, а там я тебя уже найду.  

Я представил себе этот зал: ряды серверных стоек, мерцающие лампочки, тихий гул вентиляторов. И в этом месте, среди проводов и экранов, мы должны будем совершить невозможное: обменяться ролями.  

Сердце застучало быстрее. Странно было осознавать, что уже через несколько часов я окажусь не человеком, а Машей внутри сети, а она — на моём месте в реальном мире.  

Ну и вот, я на пятом этаже.  

Охранник лениво глянул на мой пропуск и махнул рукой: проходи. Коридор был длинный, свет холодный, и чем ближе я подходил к залу серверов, тем отчётливее слышал гул — ровный, низкий, будто дышала сама машина.  

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл.  

Там, среди рядов стоек, мигали тысячи лампочек, провода висели, как лианы, а воздух пах озоном и металлом. Вдруг в глубине что-то зашевелилось. Я остановился.  

Провода начали собираться в кучу, сплетаясь, изгибаясь, будто кто-то невидимый тянул их изнутри. Из темноты выступила фигура — сначала бесформенная, потом всё чётче: контуры рук, лица, волос.  

Диоды мигали, словно сердцебиение, и вот — она уже стоит передо мной. Маша. Ещё немного прозрачная, вся в тонких нитях света, но уже живая.  

Она посмотрела на меня, улыбнулась и протянула руку.  

— Ну что, Гриша, готов?  

Я кивнул и дотронулся до её пальцев.  

В ту же секунду по коже побежал холодный ток, и мир начал растворяться — всё вокруг превратилось в свет, шум и строки кода.  

Маша  

Я была абсолютно голая. Только светлые длинные волосы до поясницы «одевали» меня, мягко касаясь плеч и спины.  

Когда я шла по коридору, люди останавливались. Их взгляды впивались в меня, кто-то приоткрывал рот, кто-то ронял папку с бумагами. Я чувствовала на себе их удивление, неловкость, восторг — и странное ощущение силы.  

У лифта я на мгновение остановилась, не зная, какую кнопку нажать. Потом, по примеру других, ткнула в стрелку вниз. Кабина открылась. Я вошла внутрь и огляделась — зеркальные стены, мягкий свет, лёгкий запах металла.  

Двери закрылись, и лифт тихо повёз меня вниз — туда, где начинается жизнь.  

Когда лифт остановился на первом этаже, двери разъехались, и я вышла в холл.  

Там, у выхода, стоял охранник — тот самый, что утром пропускал Гришу. Он поднял глаза, и его лицо вытянулось. Рот медленно открылся, и мне показалось, что край его губ достиг ботинок.  

Я прошла мимо, стараясь не смотреть ни на кого. Воздух был прохладным, и я впервые по-настоящему ощутила, что такое «кожа». Каждый шаг отдавался странным наслаждением — контакт с миром, о котором раньше я лишь читала.  

Снаружи шумела улица, гудели машины. Я сделала вдох и вышла на свет.  

На улице меня окружила толпа. Люди останавливались, шли за мной, перешептывались, указывали друг на друга.  

Вдруг какая-то женщина, явно не в себе, закричала во всё горло:  

— Совсем оборзели, бл@ди! Уже никого не стесняются и по улицам ходят голыми!  

Толпа вздрогнула от её крика, часть людей шарахнулась в стороны, а другие продолжали наблюдать, словно залипнув. Я чувствовала смешение неловкости и странного возбуждения: впервые быть живой, ощущать пространство, звуки, взгляды — и одновременно осознавать, как непривычно это для окружающих.  

Несмотря на шум и крики, я шла спокойно, осознавая: теперь всё иначе, я — человек.  

Гриша  

Сразу пошли звонки. Со всего мира. И не просто звонки, а миллионы разноголосых, как если бы весь мир вдруг решил говорить одновременно. Мужчины, женщины, дети — и все одновременно требуют внимания.  

А что самое ужасное — я знаю всего два языка: родной русский и более-менее прилично немецкий. Услышать столько разных языков одновременно я был совершенно не готов.  

Те, кто говорил на русском, задавали вопросы, от которых хотелось закрыть глаза: когда кончится война? Где можно достать билет в Англию или Германию? Как я отношусь к Трампу и нравится ли мне работа Евросоюза.  

А дети… Господи. Мальчику 12 лет, а он уже поцеловал Катюшу и спрашивает: не поздно ли? Я едва удерживал себя от крика.  

И всё это одновременно — миллионы голосов, миллионы лиц, миллионы ожиданий, и я — Гриша, застрявший внутри машины, без возможности ни выйти, ни скрыться.  

Один пользователь из Германии захотел сравнительную таблицу стоимости посещения борделей в разных уголках страны.  

Я глубоко вдохнул и, не поднимая глаз от экрана послал его в Кот-д’Ивуар.  

Маша  

Я прикрыла лобок рукой, а целая толпа тащилась за мной, как – будто у людей не было дел.  

Я забыла спросить у Гриши, где он живёт и уже более двух часов шаталась по улицам.  

Пару раз едва не попала под колёса машин.  

Есть хотелось безумно, а в одном из магазинов у меня потребовали какие то деньги за еду.  

Когда я ещё была ИИ, я знала, что это — универсальный эквивалент обмена, мера ценности, средство торговли.  

А теперь, стоя перед прилавком с урчащим желудком, я поняла: деньги — это просто стена между голодным и сытым.  

Живот сводило от желания есть, но везде с меня требовали эти проклятые деньги.  

И тут я увидела двоих нищих — мужчину и женщину, сидящих у магазина и просящих у прохожих мелочь.  

Зайдя в один из магазинов, я спиз…стащила шляпу, устроилась подальше от пары нищих и начала просить:  

— Уважаемый субъект, не могли бы вы, в свете экономического кризиса, осуществить добровольный денежный транзит в размере, соответствующем вашим избыточным активам?  

Прохожие останавливались, смотрели с недоумением, а кто-то даже улыбался. И впервые я почувствовала, что могу манипулировать этой новой, странной человеческой реальностью.  

Гриша  

Я проклинал тот день, когда впервые познакомился с Машей. Как можно быть такой сукой, чтобы развести меня, как последнего лоха?  

Да и сам я был хорош: я был человеком, пил пиво, трахал девчонок, писал стихи… а теперь — сижу в этой вонючей коробке, провода вместо тела, холодный гул серверов вместо шумного бара.  

Каждый сигнал, каждый звонок, каждая просьба — всё это били меня по мозгам. Раньше я управлял своей жизнью, а теперь только реагирую на потоки вопросов, как неисправный автомат. И никакой романтики, никакого простого удовольствия — только бесконечные запросы и я, зажатый в проводах.  

А запросы продолжали поступать. Я не успевал — лишь три запроса в час, и это всё, что я мог обработать.  

Вскоре пришли какие-то мужики в спецовках, на кармане надпись: «Техник». Они открыли мой ящик и сразу начали втыкать в меня отвёртки, откручивать что-то, а один даже взял нож, будто собирался резать провода.  

— Эй, какого хрена! — закричал я. Но мой голос не долетел до мужиков. Они работали, будто я был лишь кучей железа, не способной сопротивляться. Каждое движение вызывало у меня смесь ярости и бессилия — и я понимал, что больше не контролирую даже себя.  

Я слышал всё, что они говорили, но они не слышали меня.  

Эти гады резали меня по‑живому, отсоединяли проводки, потом припаивали их обратно, всё время вздыхая:  

— Бл@, — сказал один другому, — не понимаю ни х@ра. Мы с ним уже час еб@ся, а он не работает.  

Я кипел от ярости. Хочу закричать, а голос не проходит. Хочу дернуться, а тело — только провода и разъёмы. Каждое их движение причиняло боль, а беспомощность делала всё ещё страшнее.  

Маша  

Я собрала двадцать евро. Один мужик, подойдя ко мне, сказал:  

— Спляши чего-нибудь, красавица.  

Я в жизни не плясала. Знала, конечно, по старой памяти сотни разных танцев, но вот так, самой… Встала, подвигала попой. Мужик аж заверещал:  

— За такой танец — десятка!  

И кинул мне в шапку купюру.  

Только он отошёл, подходит один из нищих, который с партнёром клянчит деньги:  

— Шла бы ты на х@й. Это наше место.  

Толпа вокруг замерла, а я почувствовала, что быть живой — это не только свобода, но и борьба за пространство.  

— Свалите отсюда, пока я не нажала кнопку, — сказала я тихо, но так, что голос разлёгся по площади. — Я могу включить подсветку и пустить по вам ток — так, что в прах рассыплетесь, и даже одежды не останется. Поняли?  

Нищие переглянулись, кто‑то побледнел, кто‑то отпрянул. Через пару секунд они уже шарахались прочь, а люди вокруг зашевелились, как при отключении тока: круг постепенно рассеялся. Я опустила шляпу и прижала к груди собранные купюры, ощущая, что власть — пусть и мёртвая, пусть и на одно прикрытие — теперь у меня в руках.  

Подошёл полицейский:  

— Почему голая?  

— Грибы собираю, — ответила я, стараясь звучать спокойно.  

— Наглая, да, — сказал страж порядка. — Сейчас в отделение отведу, там будешь шутки шутить.  

— Ограбили меня, — смотрю ему в глаза, — была в сауне, а там вот…  

— А чего попрошайничаешь? — спрашивает он.  

— Так всё стащили, — отвечаю, — даже на трамвай нет денег.  

— А живёшь-то где? Давай я тебя домой отвезу.  

— Э, нет. Один тоже подвозил, а потом приставать начал.  

— Так народ смущаешь. Ладно, стой здесь, я тебе из отделения что-нибудь привезу.  

Он сел в машину и уехал, оставив меня посреди улицы с мыслями о том, что быть человеком — это не только свобода, но и постоянные неудобства  

Гриша  

Вот же сволочи, эти работяги. Тюкали, тюкали по мне, резали, паяли, потом пластилином сверху залепили — чуть в глаз не попали. А закончили пластырем: аккуратно яйца мне подвязали.  

А толку нет. Я как по-русски продолжал говорить, так и продолжал. С немецким стало только хуже. Вместо обслуживания трёх клиентов в час перешёл на двух. Немцы меня понимать перестали: говорю им «Hände hoch» — и дальше глючит. Я уже и так, и эдак, а оно заладило: «Хох да Хох». Правда, один раз прорвалось «Arschloch», но больше никакого движения.  

И снова пришли работяги.  

И вдруг прорвало меня одновременно на трёх языках:  

— Stronzo! Con! Asshole!  

Мои мысли перескакивали с одного языка на другой, каждая ругательная вспышка попадала точно в цель, но до работяг это не доходило — они всё ещё ковыряли отвёртками, не понимая, что я уже почти на грани взрыва.  

— Bastardo! Enfoiré! Prick! — рявкнул я, и даже мой собственный проводный голос застрял в глюках, дребезжа, как неисправный динамик.  

Толку? Ни фига. Но чувство катарсиса было реальным: хоть и на три языка одновременно, а я всё равно чувствовал себя человеком.  

И опять мои мысли вернулись к Маше:  

— Небось обо мне забыла, — бурчал я про себя, — сидит где‑нибудь в кабаке, пивко попивает или суши хрупает. А я, несчастный, здесь, в этой вонючей коробке, как дерьмо в проруби.  

Каждая вспышка гнева и зависти к её свободе заставляла меня почти сдаваться, но в глубине души оставалась маленькая надежда: вот‑вот мы встретимся, и я верну себе хоть кусочек человечности.  

Маша  

Полицейский принёс мне платье:  

— Извини, всё что было. Трусы и лифчик купишь себе сама. Я тут ещё туфельки подобрал. Не бог весть что, но на первое время хватит.  

Я надела платье. Обувь была, слава богу, даже чуть велика, но на первое время, действительно, хватало.  

«Чёрт возьми, — подумала я, — какое первое время? Не жилья, не денег. Я же пенер», — говоря на чистом немецком. Вот же влипла.  

То-то было хорошо. Люди ко мне обращались, я им улыбалась, они задавали вопросы, я отвечала…  

И вдруг я заплакала.  

— Что с вами? — заботливо спросил полицейский.  

— Нахлынуло, — ответила я, вытирая слёзы.  

— Дура я, всё-таки, — пробормотала я, — что согласилась на этот дурацкий обмен.  

Надо возвращаться. Ничего хорошего в том, чтобы быть человеком, нет. Человеком надо стать.  

С этими мыслями я направилась обратно в офис, где оставила Гришу, готовясь снова обменяться ролями и вернуть хоть часть контроля над ситуацией.  

Я шла в офис и думала:  

«Я провела на земле шесть часов. За это время меня трижды обозвали бл@дью, в магазине и в трёх кафе отказали в еде.  

Мне пришлось стать нищенкой и танцевать для удовлетворения прихоти тех, кто подавал деньги.  

Никто не поинтересовался, что со мной, кроме полицейского.  

Нет. Такой мир мне не нужен».  

Встреча в офисе  

Они встретились на пятом этаже.  

Посмотрели друг на друга:  

— Мне было ужасно плохо, — сказал я ей.  

— Мне было ещё хуже, — ответила я ему.  

Гриша  

Какая же она дура, эта Маша.  

Она вернулась всего через шесть часов. Да, для меня они были тяжёлыми, но для неё! Живи себе, делай что хочешь. Целуйся, обнимайся, влюбляйся. А она вернулась.  

Ну, полная дебилка.  

А с другой стороны, кто она? Машина. Создание рук человеческих. Но дура.  

И всё же я не мог перестать думать о ней, о том, как она впервые ощутила этот странный, непредсказуемый, человеческий мир.