МЫ ЕДЕМ, ЕДЕМ, ЕДЕМ!

МЫ ЕДЕМ, ЕДЕМ, ЕДЕМ!  

Глава 1. Новая историческая общность и транспортные «зайцы».  

Кто, хотя бы раз в жизни не ездил на автобусе, троллейбусе и трамвае. Прогресс давно и прочно уже вошел в сферу общественного городского транспорта. В частности, оплату за проезд. Уже много лет мы пользуемся электронными картами, едиными, тройками, телефонами, и давно уже забыли, а многие просто не знают, как оплачивали свои поездки пассажиры в далекие уже советские времена. А процесс этот, как мне кажется, был достаточно интересен, чтобы посвятить ему небольшой рассказ.  

Применялся он в городских автобусах, троллейбусах и трамваях. В салонах этих транспортных средств, обычно, в передней и задней его частях располагались, так называемые, кассы, представляющие собой устройства, призванные заменить профессию кондуктора. На моей памяти было три вида таких устройств. Расскажу о них поподробнее, а также о самом процессе «обилечивания» пассажиров и транспортных «зайцах».  

Эти металлические эрзац-кондукторы появились приблизительно в то время, когда дорогой Леонид Ильич, много лет возглавлявший руководящую и направляющую силу всех наших побед и достижений – КПСС, и, то ли с чьей-то услужливой подсказки, то ли сама эта мысль в числе немногих посетила его уже основательно засвистевшую «флягу», но, дабы весь мир, наконец, понял, что он не только дедушка-маразматик с латентными гомосексуальными наклонностями, до икоты любивший в засос целовать предводителей разных коммунистических партий дружественных и неприсоединившихся стран, но и гениальный генетик. Почему спросите вы? Да потому, что, как говорилось в одном из его выступлений, в результате титанических усилий по постоянному и неуклонному росту уровня жизни и благосостояния граждан Советского Союза и, как следствие этого, небывалый всплеск гражданской сознательности и ответственности этих самых граждан. И в марте 1971 года Леонид Ильич торжественно провозгласил, что в СССР ни много, ни мало, а сформировалась новая историческая общность – советский народ. Эдакий – гомо советикус. Ну, и, соответственно, наделил нас всеми превосходными атрибутами этого самого гомо – тут были и глубокая преданность КПСС, и беззаветная любовь к Родине, и превосходство общественных интересов над личными, и семейные ценности и, упомянутая уже, сознательность граждан. В общем, как говорится, и швец, и жнец, и на дуде, естественно, игрец.  

Боюсь ошибиться, но, по-моему, где-то в этот период и появились эти самые кассы, как материальное подтверждение всего этого идеологического бреда. Но, как это иногда случается, идея сработала, и просуществовали они, безотказно обилечивая сознательных пассажиров несколько десятилетий, канув в Лету вместе с «новой исторической общностью» и «нерушимым на все времена» Советским Союзом, подтверждая нехитрое, но очень мудрое изречение, написанное на кольце иудейского царя Соломона – «Всё проходит. Это тоже пройдет».  

К сути. Как здесь уже говорилось, я застал три поколения, а соответственно, три типа билетных касс.  

Первый тип представлял собой большой, около метра в высоту металлический ящик, в верхней части которого находился монетоприемник – коробка из прозрачного плексигласа с узкой прорезью для опускания монет, дно этой коробки было выполнено из металлической подпружиненной пластины на шарнирах и способной под тяжестью монет опускаться вниз, как люк в эшафоте виселицы, что позволяло ссыпаться этим монетам вниз, в саму кассу. Зачем такое хитрое устройство? Объясню немного позже. Сознательный пассажир, входя в автобус либо сам бросал деньги в монетоприемник и после этого крутил колесо механизма, в который вставлялся рулон билетиков, билетики выезжали из прорези этого механизма и последнее, что надо было сделать, это оторвать столько билетов, сколько пассажир оплатил. Это в теории…  

Второй тип был усовершенствованной моделью первого.  

Сама касса была уже раза в три меньше – видимо, при проектировании первого типа конструкторы не верно оценили объемы возможной дневной выручки транспортного средства. В верхней части также находился прозрачный монетоприемник, но вместо подвижного пола в нем под прозрачной крышкой двигалась резиновая ребристая лента, соединенная с механизмом выдачи билетов. Таким образом, монеты падали через прорезь в крышке на резиновую ленту, вы крутили ручку и вместе с выезжающим билетиком, монеты двигались вместе с лентой к краю монетоприемника, в конце которого было отверстие и, достигнув его, падали в кассу.  

И здесь становится понятно, что выручка транспортных парков и соответствие сдаваемых денег и проданных билетов напрямую зависели от сознательности гомо-советикус. Видимо, не все было с этим так хорошо, как это предполагалось, и на свет явилось чудо советской инженерной мысли. Это уже было полуавтоматическое устройство, не принимающее во внимание высочайший уровень ответственности совграждан и выдававшее ровно столько билетов, сколько гражданин оплатил.  

Третий тип касс был полностью металлическим с узкой прорезью для монет в верхней части.  

Аппарат настраивался строго на сумму стоимости билета – автобус пять копеек, троллейбус четыре копейки, трамвай три копейки, причем, предполагалось, что сумму можно было набирать монетами разного достоинства. Вы опускали монеты в щель монетоприемника, а потом следовало резко нажать на массивную кнопку механизма. В результате аппарат должен был выдать ровно один оплаченный билет. Опять же, это в теории…  

Тем не менее, с той целью, чтобы пассажир, не дай Бог, не забывал, что он имеет счастье жить и процветать в стране, где образовалась новая социальная общность, над кассами, частенько висели таблички (советская власть, вообще, обожала разного рода таблички, лозунги, инструкции и призывы) – «СОВЕСТЬ ПАССАЖИРА – ЛУЧШИЙ КОНТРОЛЕР»  

Глава 2. Пассажиры.  

Теперь о них, то есть о нас, пассажирах того времени.  

Первый, и надо признать, самый распространенный тип – это «пассажир сознательный», эдакий «conscious viatoribus». Он аккуратно оплачивает свой проезд согласно тарифа, отрывает количество билетов в строгом соответствии с опущенной в кассу суммой и спокойно следует нужным ему маршрутом.  

Второй тип — это абсурдная помесь «зайца» с пассажиром сознательным. Были и такие. Если ему по той или иной причине пришлось проехать без билета – ну, деньги дома забыл, ехать было всего одну остановку, а народу много, к кассе не пробиться – не успел, или элементарно забыл, то в следующую свою поездку он платил за два билета, отрывая лишь один. Но, таких было мало. Критически мало.  

Третий тип – «зайцы». В эту категорию попадала вечно нищая молодежь, инженеры перед зарплатой, и отъявленные маргиналы. И, если при кондукторах ездить без билета было крайне сложно, если сказать невозможно, то внедрение на городском транспорте касс самообслуживания привело к появлению многочисленных видов «зайцев» и открывало большое поле для их деятельности. Вот их классификация:  

– «Заяц Урла». Эти, не мудрствуя лукаво, просто подходили и откручивали себе столько билетов, сколько им было надо, не смущаясь и не стесняясь никого. Иногда таким делали замечания, вспыхивали перепалки, но о них позже.  

– «Заяц Шустрый». Он старался пробиться и встать непосредственно у кассы. Если салон был переполнен, граждане, как правило, передавали оплату за проезд по цепочке стоящих и сидящих пассажиров и к моменту, когда собранная мелочь достигала своей цели – кассы, в ладонь стоящего возле нее ссыпалась приличная горка меди. Ее надо было пересчитать, определить количество билетов, опустить деньги, отмотать ленту билетов и передать ее назад. Понятно, что в результате этого процесса, шустрый не забывал отмотать лишний билет и для себя. Проверить расчеты и обличить такого «зайца» было практически невозможно – деньги уже высыпаны в кассу, да и кому бы пришло в голову это делать?  

–«Заяц Бессовестный». Этот тупо отрывал себе билет от передаваемой через него ленты. В результате какому-то из «пассажиров сознательных» билета, естественно, не хватало. В салоне раздавался рев обиженного:  

– А где мой билет? Я передавал! Вы же видели, – обращался терпила к окружающим. – Ведь, видели же?  

Как правило, окружающие начинали мелко кивать головами, приговаривая:  

– Да, да. Он передавал. Я видел. Я видела…  

Иногда кто-то из вредности и забавы ради бросал:  

– А я не видел, что он передавал…  

В принципе, этот гражданин не кривил душой и не обвинял «пассажира сознательного» в попытке мошенничества, он просто констатировал тот факт, что он не видел. Но обиженный воспринимал это, как оскорбление, и его возмущенный вой переходил в область обертонов. Публика мгновенно делилась на две части – одни утверждали, что он передавал, другие, что «это еще не известно». Ехать становилось гораздо веселее. Заканчивался переполох, обычно, одинаково. «Заяц шустрый», стоящий возле кассы, щедрой рукой отматывал дополнительный билет, отрывал его и широким жестом, как Иисус, дарующий хлеб алчущим, словно делая личное одолжение обиженному, передавал кусочек бумаги по цепочке протягиваемых за ним рук в эпицентр скандала.  

Кстати, встречались еще странные люди, которые отказывались участвовать в объединяющем, каком-то даже священном ритуале пассажирского братства – передаче по цепочке денег в одну сторону и билетиков в другую. Одни мотивировали свой отказ тем, что у них заняты руки, другие делали вид, что не слышат обращения к ним, тупо глядя в одну точку перед собой и, якобы, не чувствуя, принятых тогда для привлечения внимания, робких, почти интимных постукиваний по плечу с приглашением присоединиться к всеавтобусной пассажирской скрепе. Но таких не любили. Можно сказать презирали и старались всячески это подчеркнуть возмущенным фырканьем, либо цоканьем языка, либо просто долгим укоризненным взглядом. Как бы, пригвождая не понятно как затесавшегося в дружную семью единоверцев чужака к позорному столбу. Деньги передавались другому, более лояльному к транспортному кодексу чести, пассажиру. Следующие позже в обратную сторону билеты уже автоматически обходили отщепенца, словно брезгуя им, словно боясь заразиться страшным вирусом передачефобии.  

– «Заяц Застенчивый». Деньги в кассу бросал. Бросать-то бросал. Но… Меньше, чем стоил билет или билеты, которые он отрывал. Дабы скрыть свое богомерзкое деяние от бдительных взоров окружающих попутчиков, он применял разные методы: старался как можно сильнее сильней закинуть деньги в кассу, чтобы раздающий звон монет вводил в заблуждение возможных свидетелей относительно оторванной от сердца, пожертвованной для успокоения его заячьей совести, суммы. Это работало лишь с кассами первого типа. Или старался использовать для своего перформанса монеты самого мелкого достоинства, дабы их количеством визуально компенсировать недостаток качества, то есть суммы оплаты. С кассами второго типа, где следы своего деяния скрыть было сложнее, так как внесенная сумма какое-то время находилась на резиновой ленте под прозрачной крышкой, бесстыдно предоставленная всеобщему обозрению. В этом случае он старался максимально быстро крутить диск механизма выдачи билетов, дабы транспортная лента в кратчайший срок достигла края кассы и, ссыпав деньги себе в утробу, скрыла все следы нехитрой его махинации. Искушенные окружающие, конечно, всё понимали, но, как правило, никак не реагировали на это, молча принимая правила игры и понимая тщетность их возможных возмущений и попыток приструнить наглеца.  

Были, конечно, еще разные виды и способы обмана государства, но об этом можно говорить бесконечно.  

Иногда сознательность граждан поднималась до таких высот, что они не только аккуратно оплачивали свой проезд, но и делали замечания зайцам, пытаясь достучаться до их совести. Возникали споры, переходящие в перепалки, заводили их, как правило, желчные бабули-пенсионерки:  

– Молодой человек, вы же не платили, зачем вы билет оторвали?  

– А ты видела?  

– Видела, видела  

– Докажи!  

– Хам.  

– Дура старая.  

На этом, как правило, начинающийся, было, скандал и заканчивался, так как доказать, что-либо, действительно, было сложно, особенно, если касса была первого типа. Там деньги, особенно если касса была не новой, и пружина днища монетоприемника уже ослабла, практически сразу ссыпались вниз. По этой причине, зайцы любили кассы этого типа, меньше второго, так как в них опущенные монеты какое-то время были видны сквозь прозрачную крышку на ленте монетоприемника, и ненавидели третий тип, где халява была невозможна. Но их ненависть компенсировалась тем, что, как часто бывало в Союзе, хорошая инженерная идея сводилась на нет отвратительным воплощением ее в жизнь. Кассы третьего типа были крайне ненадежны, часто ломались и просто сглатывали монеты, не выдавая билеты. За что постоянно получали в свое железное табло от разгневанных честных сознательных, но нервных пользователей.  

Еще хочу рассказать немного о кондукторах. Мне довелось познакомиться с представительницей этой профессии.  

Глава 3. Тетя Валя Курнышиха.  

В тот год, год, когда я пошел во второй класс, отца, военнослужащего, перевели служить из Забайкальского военного округа, города Читы, где мы прожили почти семь лет, в Центральный военный округ, в Москву. Причиной тому, как это ни странно прозвучит, послужила государственная измена. Нет, не моего отца. Если бы это так, то переезжали бы мы из Читы отнюдь не в Белокаменную. Государственным изменником оказался некто Пеньковский, полковник Главного разведывательного управления Генерального штаба. Он был обвинен в шпионаже в пользу США и Великобритании, передав им совсекретные материалы, касающиеся научных разработок в области ракетно-космических вооружений СССР. Отец служи в части, имеющей отношение к этой системе. По этой причине большое количество таких частей подверглись расформированию, а их личный состав переведен в другие подразделения.  

На время переезда меня определили на жительство к моей бабуле, Ларисе Константиновне, которая обитала в дореволюционном двухэтажном бараке красного кирпича, стоящем на пересечении улицы Абельмана с улицей Гагарина. Барак этот для своих рабочих построил в начале прошлого века владелец крупнейшего на то время в городе предприятия – ткацкой фабрики, городской голова, Иван Андреевич Треумов. Это здание верой и правдой служит уже второй век российским рабочим, потом совслужащим, а теперь опять российским гражданам.  

Система, по которой было построено и впоследствии эксплуатировалось это жилье, называлась «коммунальное жилье коридорного типа». Народец там обитал разночинный – рабочие, точнее, работницы все той же ткацкой фабрики, которая после революции стала носить гордое имя Николая Самуиловича Абельмана, ни хрена для города не сделавший, но возглавлявший одно время Ковровский революционный комитет, семьи военных, проходящих службу в расположенной неподалеку части, совслужащие, пенсионеры, интеллигенция, к которой, как бывший музыкальный работник местного детского сада, относила себя и моя бабуля и так далее, и тому подобное… Много было бывших сидельцев. Видимо, потому что Ковров входил в черту оседлости, назначаемую отбывшим свой срок оступившимся совгражданам.  

Почему коридорная? Да потому, что от классической коммунальной, ее отличало еще более унизительные условия вынужденного сосуществования чужих друг другу людей. Весь второй этаж, на котором находилась комната бабули представлял из себя длиннющий широкий коридор, уставленный вдоль стен ларями – так аборигены называли большие дощатые ящики, в которых они, из-за нехватки места в комнатах, хранили одежду, крупы, инструменты и прочий мелкий хлам. Лари запирались на висячие амбарные замки. Коридор шел вдоль всего здания. В разных концах его, утопленные в ниши, располагались туалеты. По два туалета на крыло, строго разделенных на шестнадцать расположенных на этаже комнат – по одному на четыре квартиры. Границы строго соблюдались. Не дай Бог, кто-то посетит санузел, относящийся не к его крылу. Скандал. Так как убирали места общего пользования строго по графику, и у каждого крыла был свой график и свой дежурный, и убирать за «чужаками» никто был не намерен.  

Поднявшись по щербатой каменной лестнице со старыми кованными перилами на второй этаж и повернув налево, можно было пройти по коридору мимо туалетов левого крыла и, дойдя до его конца, повернув еще раз налево, войти в большое, квадратов тридцать-тридцать пять, помещение. Это кухня. Здесь, вдоль левой и правой стен, установлено шесть четырехконфорочных газовых плит, по три на каждое крыло. Газ поступает к плитам по трубе из больших газовых баллонов, спрятанных в газовых ящиках снаружи дома. Газовые конфорки плит распределены по комнатам в соответствии с количеством жильцов – кому одна конфорка, кому две. Ну, здесь уже правила попроще. Если вы поставите чайник на чужую конфорку, особого скандала не будет, это вам не чужой сортир обосрать.  

Расскажу о моей первой встрече с тетей Валей.  

В одной из таких комнатушек обитала и моя героиня – тетя Валя Курнышева. Соседи за глаза звали ее Курнышиха. Тетка лет пятидесяти пяти, отмотавшая за что-то свой срок, а теперь работавшая кондуктором на одном из маршрутов городского автобуса, аккурат проходящего по улице имени все того же Николая Самуиловича мимо окон ее обители.  

Роста она была среднего, худощава. На треугольном лице выделялся сломанный кривой нос – видимо что-то на зоне не поделила с товарками – и холодные льдинки небольших серо-голубых цепких глаз. Свои, какие-то, пегие, достаточно густые волосы она заплетала в косу и укладывала его вокруг головы венчиком на хохляцкий манер. На тыльной стороне левой ладони между большим и указательным пальцами плясали неровные корявые буквы старой татуировки «ВАЛЯ». Голос она имела зычный, громкий, так что всегда было понятно, когда она дома. Частенько к ней приходил в гости внук Вовка – худой лопоухий пацан лет семи с быстрыми вороватыми глазами, с дурацкой стрижкой, достаточно популярной в то время – голова полностью подстрижена машинкой под ноль, и спереди оставлен лишь островок чубчика. Благодаря этой прическе Вовкины уши казались еще более лопоухими.  

В очередное посещение Вовки вахту по поддержанию чистоты в общественных местах несла, как раз, тетя Валя. Курнышиха. Она убрала туалеты, принялась за коридор, а вымыв полы в кухне, направилась вылить в унитаз из ведра грязную воду. Вот тут и раздался на весь этаж ее гневный вопль:  

– Блядь!!! Это какая сука так здесь насрала? Я только что все вымыла, а эта падаль полный унитаз навалила! Да еще и смыть не удосужилась!!!  

Мимо нее, как раз проходила в сторону кухни Зина, жена прапорщика Толи, мать двух девчонок – моей ровесницы Райки и ее вечно сопливой сестры Ленки, на три года младше нас. Зина, много лет проработавшая на ткацкой фабрике имени, упомянутого уже не раз пламенного революционера и вследствие того, что станки ее были приобретены еще господином Треумовым и давно уже не соответствовали никаким санитарным нормам по уровню производимого ими шума, была, мягко говоря, туговата на ухо.  

Поэтому, притормозив возле сортиров с вопящей дурняком Курнышихой, она проорала не менее громко, чем её взбешенная соседка:  

– Валь, ты че блажишь-то? Случилось чего?  

– Не, ну ты посмотри на нее! Это же твой алкоголик насрал. Точно. К бабке не ходи. Я ж его сегодня видела, он дома.  

– Ты че несешь, малохольная? – Начала заводиться Зина. – Какой это мой алкоголик? Ниче он не алкоголик. Он офицер. Почти. Да. Дома он сегодня. Спит, вон. Уставший.  

Вследствие гневного состояния Курнышихи и тугоухости Зины, весь диалог проходил на предельно громких тонах, выражаясь музыкальным языком бабули, «форте-фортиссимо». Потихоньку начали выползать из своих нор соседи. Скандал! Развлечение!  

– Постой-ка… – Зина поставила сковородку на ближайший к ней ларь и уперла кулаки в крутые бедра, – Я ж пять минут назад от себя выходила – из ларя постное масло взять, картошку жарить собралась. Видела, как в сортир твой Вовка шмыгнул.  

– Че ты несешь? Че ты несешь? Какой Вовка мой? Ты пойди глянь, сколько там насрато! Там не каждый мужик так навалит! Вовка. Надо же такое сказануть!  

И без перехода:  

– Вова! Вова! Внучок, пойди сюда, мой хороший.  

Вовка нерешительно приблизился, глядя в вымытый пол. Лопухи его ушей пылали маковым цветом. Он явно растерялся от внимания такого количества взрослых людей.  

– Вовочка, скажи, а ты не знаешь, кто это наср… натворил? – Совершенно другим, елейным уже голосом спросила его Курнышиха.  

Вовка молча сопел, упорно глядя в пол.  

– Ну, не бойся! Скажи, это дядя Толя же? Ты видел?  

Парень отрицательно замотал головой.  

– А кто?  

– Я… – чуть слышно пролепетал Вовка.  

– Вовочка, детка, – голос Курнышихи снова стал набирать крещендо, но это, скорее, уже было удивление, нежели гнев. – Да, как же ты умудрился эдак-то? Поменьше мне, видать, кормить тебя надо. Поменьше.  

Она махнула рукой, подтолкнула Вовку в сторону своей комнаты – мол, иди, уж, герой – и пошла убирать за внуком.  

Народ стал расходиться. Представление было окончено.  

Не менее экспрессивно вела себя Курнышиха и на работе.  

Как-то бабуля, будучи занятой то ли своими делами, то ли в очередной раз помогала соседям в составлении и подачи какой-нибудь челобитной – те часто обращались к ней, как к человеку интеллигентному, с подобными просьбами. В общем, она попросила тетю Валю взять меня с собой на работу, а заодно и покатать бесплатно на автобусе.  

Вот свидетелем одного из таких ее монологов я и стал в тот день.  

Был летний жаркий день. В салон автобуса набилось много пассажиров. Тетя Валя, тем не менее, с какой-то фантастической проворностью пробиралась от передней части в сторону хвоста автобуса к своему кондукторскому месту над задним правым колесом. Согнав с него какую-то тетку, только-только разместившуюся на нем сама и пристроившая тут же свои котомки:  

– А ну-ка, освободи место. Че? Неграмотная? Из деревни? Видишь, для таких, как ты написано – Место для кондуктора, – указала она на черную металлическую табличку, прикрепленную над окном.  

Тетка, слезла с высокого сиденья, что-то недовольно бормоча и чертыхаясь сквозь зубы.  

Курнышиха с видом победителя взгромоздилась на свой насест, словно Юлий Цезарь, воссевший на свой трон. И тут заметила, что пока она пробиралась и обилечивала (ее выражение) пассажиров, в переднюю дверь, что само по себе уже было против правил, влез какой-то мужик запьянцовского вида и явно не собирается оплачивать проезд.  

Она выждала немного – вдруг тот осознает, что не прав и передаст ей деньги. Не дождалась.  

Далее приведу ее короткий монолог. Ответный лепет работяги на важен.  

– Алё, уважаемый, платить собираемся?... Что щас? Что щас? Че ты себя по карманам лапаешь? Бабу свою так лапать будешь, она, может, рога тебе ставить перестанет! Деньги за проезд передавай!.. Ты кому это хамишь, рожа свиная? Ты кому хамишь, огрызок! Паша! – Это она уже водителю. – Переднюю не открывай, снимаю автобус с маршрута, едем в отделение. Пусть там права свои качает, лишенец. Ща на пятнадцать суток накачает, а то и на что побольше… Не орите, – это уже пассажирам, – видите, хама и хулигана приструняю. Ничего, опоздаете, в отделении вам всем справки выпишут для работы… Ну, что, мразота, платить будешь, или кататься по-дорогому поедем?... Вот так… – Это уже опять безбилетному, который признал свое полное поражение, достал пятак и покорно просит пассажиров передать его кондуктору, – В следующий раз пешком пойдешь, – и неожиданно добавила, – гегемон херов!  

Ну какие кассы заменят таких Курныших?