Поезд

Рассказ / Абсурд, Проза, Фантастика, Хоррор
Аннотация отсутствует
Теги: чистая мистика

 

Игорь Шестков  

 

 

ПОЕЗД  

 

Ужасно хотелось ей нахамить. Но я сдержал себя, зачем попусту тратить энергию? Грубость Машеньки меня особо не тронула, что с нее взять, ведь она живет в России… а вот то, что я только что пережил то ли во сне, то ли в мечтах, то ли в галлюцинации, то ли под гипнозом – не давало мне покоя.  

Мое приключение в Тропарево – разговор с Дорой Карловной, ее квартира, картины Марка Иосифовича, дикая оргия на широкой кровати, и то, что случилось потом – бабочки, слепни, мухи и стрекозы величиной с толстую книгу – все это было так живо, так естественно, объемно, жутко. Запомнилось даже в деталях. И не думало исчезать из памяти, стираться, как это бывает с ложными воспоминаниями. Или заволакиваться белесым туманом, как это полагается делать в фильмах категории «Б» всякой мистической чепухе.  

Жгло и царапало душу и тело.  

 

Получается, Дора Карловна не бредила, когда рассказывала мне о том, что ее умерший муж «приходит к ней» по ночам, а это я сошел с ума и грежу… и грёзы эти реальнее самой реальности.  

Выпил чашку крепкого черного чая, в которую положил две ложки сахара, съел чёрствый бублик с маком, единственное хлебобулочное изделие из продовольственного ларька на Шаболовке, которое не вызвало у меня никаких подозрений, и попытался сделать мысленный эксперимент. Сравнить все то, что видел в «видении», с тем, что видел раньше, наяву, в коммунальной квартире на улице Чаплыгина, где Марк Иосифович жил с женой и кошкой Мусей.  

 

Размышлял, не торопясь. Итак… Дора Карловна.  

В моем видении… это была она? Внешность – такая же, как у меня в памяти. Манера и стиль речи – тоже. Осанка, жестикуляция – барская, почти мужская, взгляд – уверенный, властный. Марк Иосифович часто называл ее «моя княгиня». Все правильно, это она.  

Единственное, что я никогда от нее не слышал – это грубости. То, что говорила моя хозяйка перед тем, как утащить меня в кровать – было… не то, чтобы не ее. Я всегда был уверен в том, что эта сильная женщина за словом в карман не полезет, даже в опасной для жизни ситуации. Просто я ничего подобного от нее не слышал. Но это ничего не значит. В постели… Дора Карловна преобразилась. Стала – как ей это удалось? – похожа на испанку лет тридцати семи. Ненасытную, ревнивую, черноволосую смуглянку с огненными глазами. Перед тем как совокупиться со мной, она вонзила в исступлении серебряную булавку себе в сосок на левой груди, и заставила меня слизнуть с него капельку крови.  

Испанкой она пробыла, впрочем, только несколько минут, а потом стала сама собой, чтобы затем вновь преобразиться, на этот раз в молоденькую неопытную креолку, которую мне пришлось совращать… в зрелую полногрудую красавицу из Пуэрто-Рико, которая научила меня многому, о чем я понятия на имел… в нежную, почти игрушечную японку, мастерицу восточного сладострастия… в белокурую немочку из Рудных гор, похожую почему-то на композитора Вагнера… в породистую узколицую турчанку в синем шелковом платке, пряную мечту жителя средней Европы.  

Но… почти все выглядят и ведут себя в постели не так, как ты от них ожидаешь. Это прописная истина. В постели и на войне…  

Дора Карловна была бесспорно той самой женщиной, которую я знал в семидесятых-восьмидесятых годах. Но та Дора Карловна не потащила бы меня к себе в постель. Она любила своего мужа и была ему верна. А ко мне относилась как к однокласснику ее дочери.  

Так что же – вся эта чувственная эскапада – была… всего лишь моей инцестуозной грёзой? Похоже, что да.  

Мебель… старинный обеденный стол невозможно было не узнать, так же, как и кресло с инкрустациями, резные узоры которого были специально так сделаны, чтобы со спинки смотрел яростный демон.  

Картины Марка Иосифовича?  

Тут что-то не так. В видении они были гораздо темнее тех, старых. И не просто темнее, они были другими. Смахивали на покрытые красками для создания живописного эффекта фотографии. Что за фотографии? Думал, думал…  

Осенило. Мои фотографии. Которые я сделал во время моих путешествий. Истово молящиеся евреи у Стена Плача и паломницы в Храме Гроба Господня в Иерусалиме, стайка монахинь в Святой Софии и фрески в монастыре Хора в Стамбуле, мраморные стены Римских церквей и подвалы Колизея, бездомные на горбатых улицах Сан-Франциско, своды Кёльнского собора, башни церкви Саграда Фамилия в Барселоне… И на всех них были двери, ворота или окна… эти самые «входы в иные миры», даже на скалистом склоне горы на Аляске зияло небольшое отверстие, вход в карстовую пещеру. Некоторые картины явно напоминали снимки, сделанные мной в различных музеях мира. От Метрополитена в Нью-Йорке до Дрезденской галереи.  

Или мне это только кажется? И я все еще брежу?  

Надо это как-то проверить. Только вот как?  

Опять пришлось глубоко задуматься. Выпить еще одну чашку чая с сахаром.  

Понял, как. Надо пойти в Новую Третьяковку на Крымском Валу, найти там работы Марка Иосифовича и посмотреть на них. Проверить, есть ли в них хоть какое-то сходство с моими фотографиями.  

 

Сделать это было не так уж трудно. От моего отеля рядом с Калужской площадью до набережной Москвы-реки, где расположена Новая Третьяковка, идти было всего четверть часа.  

Отправился незамедлительно. По свежему московскому морозцу.  

По дорогое невольно косился на громадного бронзового Ленина на скверике. Даже плюнул несколько раз в его сторону. Подумал, пока стоит этот истукан – дела в России будут идти хуже и хуже. Грош цена народу, у которого на центральных площадях стоят памятники массовым убийцам. Народу, по рабской привычке поддакивающему любой власти.  

Недалеко от цели случайно встретился глазами с другим бронзовым колоссом – Дзержинским, несущим службу в парке искусств Музеон вместе с сотнями других советских монстров. Терпеливо ждущим своего возвращения на Лубянскую площадь. Где-то недалеко от него должен был стоять безносый Сталин. Хорошая компания.  

Подошел к грандиозному сараю – зданию Новой Третьяковки.  

Вместо билета кассирша, крашенная блондинка с пятью золотыми кольцами на пухлых пальчиках, вручила мне старинного вида ключ из позеленевшей пятнистой бронзы. И сказала: Не удивляйтесь, мы теперь всем раздаем вместо билетов такие ключи.  

Слово «ключи» она многозначительно протянула. И зачем-то мне подмигнула.  

– А где же замок, который я смогу им открыть? – спросил я шутливо.  

Кассирша насупилась, посмотрела на меня неодобрительно и отрезала: А это, молодой человек, зависит только от вас самого. Фома неверующий.  

Я не стал уточнять, что она имеет в виду.  

Молодой человек! Я был старше ее лет на двадцать.  

 

Через минуту я уже гулял по залам c картинами советских и российских академиков. Как правило написанными без вдохновения, без помощи ангелов, по заказу. Мастеровитым художественным мусором.  

Странно, некоторые их работы мне нравились. Например – «Новая Москва» Пименова, 1937 года.  

Улица. Дождь и солнце. Женщина-шофер ведет открытую машину, прохожие снуют, впереди Дом Союзов и только что построенное здание Дома Совета Министров СССР. Советский импрессионизм.  

Почему тебе нравится эта картина?  

Потому что она идеально воплощает коммунистическую утопию. Утопию, которую всем нам каждый день вбивали в голову, утопию, в которую верили миллионы советских людей. В которую и я верил в детстве. Мне так хотелось, чтобы мир, в котором мы жили… был таким, каким его изобразил художник на этом полотне. Солнечным, пестрым, живым, дружелюбным… Похожим на бульвар Монмартр Камиля Писсарро.  

 

Не без труда нашел залы, посвященные первому русскому авангарду.  

Малевич, Лисицкий, Филонов, Татлин…  

Так… а вот и залы советского неофициального искусства.  

Рабин, Плавинский, Кабаков, Неизвестный…  

Где-то тут должен быть и М.  

Есть. Целых три работы.  

И… сразу заметил… ничего общего эти голубые и сиреневые, словно видимые сквозь прозрачное покрывало, дымящиеся геометрические абстракции с моими фотографиями не имеют.  

Значит мое томительное, сладкое и страшное видение было именно видением. Значит я действительно спятил.  

А наш бренный мир был и остается таким, каким он был всегда. Равнодушным к нашему копошению.  

 

И тут я вспомнил о ключе. Вспомнил и слова спесивой кассирши. Вытащил ключ из кармана, поиграл им и вдруг…  

Вдруг увидел на одной из работ Марка Иосифовича… замочную скважину. Прямо в середине полотна. И мне страстно захотелось вставить в нее ключ, повернуть и посмотреть, что будет.  

Вы когда-нибудь вставляли ключ в замочную скважину на картине? Висящей на стене в хорошо охраняемом столичном музее. Нет?  

Я тоже нет. Метрах в десяти от меня стоял музейный служитель, Цербер, зорко наблюдающий за посетителями галереи.  

Над входом в зал я заметил камеру, на противоположной входу стене зала – еще одну. Это значит, на нас смотрят еще несколько церберов. И как только я поднесу ключ к картине, – заревет сирена, а на меня спустят цепных псов.  

А если я в оправдание своих действий сошлюсь на слова кассирши, то эта женщина отречется от меня как апостол Петр от Спасителя и заблеет: Какие ключи? Ничего я ему не давала. Разве я похожа на сумасшедшую? Зачем вы слушаете этого жирного немца? Арестуйте его и посадите в тюрьму, он хотел испортить наше национальное достояние. Посмотрите, на картине нет никакой замочной скважины! Фриц врет и не краснеет. Знаю я их породу…  

 

И тем не менее я спокойно подошел к картине (как будто сам Люцифер вел меня за руку), ничтоже сумняшеся вложил ключ в замочную скважину и повернул его два раза против часовой стрелки. Невидимый замок тихонько щелкнул и открылся. Я вынул из него ключ и положил в карман.  

Сирена не заревела. Цербер не подбежал ко мне и не схватил за руку зубами. Другие посетители музея не орали и не показывали на меня пальцами.  

 

В зале погас свет. Судя по тому, что никто не закричал: Свет! Свет! Включите свет! – в темноте оказался я один.  

Прямо передо мной медленно открылась дверь. Дверь, которой тут заведомо не было и не могло быть. Дверь в картине. Там, за дверью, было светло.  

Ни секунды не колеблясь, пошел на свет. И, еще не оглядевшись, осторожно закрыл дверь за собой.  

 

Куда я попал?  

Вы не поверите, конечно. Я бы тоже не поверил.  

Я попал в просторное, комфортабельное и уютное (без верхних полок) купе поезда, мчащегося на всех парах. За окном мелькали редкие сухие деревца. Мы ехали по выжженной засухой степи. Ни цветочка, ни травинки. Локомотив то и дело гудел…  

В купе находился человек. Женщина?  

Нет, мужчина. Он вальяжно раскинулся на мягком бордовом вельветовом сиденье и курил сигару. Его черный смокинг показался мне старомодным. На руках у него были белые перчатки, на ногах – остроносые лаковые туфли. Цветная бабочка сидела на его шее несколько криво.  

– Добро пожаловать! Проходите, сударь, располагайтесь.  

Этот низкий голос явно был мне знаком.  

Это был голос Марка Иосифовича. Господин в смокинге и лаковых туфлях – был именно им. Почему я сразу его не узнал? Готов поклясться, что на его месте вначале… только одно мгновение… сидела женщина. В длинном бежевом платье. Или она была нагой? И чем-то смахивала на…  

Сел напротив него. Вытаращил глаза.  

– Ах, не надо так пристально на меня смотреть. Просверлите во мне дырку. Я не призрак и не галлюцинация. Не хотите ли сигару? Гаванскую? Или – чего-нибудь выпить? Рюмочку водки? Или Виски Мартини?  

Марк Иосифович, явно наслаждаясь моментом, открыл бар в стене купе, и я увидел там, перед зеркальными стенками множество разноцветных бутылок с цветными этикетками. Вспомнил известную песню «Высокая женщина в черной одежде».  

– Спасибо, я пока воздержусь. Не могу в себя прийти.  

– Вы обескуражены, я понимаю.  

– Слегка. Еще минуту назад я имел честь созерцать ваши картины в Новой Третьяковке на набережной в Москве. Кстати, а куда это мы едем? И откуда?  

– А не все ли вам равно, откуда и куда мчится этот поезд. Главное – мы оба тут. У нас есть что выпить и что обсудить, ведь вы хотите от меня узнать нечто гораздо более важное, чем станцию назначения этого поезда. Не так ли?  

Мой собеседник хитро прищурился. Стал неожиданно похож на Питера Устинова. И посмотрел мне в глаза, не скрывая иронии.  

– Так, конечно так. Хотя, куда едет этот поезд, тоже интересно.  

– Ну что же, если это вас успокоит, скажу. Я этого не знаю. И мне это все равно. За окном – только степь. Вечная выжженная степь. Никаких домов, деревень, городов. Остановок этот поезд не делает.  

– А с другими пассажирами вы общаетесь?  

– Нет. В моем купе нет двери. То есть для вас дверь есть, а для меня нет. Поэтому я даже не знаю, есть ли у меня попутчики, или поезд везет на станцию Вечность меня одного.  

– А что же вы тут едите?  

– Как вы практичны! Примериваетесь? Еды тут нет, зато есть и безалкогольные напитки, и выпивка. Есть и туалет, и душ. Когда я утром достаю из бельевого шкафа мою одежду, она чисто выстирана и аккуратно отглажена. Все бутылки полны. Я привык к такой жизни и не ропщу. Ведь все это я пожелал себе сам…  

 

Подумал… знает ли он о том, что я спал с его вдовой. Он прочитал мои мысли.  

– Разумеется, знаю, дорогой мой. Ведь я умер.  

– И что же, это вас не тревожит?  

– Да ведь и моя жена тоже умерла. Что же с мертвой взять? При жизни она меня любила, а после смерти – каждый за себя.  

– Простите, хочу спросить, а я тоже умер?  

– Нет-нет. Успокойтесь, вы все еще там. Хорошо это или плохо, вам самому решать.  

– И как же… это возможно… я еще не умер, но… еду с вами в поезде мертвых?  

– Как же подозрительны эти посетители… Для того, чтобы вам это объяснить, дорогой Антон, потребовалось бы много-много времени. У меня времени достаточно. Но у вас его не так много. Меня предупредили, что наша встреча будет не долгой и прервется так же неожиданно, как и началась, а ваш ключ, увы, одноразовый. Так что не будем говорить о мелочах. Спрашивайте о том, что вы всю жизнь хотели спросить. У Него. Не стесняйтесь. А я попробую удовлетворить ваше любопытство. Смелее, берите быка за рога.  

– Вы Бог?  

– Нет, нет, что вы.  

– Есть ли жизнь за гробом?  

– Да, как видите... На поезде еду… сигару курю… пью Мартини… с вами разговариваю. Но это не та жизнь, которой человек живет до момента кончины. Это перпендикулярное вектору земной жизни существование. Экзистенция, да, но в другом формате. Объяснять долго и нудно. Как вы наверное уже поняли, каждый сам определяет свое посмертье.  

– Все так, как учат попы? Грешники отправляются в ад, праведники – в рай, а остальные – в чистилище? В поезд, мчащийся по выжженной степи?  

– Слава богу, нет. Тут работает совсем другой принцип.  

– Какой же?  

– Не сложный. Каждый получает тут то, что он больше всего в жизни хотел. По крайней мере какое-то время. Но если ему осточертевает мир, который он жаждал, он имеет право отправить письмо в небесную канцелярию. И изложить свою просьбу о переносе его в другой мир, по своему выбору. Письма такие рассматривает специальная комиссия и удовлетворяет или не удовлетворяет просьбу.  

– Вы шутите? Какая небесная канцелярия?  

– Мертвые не шутят. Канцелярия состоит из астральных сущностей, которые все это организуют и обслуживают. И делают это не только для нас, но для всех закончивших свой путь разумных существ, обитающих в нашей вселенной. К сожалению, больше мне о них ничего не известно.  

– А кто командует этими… сущностями?  

– Единственное, что могу добавить – так все было устроено с незапамятных времен. Зачем? Не знаю. Возможно, это какой-то долго длящийся эксперимент, который проводится в нашей вселенной существами, так далеко от нас ушедшими, что нам никогда не будет дано увидеть их или понять. Я для себя формулирую это так: Элохимы пытаются так исправить ошибку Иеговы. Мне не надо вам объяснять, надеюсь, что миры, которые мы жаждем, чаще всего становятся нашим персональным адом. Так что не все так розово, как вы вероятно подумали. Но и не безнадежно. Мы, мертвые люди, можем послать в канцелярию и другое, синее письмо.  

– Что это такое?  

– Просьба позволить заново родиться на Земле. Такую просьбу обычно удовлетворяют без долгих разбирательств. Но эпоху, социальный статус ребенка, цвет кожи и прочее… в этом случае выбирать не разрешено. Все это решает случай.  

– Погодите, погодите… но вы же художник. Я думал, что вы выберете себе… что-то вроде удобной просторной и светлой мастерской. С мольбертами, холстами, красками, натурщицами… А тут у вас в купе даже намека на живопись нет. Что же с вами произошло?  

– Зачем, дорогой Антоша? Зачем возвращаться к тому, что давно прошло. У меня была возможность при жизни всласть порисовать. И я малевал и рисовал… почти пятьдесят лет. И думал, что рисую и воссоздаю Дом Высшей Жизни. А оказалось, что все, что я нарисовал – было только моей фантазией, мечтой, больной мечтой заключенного в Совке человека… не более. Мечтой, в которой даже я сам не хочу жить. Слишком там все сухо, геометрично, бесчеловечно. Красками пахнет. И рыбьим клеем. Мне представлялось то, что я воспроизвожу на полотне, вся эта живописная структура – чем-то возвышенным, сакральным, храмовым. Я почитал себя чуть ли не жрецом новой религии… а не был даже ересиархом. Я был слеп и самовлюблен. Не хотел признавать очевидного… что на любом полотне Боттичелли, Кривелли, Анджелико, не говоря уже о Леонардо – в сотни раз больше возвышенного или сакрального, чем на моих композициях. Я ставил себя наравне с ними, а был всего лишь земляным червем…  

– Не стоит так себя принижать. У вас удивительный дар, вы всю жизнь рисовали, и ваши кристальные графические работы, да и многие живописные наверняка войдут в историю мирового искусства.  

– Как все это на самом деле мало… ничтожно… я понял только после смерти. Мировое искусство… помойка. Что мне до нее.  

– А что вы думаете о гигантских бабочках, мухах, слепнях, стрекозах, вылетевших в моем видении из ваших картин?  

– Это только подтверждает мои слова. Да, я часто кокетничал с мистериями, таинствами и прочими загадочными вещами… рисовал что-то вроде входов или ворот в неземные башни или в Небесный Алтарь Вечного Храма… и прочую подобную чепуху… это должно было и у меня, и у возможного наблюдателя моих картин вызвать чувство благоговения перед тайной… Тайной, познание которой сделает нас всех бессмертными причастниками торжества Духа… Но, увы, за моими «входами в иные миры» ничего не было. Это был высокомерный блеф и только.  

И мне пришлось осознать этой своей кожей после первого свидания с обитателями загробного мира. Я думал, мои картины будут мне служить щитом против злых духов. Щитом и убежищем. А оказалось… Мне самому пришлось защищать мои беспомощные создания от гномов. И я в этом не преуспел.  

 

Мы беседовали – по нашим земным меркам – еще часа три. А затем… произошло нечто, что удивило меня гораздо больше того, что рассказал мне Марк Иосифович, едущий в поезде мертвых по вымершей степи.  

 

***************************************  

 

Время, отпущенное мне, видимо подошло к концу.  

Мой собеседник вдруг замолчал.  

Встал. Несколько раз подпрыгнул. Задергался.  

Как сердечник схватился за грудь. Потом охнул, похлопал себя по бедрам и погладил по щекам.  

Лицо его изменилось, стало неузнаваемым. И лицо, и фигура.  

Начал раздеваться. Снял и кинул на пол бабочку, которая тут же взлетела и упорхнула… затем снял смокинг, ботинки, рубашку… брезгливо скинул исподнее…  

Зарычал, захрипел, заквакал, заржал…  

Захлопал в ладоши…  

Распростёр руки как гоголевская старуха в нагольном тулупе и попытался поймать и обнять меня.  

Только тогда я заметил, что это уже не Марк Иосифович, а женщина, смахивающая на Дору Карловну. Ведьма. Та, что мне показалась вначале.  

А купе между тем превратилось в хорошо мне известную спальню в Тропарево, в квартире на девятнадцатом этаже.  

Ведьма гонялась за мной, как мертвая панночка за несчастным философом.  

Десятки огромных мух, слепней, бабочек и стрекоз летали вокруг нас.  

Я слышал гулкие удары колокола и еще что-то, что холодило ужасом мое сердце.  

Это были тяжелые как раскаты грома шаги огромного железного командора, поднимающегося по лестнице.  

Из последних сил оттолкнул от себя впившуюся мне в горло ведьму и…  

 

Услышал стук в дверь.  

В номер вошла горничная-нацменка и спросила, можно ли сменить белье и убраться. Я так посмотрел на нее, что она тут же вышла.  

Да, я все еще находился в академическом отеле. Ошеломленный, испуганный и мокрый от пота.  

Нашел силы себя успокоить. И ощутил что-то вроде умиротворения.  

Я жив и никому ничего не должен. Я никогда не буду больше прикасаться к туши, карандашу и краскам. Постараюсь не ездить на поездах.  

Я догадался о том, что мертвый художник забыл или постеснялся рассказать мне о себе. И расхохотался. Но прыгать и квакать не стал.  

Звонить Доре Карловне было не нужно, охоты услышать еще раз хамский голосок повзрослевшей Машеньки у меня не было. Ехать в Новую Третьяковку тоже не было нужды – потому что я уже знал, что там увижу.  

Я заказал по телефону в номер обильный мясной обед в соседнем ресторане и включил телевизор. И весь день провалял дурака.  

На следующий день я случайно наступил в своем номере на мертвую синюю муху величиной с ботинок.  

| 34 | оценок нет 16:51 01.09.2022

Комментарии

Книги автора

Ехали долго 18+
Автор: Schestkow
Рассказ / Проза

17:29 04.12.2022 | оценок нет

Дирижабль 18+
Автор: Schestkow
Рассказ / Проза Фантастика Хоррор Чёрный юмор
Аннотация отсутствует
13:16 07.10.2022 | оценок нет

Мигуэль 18+
Автор: Schestkow
Рассказ / Проза Фантастика Фэнтези Чёрный юмор
Аннотация отсутствует
15:33 01.10.2022 | оценок нет

История Исабель 18+
Автор: Schestkow
Рассказ / Проза Фантастика Хоррор
Аннотация отсутствует
12:40 22.09.2022 | оценок нет

Пинг-понг 18+
Автор: Schestkow
Рассказ / Проза Фантастика Хоррор
Аннотация отсутствует
12:39 22.09.2022 | оценок нет

В пансионате 18+
Автор: Schestkow
Рассказ / Проза Хоррор
Аннотация отсутствует
10:28 11.09.2022 | оценок нет

В автобусе 18+
Автор: Schestkow
Рассказ / Проза Сюрреализм Хоррор
Аннотация отсутствует
08:47 04.09.2022 | 5 / 5 (голосов: 1)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.