ГОРОД

Другое / Альтернатива, Проза
Аннотация отсутствует

 

 

Стена. До самого неба, насколько хватит глаз, и по всей стене, сверху до низу, извивается, как далекая клубящаяся пропасть, угольно черная трещина. Желтая, пожухшая, с проступающими впадинами красно-бурого кирпича стена над крышами домов, над головами. Красный кирпич, серый, желтый, белесый. Кусок стены откололся и зазубрился и видно пасмурное, серое небо.  

 

Железный турникет посреди двора. В помойной клади плюшевый диван и живая ёлка. Небо пасмурное, рыхлое, протяжно и пусто. Потемнели и без того закопченные стены. Решетки, лестницы, провода. Лепятся к стенам вентиляционные короба.  

 

В стене красное кирпичное крыльцо, в нем черная стальная дверь, выходит на крышу. Под крышей новенькая мансарда, крытая черепицей, какой-то офис. По краю крыши маленькая оградка. А выше стена. По крыше идут одна за другой вороны. Метет меленький снежок. Правее дом шестиэтажный, с трубами и трехугольными башенками, провода натянуты от него вдоль и поперек. На крыше, на трубах, на башенках лежит неглубокий снег. Серебристые сверкающие водостоки тянутся вверх и расходятся в стороны, будто всплескивая руками. Побелены окошки и выкрашен фасад. Пластиковые рамы. Подняты жалюзи и зажжена люстра. Condition прилепился, похожий на подержанный транзистор. Мелькает компьютерный экран. Выше этажом алоэ в горшке и герань. Старые рамы и шторы и пыльный, выцветший тюль. Отщербился фасад и выбита, точно вынута, часть окна. А выше стена.  

 

Основания её не различишь за домами, растет из тьмы, из хаоса и мрака. Штопаная – перештопанная, чиненая – перечиненная, почерневшая, выгоревшая, вылинявшая. Еще потемнела и упрочилась стена, и впечаталась в непогоду и мглу. Где-то вверху, у неба, в стене мелкий ряд окошек. Окна, как косые щели. Пятна, потеки, мазки, штрихи окон. В одном из них открыта форточка, другие заперты. Брезжит тусклый свет. Никакого движения в окнах, пусто, и неизменно открыта форточка. Стекла мутны. Как будто проступает из воды, из тумана. Призрачное, мерцающее, страшное. Глухая каменная стена. Еще выше круглые слуховые оконца, заложенные кирпичом, как ухо ватой.  

 

Камеры слежения. Будка охраны. Темнеет во дворе, несмотря на утро. Подворотня. А выше стена.  

 

Будто старая могучая крепость. Неприступная. Немая и твердая. Печальная, как улица у тюрьмы. Могучая, грозная, властная. Шершавая, безразличная, грязная. Стойкая. Неизменная. Очень высокая стена. Чем ближе, тем грознее и неприступнее вид. В потеках, мелких трещинах и пятнах рябит, шевелится. Двор опирается на неё, как на костыль. Крыши вздымаются разметанными ступенями, и над ними победно царит стена. Продолжение неба, вызов небу. Будто в клубах едкого, жгучего, горячего дыма, яркий и мощный огонь. Стена, как купол шара. Пройти вдоль стены, как обойти вокруг Земли. Грозит обрушиться над головой и зияет черная трещина.  

 

Железный турникет посреди двора. Радиошлагбаум. Знак «кирпич». Пожухшие листья. Снег в копоти и саже. Тихо. Постукивает капель. Джипы. Джипы. Джипы. Подвалы. В подвалах конторы, стальные двери заперты на электронный замок. Открыты окна. В окнах никого. Ясен свет казенных ламп. Каркают вороны. Идет пудель с нечесаными лапами и шмыгает хвостом. Ледяные комья под ноками. Вода. Свисают провода со стен, как сталактиты с пещерных сводов. Бабушка – почтальон в резиновых сапогах, светлом плаще и шерстяном берете ступает по ухабам, как матрос по палубе. Потемневшие, почерневшие деревья, на них зеленый мох. Обвислые сережки. Пьянчужка пристроился у гаражей, чумазый, замасленный. Поднимается шлагбаум и уходит очередная иномарка. Опускается шлагбаум. Въезжает тележка с мусором. Её усиленно толкает рабочий в зеленой робе.  

 

Через подворотню вход в малый двор. Двор, как птичья клетка, на полу рассыпаны хлебные корки, подсолнечные семечки и рис. Перья и голубиный помет. Из оконной решетки торчат голубиные хвосты, брызжут крошки, вся стая ест. Шелестят, трепещут крылья. Голуби вплетены в узор оконной решетки. Качают головой, взглядывают с пытливым недоумением. Голуби греются на вентиляционной трубе. Голуби разлетаются вверх и вниз. Летит над двором голубиное перо. В пустом дворе голуби пьют из лужи. С щелканьем падает снег с карниза и разбивается. Черный, желтый свалявшийся войлок свисает с труб, серая дерюга с крыш. Неровные крапины окон. Хрустят шаги. Рабочий в синей спецовке выливает воду на лед. В окне на веревке сушатся трусы. Маленькое серое облачко, дождевая накипь. Двор просится, просится вверх. Рябенькие облачка. Улетают все. Белый хрустальный свет с неба во двор. Двор, как заброшенная церковь, кусты проросли по стенам, и узкий купол неба над ним. Двор похож на место преступления – тянет вернуться.  

 

Железный турникет посреди двора. Поднимается шлагбаум. Пришла иномарка. Пулей вращаются вентиляторы. Погасшие сильные прожекторы там и сям понуро свисают по стенам. Разболтанная походка нечастых прохожих. Две девушки хлябают в офис. Долбит и долбит капель. Стучит молоток, звук его разносится по двору мокрым шлепком. Кашель. Звук разбитого стекла. Осторожный шорох шагов отшелушивается от стен. Пудель подошел и зарычал. Пуделя Муся зовут, он здесь живет, и кажется, не вполне доволен моим присутствием.  

 

Безлиственные деревья как дым. Зима.  

 

Раскололась вдребезги бутылка. Тупик.  

 

Разложили свой товар уличные торговцы. Облокотившись на сумку-тележку, бабушка беседует с продавщицей газет. На деревянных ящиках корейская морковь, мед, орехи, чеснок, соленый огурец. Быстро перебирает пальцами и как будто отмахивается от собеседницы. А та, убежденная бабушкой, прикусила губу и задумалась. Букетик искусственных цветов, банки с аджикой. Бабушки шмыгают носами и протирают слезящиеся глаза. Внимательно глядят, как идет торговля у соседей и тотчас дают советы. Запекшиеся, обветренные лица, осторожные полуулыбки, потертые пальто, береты. Прищуренные глаза. Как будто хотят заплакать, а вместо того улыбаются.  

 

Посветлело. Стукает сердечко. Показалось бледное солнышко.  

 

Проливной ливень, звенят, гремят, стучат крыши, трубы, ступени, железные заплаты, желоба наклонных и пологих скатов, люки. Льет с карнизов и крыш, снег сваливается с крыш, текут ручьи. В узких длинных окнах красные бархатные шторы, в окне настольные лампы под потолком, золотые канделябры с красными свечами на столах и красные плюшевые диваны с высокой спинкой. Официанты в черном. Плазменный экран шире окна и на экране лицо в темных очках. Прыгают капли и посыпает тротуары снег.  

 

Она обходит лужи, поправляет капюшон. Он ступает на цыпочках. Россыпь дождевых капель на груди.  

 

Мальчишки жуют.  

 

 

– Отец, отец! Спаси Вас Господи! Не хватает на молоко. Сам крещеный. Курский вокзал.  

 

 

Девушки под ручку, в высоких сапожках.  

 

Твидовое пальто в талию, галстук в полоску, дымится тонкая сигарета.  

 

Салатовый капюшон откинут, руки в нагрудных карманах, походка кота по карнизу.  

 

 

– Здорово!  

– Привет!  

– На работу, что ли?  

– Ну.  

 

 

– Трубку не берет. МУтит что-то. Аллё, Вась, короче я иду, буду через восемь минут. Нет, ты сделай. Только ты понял, делай больше. Вась, делай… побольше, побольше делай. Я с девушкой. Нет, порцию одну. Больше, больше делай.  

– Предурок, ты чего сказал?  

– А иначе он бы не сделал.  

– А если он меня увидит?  

– Когда увидит, он уже сделает.  

 

 

– Ты чего? Потом я посмотрела на цену, я уехала. Потом я всю ночь не спала. Потом я скорее ждала, чтобы её купить. Потом я опять посмотрела на цену и у меня были сомнения…  

 

 

В ватных штанах, голова, как солнечный шар, в руке хозяйственная сумка.  

 

А у тетеньки баул и два пакета.  

 

 

– Не знаю, какая улица. Куда сказал, туда и пошли. (Оглядывается, с телефоном у виска. Подмышкой барсетка. )  

 

 

– Сымай!  

 

 

Почесывает ухо мобильным телефоном. Вытирает раскрытой пятерней лицо от дождя. Едят мороженое и разговаривают. Она отдает свою порцию подруге и уходит. А та садится в микроавтобус, там её ждет седой мужчина с книжкой.  

 

Парковщик смотрит не мигая. Дождь продолжается.  

 

Читает рекламную газету, переворачивает влажные листы. В спортивной куртке и тренировочных штанах, шапка набекрень.  

 

В камуфляже. Меховая шапка вымокла насквозь. Постукивает по колену регулировочной палкой.  

 

Куртка нараспашку. Размахивает портфелем.  

 

Девушка спряталась в капюшон, курит, и кажется, что-то задумывает.  

 

Закрылась от дождя дорожной сумкой. Кофточка взметнулась до пупа.  

 

Нырнул в воротник, и поглубже нахлобучил меховую шапку.  

 

Машины вращают за собой целую Ниагару грязи, как колесо. Снег повалил крупными хлопьями и закружился, и дворники взяли лопаты и развели руками.  

 

Дрожит трава: раз. Два. Три. Раз – и дома. Раз машины и кусты сотрясаются – ад. Снег в радиусе растаял, проросла свежая трава. Квадратный короб, башня, напротив другой, сферический, верх сплошь из стальной решетки, с табличкой, закапанной до полной бессодержательности голубями и молнией в углу. Рядом кадка с водой, вода равномерно раскачивается. Втекает во двор запах метро, с нежным привкусом, как влажный, сладковатый хлеб.  

 

Пучина рельс и перегонов, дыханья тысяч тел, тоннельных путей и семафоров. Магнитный запах, ветер неожиданно поднимается от чугунных столбов, промежду них вьется курчавый пар, как будто пекут хлеб. Набирая скорость, шатаясь, раскачиваясь, мелькают тесно, рядом ярко освещённые окна в противоположных направлениях. Ад. Две молнии в вечной ночи.  

 

На холодных железных поручнях чужие руки оставляют там следы, теплые, как хлеб. Белея косточками пальцев, до боли сжимаются, стискиваются в кулак – ад.  

 

 

Автомобиль нового русского  

 

Бешено крутится руль, вибрируют, вращаясь колеса, худенький дядечка в черном пиджаке свободного покроя за рулем выкрикивает в окно: «Дай вперед! » И мчит она вдаль, взвихривая снег, к новым делам и свершениям по бескрайним московским просторам. Бибика такая. Туту.  

 

В атмосфере рык, гул и вибрация. Чернильный зеркальный лак в каплях дождя. Переливаются всеми цветами багажник и приборная доска. Ореховая панель, свиная кожа без морщинки. Двухэтажная лунная фара. Марсианский дизайн. Четыре антенны.  

 

Трёхслойный бампер, над ним решетка радиатора сверкает. Стёкла тонированы непроглядно. Надуты жирные, мягкие, упругие шины. Широкая длинная подножка. Управляемое дистанционно, гибко поворачивается зеркало заднего вида.  

 

Плавный щелчок, открывается дверь багажника и внутрь помещается садовая скамья. Автомобиль нервно вспархивает золотыми огоньками сигнализации. Медленно, капризно, изящно выворачивается переднее колесо. Пискнула птичка, чвякнул замочек. Вздрагивает сигнализация. Сонно, вяло вздымается дверь багажника и в него погружается в свёрнутом виде двуспальный диван.  

 

Мятно стрекочет мотор. Поскрипывает колесо. Зашумели винты или плавники, поплыл, заскользил, тронулся. Зашелестел, зажурчал. Полыхнул, мигнул. Засиял красными предупредительными огнями, как заревом. Чихнул по лужам, разворот под 180* и помчался.  

 

Продовольственный магазин в подвале. Помидор. Баклажан, синий и сочный, блестящий, упругий. Кабачок. Et cetera.  

 

Мягкие руки в маникюре, темные сонные глаза, смуглое скуластое лицо, очки в тонкой оправе – продавец Гуля смотрится в витрину, как Алёнушка в зеркало пруда. На витрине ветчина орешек в сетке, с жилкой, слезой, ямочкой в центре, салат Оливье с ветчиной, салат Оливье с колбасой, салат Столичный, салат Деревенский.  

 

Ещё робкое, неустойчивое утро, всё пока ещё немного неясно. Между полками как бы сумерки. Банки консервов масляно помигивают. Пахнет густой зеленью, как в оранжерее. Колбаса. Ветчина. Хочу! Сыр Моцарелла Аргентина, сыр Рицки Эддам, сыр Рамзес копчёный, сыр Буковинский, сыр Маасдам, сыр Пармезан, Пирог подольский с маком. Баклажан. Кабачок. Помидор.  

 

В городе метель. Свет фонаря мелькнёт и расплывается, снег замер неподвижно между домами, вырвался на свободу. Играет метель: кружит вокруг глаз, бросается под ноги. Потрескивает, шуршит, свистит, стрекочет. Напевает тихонько. Замело автомобили, волнятся снежные шапки. Метель всё выше, она там, где крыши, замело мансарды, разбилось слуховое окно. Метель всё выше. Снежные хлопья, как шлепок по лицу. Ветер поёт и стонет и поднимается с земли льдистое крошево. Прищурены серые глаза, такие близкие и ясные. Снежный пояс опускается и снова поднимается, раскачивается, кружится, сыпет снегом, брызжет, дымит, поливает, окуривает, ударил снег и косит птичьи стаи, летит, кружит, взмётывается, взвыл. Непроглядный, неистовый, шалый. Пляска смерти, глубокий тлен. И рассыпается частыми струями, бурными вихрями далёких дымов. Лупит проливным дождем. Проносится одним стремительным дыханьем. Сверкает сабельным ударом, коротким вздохом: «Пли! » Сизым чучелом глядят дома. Где-то мелькнул огонь, но вот и его не стало.  

 

Взрыв. Блеск. Рев метели. Свет. Снег.  

 

В жилом доме половина окон этажа закрыта плотными жалюзи. Половину этажа занимает квартира. Я знаю такие квартиры, то есть, по крайней мере, одну.  

 

В обеденной зале, среди отодвинутых в беспорядке стульев, на покрытом белоснежной скатертью круглом столе был сервирован чай. Открытый пакет молока с запекшейся пенкой сливок, рассохшиеся сушки в плетёной корзинке, варенье из айвы, в одном чайнике зеленый чай с жасмином, в другом чай «серый граф» с бергамотом, и некрашеный чумазый чайник с кипятком.  

 

Полутемный коридор, как ладья Харона, мягко покачивался на волнах сумеречной подземной реки. В углу смутно белела косточка телефонного аппарата. У аппарата по временам появлялась старуха в плюшевых юбках, смотревшая на Вас с возрастающим медленным изумлением. Ладья круто поворачивала, проваливалась в глубокую, знойной темноты яму и вплывала в кабинет. В комнате без окон, практически в весь её размер располагался стол со столешницей из некрашеных досок, занятый пепельницами, самыми разными, тут были вазы венецианского стекла пополам с банками из-под консервов, полные энергически смятых окурков, тонких, жирных, зарубежных и отечественных. Однако окурки не помещались в пепельницах и устлали доски, точно хлебные зерна. Был такой густой табачный дым и аромат, что переступив порог невольно приходилось пригнуться и поднырнуть под хрустально-синюю пелену. В углу, в серой хламиде, сгорбившись, подвернув под себя ногу, сидел очередной странный гость, у которого в табачном дыму петушиное перо на берете, если и не показывалось совершенно, то было к тому близко.  

 

А в другой комнате, освещенной настольною лампой, висела на стене большая акварель с изображением бабочки, которой только тяжесть крыльев мешала взлететь. Тонкая, смуглая, совсем юная девушка за письменным столом писала в школьной тетради. Я так силился рассмотреть, что клонился, клонился к её плечу, ниже и ниже… Вдруг раздались звон разбитого стекла и пронзительные вопли.  

 

Так случилось, что в предшествующий вечер одной молодой писательнице было торжественно отказано от этого дома. А в тот вечер, когда я оказался в доме, молодая писательница отправилась на рынок за картошкой, там во дворах был чудесный маленький рынок. Она купила две полные сумки, и проходя мимо, вспомнила, что накануне ей было отказано от дома. Она вошла во двор, она громко выкрикивала досадные, злые слова и пулялась по окнам картошкой. Она… Но я отвлекаюсь.  

 

Потом я часто забредал на перекрёсток, на углу которого печальные солдаты слагали и слагали какое-то здание. И вот теперь это  

здание, с успехом, окончено. С квартиры переезжали в открытом расстроенном грузовике, ехали не спеша, и все пели песни. Низко над головой кивали провода, а ответ им кивал высокий старый платяной шкаф.  

 

Можно зайти в кафе. Свет пробивается сквозь матерчатые шифоны на потолке. В углу венецианец в маске. На двери умывальни прикреплен английской булавкой лаковый цилиндр величиной с палец. В будуар за занавеской проносится холодный графин водки, три кружки пива и бокал с coca-cola.  

 

 

– И чего-то я смотрю никто не суетится, никто не бегает, никто не нальёт. Одна я говорю одна я лошадь, как я говорю, одна я лошадь. Вот так! А потому, что она ничего не умеет. Она не умеет. Не умеет.  

 

 

– Хороший парень. Хороший парень. Если где-то что-то какие-то проблемы, сразу мне звонишь. Я. Приезжаю. Тебя. Убиваю. Всё, понял? Давай.  

 

 

Напротив меня женщина, в её чёрных глазах несколько преувеличенный ужас. Глаза эти огромные. Официант приносит устриц во льду. В наполненной на треть конусовидной вазе букетик бледно-лиловых астромерий.  

 

 

– И он вот этой своей здоровой челюстью въехал мне в багажник. И вылезает. Я ему говорю: «Вы почему дистанцию не держите? » А он гаишник. И у него лицо уже такое злобное сделалось. А я ему говорю: «Вы почему дистанцию не держите? » А у меня в машине сидит Саша, он в райисполкоме работает. И тут дверь открывается и выходит Саша. И этот гаишник, он видит Сашу, и всё, что он мне хотел сказать матом, он не смог. Я ему говорю: «Вы почему дистанцию не держите? » А он: «Так это, свет зелёный был. » А я говорю: «А Вы мне ещё и фонарик разбили. »  

 

 

– За мной ухаживал нефтяник. Сейчас он стал нефтяным министром. И вообще я могла бы жить…  

– На нефтяной вышке.  

 

 

– У нас балкон такой застеклённый круглый. Круглый весь, совсем круглый застеклённый.  

– Квадратный.  

– Да, круглый такой. Квадратный. Полукруглый такой.  

 

 

«Абалденые глаза, как небеса, абалденые глаза, а них «нельзя». (Песня. ) Теперь последовал «антрекот с горгонзолой».  

 

 

– Ой, китаёнок, ой, мама, вон китаёнок.  

– Так нельзя говорить.  

 

 

– Ты в Третьяковке была? Знаешь, «Боярыня Морозова»? Нет, так можно посмотреть. Но после тридцатого зала я уже искала скамеечку, где посидеть. Нет, где-то после сорокового это было.  

 

 

– Ой, ребята, какие же вы все квадратные!  

– Какие есть.  

 

 

– Ребята, я хочу одно. Я хочу, чтобы вы все. Чтобы вы. Чтобы вы. Вы все. Вы все. Уважали друг друга.  

 

 

– У меня тёща во такая! Ну, знаешь как, у меня официально одна баба, неофициально три. Ещё у меня девочка была, ей двадцать шесть лет было. Младше тебя! Ну и нормально всё. Ещё у меня есть друг один. Я его потом послал. Тесть на пенсии, шестьдесят лет.  

 

 

– Да, ты моя сладкая, да, тебе не маршрутка нужна, тебе интеллектуальная машина нужна, с личным шофёром, да, да.  

 

 

– Глотай давай. Коньяк оставлять. Тоже мне.  

 

 

– Это твой телефон говорит, эй, хозяин тебе кто-то звонит, и потом, чтобы не говорил, что тебя я не предупредил!  

 

 

– У нас был умный еврейский мальчик, очень умный, Мау, у него всегда глаза печальные, очень умный мальчик. Вот сидит он, голову повесил. Я его спрашиваю: «Скажи, Мау, в чём смысл жизни? » – «Ни в чём. » А сам в глаза мне не смотрит. «Мау, зачем люди живут? » – «Для счастья. » Так и сказал.  

 

 

– Работа, дом. Всё равно всё скатывается к рутине. Хочется всё порвать. Раньше я не мог, согласен. А теперь я хочу оторваться. Поэтому я и ложусь в больницу. Да, полное обследование. Помнишь «Формулу любви? » «Когда врач сыт, то и больному легче. »  

 

 

– Я ему всё объясню. Я ему скажу, что я выпил. Пятый раз в жизни.  

 

 

– Кого-то он решил замочить, поджёг избушку и хотел убежать. Но снайпер, наш снайпер… Ну и всё.  

 

 

Колеблются, разгораясь, огоньки свечей. Юноши в обтягивающих свитерах, девушки без рукавов. Распорядитель бала с растрёпанной записной книжкой пританцовывает под музыку. Раскачивается вино в бокале. В ведерке для шампанского два букета роз. Из-под букета в кучерявой шапке волос любопытный глаз разглядывает девушку по соседству. Девушка с рыжими косичками взглядывает заинтересованно, а её молодой человек определённо недоволен, но ещё не понял, кем. Длинные белые руки крошат хлеб. Гигант, похожий на Депардье, сменил уже третью компанию за разными столиками. Охранник тянет пиво. Какое там время дня наверху, за стеклянным цоколем. Как знать? Зима. И вот уже несут несут несут румяный круассан и густой, тягучий, маслянистый, терпкий, тугой, как яйцо вкрутую, обжигающе сладкий горячий шоколад!  

 

Наклоняясь, прижимая голову, обходят водостоки. Девушка прикрывает голову рукой.  

 

 

– Погодка просто блеск! Я потрясена.  

– Да, дождичек.  

 

 

Управляет автокаром. В кепке.  

 

Розовый свет во мглистой синеве. В туманно-снежной перспективе колышутся головы и плечи. Вырывается дыхание из приоткрытых ртов.  

 

Идут ускоренным шагом, торопятся, но не слишком. Помахивают руками. Ладонь расслаблена, пальцы скованы, но не сжаты. Высоко поднимая носок, поскрёбывают подошвой, как на лыжах, скользят. Наклонив головы вперёд, и так сказать, зафиксировавшись. Постепенно набирая шаг, ускоряясь и начиная торопиться. Подрагивая от внутреннего напряжения. Покачивая корпусом, немного крутясь и вращаясь из стороны в сторону, иногда подчёркивая осанку, явно довольны собой. Будто наступая на близкую преграду и стараясь поймать кого-то за хвост. Заняты мыслями, в предвкушении, следят за дорогой, друг на друга почти не глядя. Быстро и пристально поглядывая по сторонам. Идут как-то скрозь друг друга, врассыпную. В одном темпе, ритме, не сбиваясь. Долгой бесконечной вереницей, потоком. И хотя большой радости на лицах нет, идут достаточно весело. Бодрым, уверенным, лёгким шагом. Независимо, с некоторым даже вызовом. Нормально, в общем так, идут.  

 

Глаза. Лукавые, смешливые, лучезарные. Быстрые, меткие. Сосредоточенные. Выпуклые, слезящиеся. Любопытные. Озорно-стыдливые. Мечтательные. Больные. Ищущие. Угрюмые. Оживлённые. Сонно-заносчивые. Широко распахнутые. Круглые. Длинные, нитевидные. Восхищенные. Удивлённые. Весёлые. Счастливые. Настороженные. Придирчивые. Внимательные. Симпатичные. Резкие. Вежливо-индифферентные. Внятные. Ясные. Беспокойно-живые.  

 

Двое бегут, толкаются в ладоши, ловил его за голову и за нос, побежали вокруг тумбы, через тумбу тумбу – раз и дальше бегут. Через них прорезывается третий, пробежал вперёд и повис на плечах, в воздух полетела кепка, обнялись и пошли. А за ними двое бегут.  

 

Положила ему ладонь на плечо, быстро оглянулась, поцеловала в нос и лизнула в губы.  

 

Обнялись, раскачиваясь.  

 

Пригладил и сложил ей волосы под подбородком, спрятал её голову у себя на груди. Поцелуй.  

 

Прижал к себе. Смущённые улыбки. Поцелуй.  

 

Выглянул из-за её волос, взмахнул густыми, влажными, длинными ресницами. Поцелуй.  

 

Выставил колено, скрестил руки на груди, глубоко вздохнул. Ждёт.  

 

Идёт с независимым видом, сжимает в руке мобильный телефон, неожиданно резко оборачивается. Ждёт.  

 

Куртка повисла на рукаве, в одной руке мобильник, в другой спортивная сумка. Поцелуй.  

 

Тёмные бархатные глаза, теребит чёлку, металлическую пуговку под губой. Отворачивается.  

 

Откинула голову, дрогнула, взглянула сердитыми и сияющими глазами, поцелуй, и притянула его к себе.  

 

Подбежала поспешно, раскраснелась. Осмотрела придирчиво и внимательно, успокаиваясь. Поцелуй. Радостные полуулыбки. В глазах остаток прежней тревоги и уже новое волнение. Торопятся. Мать и дочь.  

 

Прохаживается высокий молодой человек, как балетный Дон-Кихот, сложил руки за спиной.  

 

Тоненькие, гибкие, в черном, невысокого росточка. Спрятались за угол, друг за друга, одни спины торчат, да уши. Встретились. Поцелуй. Поцелуй. Поцелуй. Крепко обнялись, прижались.  

 

Жидкий, как разбавленное молоко, солнечный свет освещает словно бы лист бумаги, сначала угол листа.  

 

На мизинце у неё перстень. Клетчатое пальто с лацканом, застёгнутым под самым горлом. Мягкая плюшевая шляпа с развёрнутыми полями. Она отбивает такт ногой. Достаёт из узкой сумки «Московскую правду». Читает, как будто проверяет ученическую тетрадь. Разворачивает, с любопытством проглядывает листы, и открывает последнюю страницу. У неё короткие, крепкие, быстрые, цепкие пальцы. Крючковатый нос и обвисшие щёки. Она быстро взглядывает поверх газеты. Её мягкие серые глаза кажутся очень большими за толстыми линзами. Она убирает газету в ридикюль и закрывает глаза. Не открывая глаз, проводит большим пальцем под губой. Ветер треплет её седые волосы.  

 

За стеклом торгового центра медленно поворачиваются хрустальный медведь, золотая рыба и серебряные раки. Подсыхают свежеполитые орхидеи. Пахнет вишнёвой косточкой из сигарного салона. Плещется в воде Эйфелева башня. Повсюду широко расставлены служащие охраны. Глаза их ярко поблескивают, подобно брильянтовой диадеме. На лицах гримаса кислая.  

 

После десяти минут начинает укачивать. Полумрак. Черные кафельные стены. Витают блики от бассейна под стеклянным полом. А если прижать одну ноздрю – вот так! Дрожит туго натянутая серая шёлковая нить эскалатора, постукивает, как мышиное копытце по бархату, взносит вверх. Прилавки густо усыпаны брильянтами. Очень много брильянтов. Откуда их так много? В суси-баре ни души.  

 

А если зажать обе ноздри? И высунуть язык. Ку-ку! Бесшумно вращается мглистая дверь в золотой раме. Охранник облегчённо вздыхает вслед.  

 

Где запах летних московских улиц, бензина, ацетона и сирени? Миксеры фонтанов, нагой пупок, походка пьяниц, темные очки и духота. Открыты окна, люди стягиваются от улиц к площадям, увижу знакомые лица, и тех, кого никак не ожидал увидеть и вдруг: «Привет»!  

 

По тенистой стороне улицы бежит мальчик без рубашки, на левой руке у него пакет из-под сока J7. Просто так, ни за чем. Он бежит по стеснённому тротуару, минуя прохожих, со стойко поднятой головой, вперёд. От солнечного света листья, точно обсыпаны известью. Он бежит спортивной трусцой, немного раскачивая бедрами, прижав смуглые, резные плечи, как в яблоневом саду. Лето будет. Солнце.  

 

Прокуренные, прокопченные, будто просмолённые, стены. Как в портовом доке, небо не видно за мачтами. В окне чернявая, взлохмаченная физиономия с горящими диковатыми глазами.  

 

 

Что видит он из окна?  

 

1, 2, 3, 4, 5, 6… этажей. Вытянуты линейки водостоков. Пожарная лестница повыше головы. Подтянулся, подвис и пошёл, пошёл быстрей наверх, туда, где крыши и провода. Амбразуры окон, лучи проводов. Ветер. Верх лестницы не закреплён, раскачиваются в небе высокие стропила. Ржавые ступени скрипят. Не снимут, не снимут? Дыхание учащается, голова начинает кружиться. Внизу кто-то фотографируется.  

 

Светлее и резче небо. Дальнее встаёт зарево. Немеркнущий ослепительный рассвет врывается в чернильную темноту и обливает горизонт, раскрывается пронзительно прозрачным голубым куполом. Смягчается свет в окне. Призрачные кривятся тени. Розовеют стены зданий. На белой кипени зари чернеют дымовые трубы. В вышине, за недоступной гранью, в ликующем полете поющие стрелы крыш. Утренние звёзды, вспыхивая, уходят в городской рассвет. Солнце нежно поёт. Солнце. Солнце. Солнце.  

 

 

Городской солдат  

 

Он появляется из-за угла. Неожиданно. Надменно – как карандаш в стакане. Сразу. Выгнувшись, выпятив грудь, сжав пальцы и отставив локоть, выставив вперёд ногу в литом округлом ботинке, с критическим насмешливым удовлетворением приглядывается, оглядывается. Внимательно, почти нежно наклонив ухо, слушает нависший неумолчный шум. Бурун волос на лбу и коротко стриженый затылок. Как будто сбрасывает плечом пиджак. Толкается локтем. Загородил спиной свет. Не пройти. Вздуваются, колышутся при ходьбе складки штанин. Манжета на брюках резко упёрлась в мысок. А пиджак как… струится. Так по Москве даже и негры не ходят. Стройно. Задумчиво юно. Легко. Рассматривает что-то. Или выбранить хочет? Или смеётся? А дождь густой. Разворачивается ко мне. Идёт ко мне. Вот уже и рядом. Некоторое время мы идём вместе и уже начинаем расходиться. А всё ещё не смотрит. Спокойным, ровным дыханием удерживает в груди гремящий бас. «Вот ты какой». И медленно он поворачивает ко мне лицо. Нос мясистый, гнутый, уши торчком, губы оттопырены, толстые, нижняя губа вперёд, глаза огромные, брови волнистые. И облака сверху. «Что ж, будем знакомиться. Не ожидал. Ну, чего пришёл? Промокнешь. А мне ничего. Мне нравится». Сверлящая чернота глаз и ударная волна взгляда. «Слушаю внимательно тебя». И ухо наклонил. «Говори». Это памятник.  

 

А это я курю. Курю торопливо, наспех затягиваясь. Singing song. Singing. Singing. Передо мной трое подростков на скамейке пьют пиво, болтают, смеются и трясут ногой. Один, вдруг, глядя на меня, широко улыбается, как будто знает, зачем я тут стою. В сигарете моей потрескивает и раздувается огонь, пепел отлетает, как семечки.  

 

Парадный фасад, освещённый солнцем. Редкие прохожие. Тишина. Весь я в солнечном свете.  

 

Позади стена знаменитого театра, который на моём веку горел, кажется, уже трижды, но всякий раз становился краше прежнего. Рядом драматический театр. И бани. Плиты дорожки покрыты свежескошенной(! ) травой. Вау! Около меня сценарист по телефону докладывает о своих успехах. Пошла важная пожилая армянка в чёрных усах, под руку с дочерью. Ничего так, ничего ещё.  

 

Подворотни. Подворотни во дворах. Кружится иголочка звукоснимателя по дорожкам винилового диска, гулко шероховато шуршит, электрически посверкивая. Эхо отпрянуло от стен, косыми лучами отразилось в окнах. На саксофоне просвистал простуженный сквозняк. Гуляет ветер в сводчатых арках и маленьких, округлых, как припухшие щёки, туннельчиках, не то отнорочках, не то скворечнях.  

 

Роскошная кованая решётка под балконом, просторная высокая арка, за ней низкие таинственные своды, один за другим, неправильной, запутанной анфиладой. Точно начинается подземный ход, катакомба, постепенно уходит свет.  

 

Клочок неба и тотчас начинается прямой, резкий производственный туннель с деревянными антресолями и заканчивается высокой, узкой, как шпиль, аркой. Похоже на помещение под сценой в старом театре, когда сверху поворотный круг и пахнет прокислым тряпьём, мышами, пылью и глубоким закулисьем, чем пахнет только там и более нигде.  

 

Вот подворотня, как сливовая косточка. Два решетчатых стрельчатых окна смотрят в подворотню, громадина прибора наружного освещения. Перекрёсток, двор и снова подворотня. Виртуозный каскад подворотен, коридор, зал, коридор, зал, вперёд, вперёд, мелькает свет, обманывает, скрывается и снова догоняет. У каждых шагов свой рисунок, бренчат, поблескивая лаком, дамские туфли, справа пришепетывает резиновый каблук на мужских штиблетах. Слева суховато выстукивает мысок башмака. Звонче шаги и согласней, складываются в мелодию, замирают, растворяются, стихают, как осторожный кашель.  

 

Салют! Течёт сквозь дворы разноцветная уличная толпа. Надпись на стене: «здесь была Катя из Бирюлёва». И странно, очень странно, здесь начинаешь жить, здесь начинаешь прорастать, как куст в стене. Бедняги! Они даже не успевают целоваться. Задержитесь здесь ненадолго. Замрите. Не дышите. Дышите.  

 

 

 

 

 

 

2008

| 14 | оценок нет 11:22 06.09.2022

Комментарии

Книги автора

ВЕТЕР И МОСТЫ
Автор: Ludvigvanbethoven-tz
Другое / Альтернатива Проза
Аннотация отсутствует
11:22 06.09.2022 | оценок нет

ПЛАН оз. УСВОЕ
Автор: Ludvigvanbethoven-tz
Другое / Альтернатива Проза
Аннотация отсутствует
21:04 23.05.2022 | оценок нет

ЮГ
Автор: Ludvigvanbethoven-tz
Другое / Альтернатива Проза
Аннотация отсутствует
21:00 23.05.2022 | 5 / 5 (голосов: 1)

НЕВЕЛЬСКИЕ КОТЫ
Автор: Ludvigvanbethoven-tz
Другое / Альтернатива Проза
Аннотация отсутствует
20:55 23.05.2022 | 5 / 5 (голосов: 1)

ВЕСНА
Автор: Ludvigvanbethoven-tz
Другое / Альтернатива Проза
Аннотация отсутствует
20:51 23.05.2022 | 5 / 5 (голосов: 1)

ЧЕТЫРЕ ФУНКЦИИ ЛУНЫ
Автор: Ludvigvanbethoven-tz
Другое / Альтернатива Драматургия
Аннотация отсутствует
16:02 22.05.2022 | оценок нет

ВОТ 18+
Автор: Ludvigvanbethoven-tz
Сценарий / Любовный роман Постмодернизм Психология Фантастика
Аннотация отсутствует
15:51 22.05.2022 | оценок нет

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.