Велика вера твоя, да будет по желанию твоему.

Рассказ / Любовный роман, Пародия, Приключения, События, Другое
Аннотация отсутствует

Наступая на облачка одуванчикового пуха, Зоя шла по перрону Московского вокзала. Потревоженные пушинки разлетелись в стороны под неслышный напев ветерка.  

"Колеса машин стучат и давят пушок одуванчиков. ему было больно. но он молчит. Как и я", – вспомнила Зоя читая Лешины стихи. "Был бы он сейчас рядом, не пришлось бы мне тащить эту тяжеленную сумку", – вздохнула она. Память услужливо нарисовала Лешино лицо – квадратное, простецкое, с добрыми серо-зелеными глазами, не слишком широкая голова с идеальной прической. "Эх, Лешка, где ты сейчас? "  

 

 

Измученная жарой и пушинками от одуванчика проводница поезда, раздраженно размахивала руками чтобы спастись от частичек одуванчика, рассматривала спешащих на поезд пассажиров, гадая кто из них попадет в её вагон. Она в дали приметила Зою в длинной цветной юбке. Тяжелая сумка перекашивала полноватую фигуру. Милое русское лицо сразу вызвало симпатию.  

" Моя пассажирка", – обрадовалась проводница(словно собака которая давно не видела хозяина), что девушка направляется к ней.  

–До Чебоксар?  

–До станции Канаш, -девушка с облегчением поставила сумку на перрон.  

– Канаш, да не наш, – пошутила проводница, мельком оглядев пассажирку и билет, заходи быстрее, в поезде хоть попрохладнее будет, – и не спросив паспорт, пропустила пассажирку в вагон.  

Купе Зои было свободным. "Наверное, я поеду одна. До отхода поезда осталось несколько минут, уж никто не придет ". Она убрала под кровать сумку с продуктами ( а то вдруг утащат), достала из рюкзачка иконки и, поставив их у изголовья, принялась писать сообщение. Ответ, как обычно пришел очень быстро.  

Неожиданно за окном раздался грохот. и на перрон ворвался мотоциклист. Водитель, затянутый в черную кожу, резко затормозил (профессионал) у Зоиного вагона. Его пассажирка-красивая девушка с длинными прямыми волосами, одетая в джинсовый, усеянный заклепками костюм, ловко соскочила с мотоцикла на перрон, послала мотоциклисту воздушный поцелуй и, размахивая билетом, запрыгнула в тронувшийся поезд, чуть не уронив офигевшую от неё проводницу.  

– Ты что чокнутая? – закричала та, опомнившись. – Кто вам позволил на мотоцикле на перрон заезжать? Да твоего акробата сейчас арестуют.  

– Не арестуют, у него отец – большой начальник на вашем вокзале, – усмехнулась девушка. – Держите билетик.  

 

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ :  

 

– Привет, я Женя, – она зашла в Зоино купе и скинула на пол увесистый рюкзак.  

– Меня Зоя зовут, – Зоя с интересом взглянула на попутчицу, – а тебя как?  

– Ты что – верующая? – она без стеснения начала рассматривать Зою, когда увидела на столе расставленные иконки. – Так и не скажешь- девушка как девушка. Ну, в длинной юбке. Я тоже люблю длинные юбки носить. Я, когда увидела тебя, подумала, ты из наших брат- художник.  

– Во – первых не брат, а сестра, – улыбнулась Зоя, во -вторых, не художник, а абитуриентка строительного колледжа, а учусь на соц. работника.  

– Значит ты будущий социальный работник, – расхохоталась Женя. – Слушай, сестричка, а мы с тобой чем-то похожи. Иди сюда, – она схватила Зою за руку и подвела к зеркалу на двери. – Смотри у нас глаза одного цвета- голубые, и волосы темно- русые, и носы у нас коротенькие, маленькие и аккуратненькие, только у меня скулы высокие, а у тебя широкие, и лицо у меня вытянутое, а у тебя круглое. Я тебя как-нибудь нарисую. Ладно, сестричка, давай чай пить. Я сейчас крикну проводнице.  

– Не надо кричать, я сама схожу.  

– Может кофе хочешь? У меня есть растворимый, – проводница рассматривая Зою, достала банки. – Как там наша акробатка, на голове не стоит? Ты, если что, зови меня, я и не таких усмиряла.  

– Женя – творческая личность, – заступилась Зоя за попутчицу. – Нам, пожалуйста, два чая.  

– Одежда у тебя скромная, тапочки тряпочные, китайские, я такие на рынке племяшке покупала за сто рублей, – закончила осмотр проводница, – а едешь в купейном. В плацкарте дешевле, и тоже с кондиционером, – женщине явно хотелось поговорить.  

– В плацкартный вагон билетов не было.  

– Ты как вчера родилась. Надо было к проводнику подойти и договориться. Дала бы человеку заработать, свободных мест в поезде полно. Ты запиши мой номер телефона. Если соберешься ехать по нашей ветке, звони, я тебя в плацкарт устрою. Понравилась ты мне.  

Зоя вернулась с чаем и обнаружила, что Женя переоделась с рокерского костюма на национальный чувашский сарафан, превратилась из подруги рокера в девушку с явным художественным уклоном.  

– Нравится сарафан? его мне мамина подруга подарила. Она в Чебоксарах живет. Я к ней каждое лето езжу на этюды. Мне вообще Чувашия нравится. Очень красивая республика, – затараторила попутчица.  

– А я в монастырь еду, Зоя поставила на стол чай в подстаканниках достала пряники и всякие угощения.  

– Здорово! Я ни разу не была в монастыре! – Женя тоже зашуршала пакетами. – Ты туда молится едешь?  

– Молится и трудничать, хотя молитвенница из меня плохая, – смущенно улыбнулась Зоя.  

– Трудничать- это трудится что-ли?  

Зоя согласованно кивнула.  

– Ближе места не нашлось, – рассмеялась Женя, выложив на стол бутерброды и пирожки. – Угощайся.  

Попутчица оказалась девушкой разговорчивой. Зоя узнала, что ей 17 лет, что водителя мотоцикла зовут Игорь, что они встречаются больше месяца, но планов в отношении его Женя не строит.  

– Я вообще ничего надолго не планирую. Как только станет скучно, так и ищу что- нибудь новенькое. А может, я к тебе в монастырь приеду? Мне все равно, где этюды писать. Навещу тетю Любу и рвану к тебе. Как твой монастырь называется?  

– Он не мой, а Иверской иконы Божией Матери.  

– Почему Иверской? А какие еще иконы бывают?  

– Самые чтимые- Казанская, Тихвинская, Смоленская, Черниговская, Скоропослушница. Вообще, икон Пресвятой Богородицы так много, что всех не перечислить.  

– А про Иверскую икону ты можешь мне рассказать?  

–Вот приедешь в монастырь, посмотришь на неё, тогда и расскажу.  

– Ладно, дотерплю, – капризно протянула Женя. – Слушай, ты мне самого главного не сказала- парень- то у тебя есть?  

– У меня есть друг, Леша, – смутившись, ответила Зоя.  

– Ты чего покраснела, тихоня? Ты что, его любишь?  

– Мы дружим с первого класса. Он за меня жизнь отдаст, а я за него.  

– Ты что, ненормальная? За какого- то парня жизнь отдать? И не факт что он вообще для тебя чем-то пожертвует! Он тоже верующий?  

Зоя с удивлением заметила, что попутчица разозлилась.  

–Он крещеный, но в храм пока не ходит, – не глядя на Женю, Зоя начала расстилать постель.  

– А чем он занимается? Наверняка "ботаник"?  

Я угадала? Угадала? – развеселилась Женя.  

– Он спортсмен. И у него тоже есть мотоцикл. Точнее, был.  

– Ну ты даешь тихоня. – Познакомишь?  

– Как Бог управит, – тихо ответила Зоя  

–А вдруг не управит. Я вот только на себя надеюсь. я вообще свободный человек! – девушка задрала голову. – Свою свободу я ни на что не променяю!  

–Ты о чем? – Зоя с удивлением посмотрела на соседку. -Ты о какой свободе толкуешь?  

–Живу как хочу. Делаю что хочу! Вот о какой!  

– Понятно. Что хочу то и ворочу, -усмехнулась Зоя.  

– Можно подумать что верующие не ошибаются.  

– Ошибаются как и все люди. Только мы свои ошибки видим и знаем за что получаем. А неверующие натворят дел и лгут сами себе, что живут как все, нормально. А жить как все- это не значит – правильно.  

– Ну скажи мне рецепт, как правильно?  

– Как минимум- чтобы матери в глаза не стыдно было смотреть, а как максимум – как Господь бы поступил!  

–Все равно ты меня не убедила, – буркнула Женька, но как-то неуверенно.  

–Повезло вам, девчонки, похоже, что попутчиков у вас не будет, так вдвоем и поедите, – сказала проводница, зайдя за билетами.  

Заметив на окне иконки, она с любопытством взглянула на Зою и спросила скорее утвердительно чем вопросительно:  

– Твои?  

– Наши, – с вызовом вскинулась Женька.  

– А ты часом, не в монастырь собралась? – проигнорировала ее проводница  

– А если и в монастырь, – опять за Зою ответила Женя.  

проводница, прикрыв дверь, присела :  

– У меня подруга в прошлом году в монашки подалась, грехи замаливать. Она -то, понятно, за пятьдесят лет телегу грехов наворотила, а тебе -то молоденькой, туда зачем?  

–Трудится она едет и молится!  

– Ты что, акробатка в её адвокатши записалась? Не даешь девчонке слово сказать, – рассмеялась женщина Жениной горячности.  

–Мне надо одному человеку помочь, -Зоя отвернулась к окну, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, – это сейчас главное.  

– Ладно, девоньки, мне работать надо. Обращайтесь, если что, – поднялась проводница. – А сарафан -то тебе больше к лицу, акробатка, – улыбнулась она.  

когда дверь закрылась за ней, Женя набросилась на Зою:  

–Ты почему мне всей правды не рассказала? Кому тебе надо помочь?  

–А почему я тебе должна все рассказывать? – Зоя на неё посмотрела пристальным взглядом и продолжила убирать крошки со стола.  

–Потому как я собираюсь дружить с тобой всю жизнь! -выпалила Женя. – Потому что таких девчонок я никогда не встречала и не встречу!  

–Слышала поговорку "Хочешь рассмешить Бога- расскажи Ему о своих планах"? – улыбнулась Зоя, удобно устраиваясь у окна. – Только Господь знает, что с нами будет.  

–Зоя, ну скажи, кому ты должна помочь? -заканючила Женя, усевшись напротив. – Я же уснуть не смогу, пока не узнаю.  

Вместо ответа Зоя вновь написала сообщение. "Все по-прежнему", – прочитала она и убрала телефон.  

–Ладно, слушай.  

За рассказом время пролетело быстро и незаметно. За окном стемнело. переполненная впечатлениями Женька быстро уснула под гул кондиционера.  

Зоя достала молитвослов и открыла канон за болящего:– Господи, спаси, исцели раба твоего Алексея, – попросила она в конце.  

Перед Канашом девушки обменялись номерами телефоном и попрощались.  

Это тебе, – Зоя вручила новой подруге маленькую иконку Пресвятой Богородицы.  

– Спасибо. А почему у неё у Неё рана на лице?  

Я же сказала – расскажу в монастыре, – перекрестилась на иконку Зоя  

– Я обязательно приеду. Жди меня через три дня, – Женя долго рылась в рюкзаке. – вот, возьми, сунула она что-то в карман Зое.  

–Помолись и за меня, девонька, – проводница открыла дверь вагона, и жаркий, напоенный ароматом трав воздух ворвался в кондиционированную прохладу поезда. – Ой, чуть не забыла, – она протянула девушке обрывок бумаги, с номером телефона.  

– Марина Петровна, – прочитала Зоя вслух.  

– Можно и без отчества. Не такая я уж и старая, – проводница кокетливо приладила волосы. -Ты смотри, и здесь этот пух, – она принялась отгонять устремившись к ней одуванчиковые пушинки. -Автобус вот там останавливается, -Марина Петровна махнула рукой в сторону привокзальной площади. – Помоги тебе Господь.  

Не ожидавшая от неё таких слов Зоя с удивлением смотрела вслед поезду, увозящему в прохладном вагоне новых знакомых.  

"Еще вчера я не знала ни Женю ни Марию Петровну махнула рукой", – думала она, идя к автобусной остановке, – а сегодня у меня есть знакомая проводница, готовая помочь с билетами, и девушка, которая хочет дружить со мной всю жизнь". Увидев нужный автобус,, Зоя заторопилась.  

– Побольше бы нам таких симпатичных пассажирок, – сощурил в щелки глаза молодой усатый водитель с типичным для чувашей плоским лицом, явно заигрывая с девушкой. – Ты откуда и куда, красавица?  

После Зоиного ответа игривость мгновенно сошла с его лица.  

– Меня Дмитрий зовут, – представился он, – ты, сестричка, не беспокойся, доставлю к Божьей Матери в лучшем виде.  

Водитель усадил девушку за своим сиденьем, и она заметила на торпеде несколько образков. Самой большой была Иверская икона.  

– Эти иконки мне мать Кирилла дарит, она часто со мной ездит, – обернулся Дмитрий, словно почувствовав спиной Зоин взгляд.  

Собрав всех пассажиров, автобус медленно тронулся с теперь уже совсем опустевшей площади.  

 

Канаш оказался обычным провинциальным городком, застроенным невысокими, в основном в пять этажей, домами. Единственной его достопримечательностью была старинная церковь рядом с вокзалом. Впрочем, в Канаше все было рядом.  

– У нас в Чувашии службы длинные, по четыре, а то и пять часов. Знаешь почему? – громко спросил водитель.  

Зоя склонилась к нему:  

– Почему?  

– Служба идет на двух языках, на русском и на чувашском.  

– А кого в храме больше – русских или чувашей? Молодежи или стариков?  

Водитель ненадолго задумался:  

– Из чувашей, в основном, бабушки ходят, а из русских люди среднего возраста. Молодых почти нет.  

– Жалко, – вздохнула Зоя.  

– Жалко у пчелки, – рассмеялся Дмитрий, – знаешь, какие у нас чувашские бабушки? Вот какие! – он выставил вперед большой палец, – им за семьдесят, а они успевают и скотиной заниматься, и домом, и внуками, и в церкви по четыре часа молятся. Сами сухонькие, словно от жизни ссохлись, а сил у них побольше, чем у молодых!  

Смотри, у рынка бабуся задергушки продает, наверняка она сама их расшивала, а ведь ей лет восемьдесят.  

– Задергушки?  

– Это занавески по нашему, – обрадовался Петр тому, что смог удивить столичную девушку.  

– Красивые, – Зоя успела увидеть развешанные на заборе льняные занавески, вышитые ярким национальным узором. – Жалко, что мы не можем здесь остановиться, я бы их купила. И бабушке помощь, и мне радость.  

– Так ты отпросись как-нибудь у игуменьи, и съездим сюда. У меня мотоцикл есть, старенький, да удаленький. Он мне от отца перешел. Папаня-то себе давно жигуль взял. А я и «ижу» рад.  

«Ежу он рад! – раздался возмущенный мужской голос из середины салона, а лещу ты будешь рад? Слышь, парень, ты на дорогу смотри, а не болтай».  

Петр зыркнул глазами на недовольного пассажира, но замолчал.  

Разговор с Петром привычно вернул Зоины мысли к Леше, который бредил мотоциклами с детства. Еще в первом классе он поразил ее тем, что все тетради и даже дневник были у него с их изображениями. Сначала  

Лешка был без ума от тяжелых мощных кентавров-чоперов, потом его вкусы поменялись, и он увлекся поджарыми спортивными моделями, страстно мечтая о собственном «росинанте».  

Зоя не разделяла страстного увлечения друга, но чтобы доставить ему радость, дарила плакаты, журналы, брелки, в общем, все, что имело отношение к жесткому, придуманному любителями адреналина мужскому миру. Носящиеся по улицам с ревом и грохотом мотоциклисты вызывали у нее страх, недаром их за глаза называли «смертниками».  

Родители у Леши были, как сейчас говорят, «эконом класс», купить сыну мотоцикл, даже подержанный, они не могли. Поэтому до поры до времени, Зоя была спокойна – когда еще Леша заработает на такую дорогую игрушку, тем более, что все небольшие карманные деньги он тратил на друзей и на любимую подругу.  

О любви они говорили один раз, в третьем классе. Тогда Леша твердо сказал, что женится на Зое. Она сказала, что согласна, чем очень его удивила – в ее согласии он не нуждался. Они договорились пожениться, а потом обвенчаться в церкви, в которую мама водила Зоя с раннего детства.  

В десять лет родители отдали Лешу в секцию дзю-до. Паренек оказался талантливым спортсменом. В пятнадцать лет он стал кандитатом в мастера спорта, в семнадцать – мастером.  

Неторопливая по натуре Зоя поражалась Лешиной способности успешно заниматься несколькими вещами сразу. Несмотря на частые пропуски в школе, он всегда хорошо учился, много читал и писал неплохие, по мнению друзей, стихи. Однажды он написал фантастический рассказ о том, как на огромной скорости катался по городу на табуретке. Конец у рассказа был грустный – табуретка превратилась в тигра и съела своего владельца. Зое сюжет не понравился, больше того – насторожил. Вскоре ее предчувствия оправдались. Спустя несколько месяцев Леше за хорошие деньги предложили участвовать в подпольных боях без правил. Суммы выигрыша сразу хватило бы на покупку спортивной «ямахи». Не раздумывая, он согласился. Узнав о бое, Зоя почему-то разрыдалась. Она не могла понять что ее страшит больше – бой или перспектива покупки. Дрался Лешка отчаянно и вышел из зала победителем. Денег хватило и на «ямаху», и на экипировку, и на шлем Зое. Права лежали у него в столе с шестнадцати лет. Знакомый художник разрисовал новенький «байк» под тигра. Еле дождавшись теплых дней, Лешка оседлал полосатого хищника и начал носиться по городу. Зое хватило прокатиться на тигре один раз, чтобы понять – это удовольствие не для нее. Леша, конечно, расстроился. Он-то надеялся, что Зоя станет его амазонкой, боевой подругой. «Трусишка-зайчишка, – ласково дразнился он, – тебе только на велосипеде ездить, а ведь жена должна идти за мужем, как нитка за иголкой».  

Впервые за много лет Леша заговорил о женитьбе. Душа девушки запела, от радости она была готова на все – даже нахлобучить тяжеленный шлем и, зажмурив от страха глаза, вцепившись в Лешину спину, промчаться еще раз на тигре. Но этого не случилось, потому что девять дней назад Леша разбился. Не сумев вовремя затормозить на скользкой от дождя трассе, он влетел в заднее окно, внезапно остановившегося перед ним рейсового автобуса. Никто из пассажиров не пострадал, а Лешу в состоянии комы доставила в больницу проезжавшая мимо скорая.  

Зоя отправила сообщение и, получив все тот же короткий ответ, достала молитвослов.  

Углубившись в канон, девушка не обращала внимания на пейзажи за окном: ровные, словно покрытые зеленым ковром поля с белыми деревеньками по краям сменялись спелыми золотыми нивами, на цветных от разнотравья косогорах тут и там виднелись пятнистые стада коров, коз и овец. Словно отражая их, по небу вереницей шли стада белых кучерявых облаков, подгоняемые пастухом-ветром.  

Закончив молиться, Зоя вспомнила о Женином подарке. Им оказалось маленькое деревянное яйцо, красиво расписанное полевыми цветами. «Чем-то сейчас занимается моя новая подруга? Как бы она с проводницей окончательно не поругалась», – подумала девушка, засыпая.  

Женя тем временем мирно пила чай в купе у Марины Петровны. Та уже знала, что девушка – третий ребенок в семье, что ее родители вместе закончили один и тот же ленинградский ВУЗ и, расписавшись на последнем курсе, одного за другим родили двух сыновей.  

Женя появилась на свет, когда семья крепко встала на ноги. Отец с утра до позднего вечера пропадал в своей фирме, мать работала директором в его же магазине, а братья изучали с азов мебельную премудрость у отца на складе.  

Одна Женя выбивалась из общей трудовой картины. Ее жизнь с рождения сильно отличалось от ясле-детсадовского детства братьев, которые прожили в одной комнате с родителями много лет. Мать родила дочку после покупки четырехкомнатной квартиры. Братьям тогда было двенадцать и тринадцать. Каждому из них досталось по комнате, и они наслаждались своим личным пространством. Маленькой вездесущей сестре они, честно говоря, не обрадовались, но через некоторое время малышка покорила их сердца. Она все время лезла к ним целоваться и обниматься, нежно люлюкая.  

Мать, повозившись с дочкой до трех лет, наняла няню и вернулась на любимую работу. Няня, бывшая преподавательница рисования, рьяно взялась за обучение девочки и к пяти годам объявила родителям, что их дочка «безмерно, бесконечно талантлива, просто вундеркинд. Когда Женя вырастет и ее творчество окончательно примет зрелые формы, то лучшие галереи мира будут гоняться за ее работами». Отец скептически ухмыльнулся, братья заняли нейтральную позицию, а мать дала слабину и наняла для юной художницы маститых учителей.  

Жене нравилось рисовать, с годами у нее появился собственный стиль – сильный, резкий мазок, с большим захватом краски. Свое будущее без живописи она уже не представляла.  

Отец души не чаял в красавице дочери, ни в чем ей не отказывал, мать восхищалась ее картинами и подыскивала галерею для первой выставки, братья покрывали ее похождения по богемным кафе и ночным клубам, к которым она пристрастилась в последнее время. К семнадцати годам девушка напоминала сосуд, наполненный опасной смесью из целеустремленной личности, замешанной на вседозволенности.  

Женька быстро сходилась с людьми и постоянно меняла кавалеров. Недавно в одном из клубов она встретила Игоря, который привез ее на мотоцикле прямо к поезду, но его поступок Женю не впечатлил, в отличие от встречи с Зоей.  

– Зое хорошо, ее мать с детства к вере приучила, а моя в церковь вообще не ходит. Правда, я иногда захожу с подругами свечки поставить перед экзаменом или перед свиданием. Вы же меня понимаете, – Женя подмигнула проводнице.  

Та возмущенно подскочила:  

– Ты мне не подмигивай! Что это я понимать должна про твои свидания?! И к вере не приучают, ее Господь либо дает, либо нет.  

– А вы – то откуда про это знаете, Марина Петровна? Что-то я у вас в купе икон не вижу. Вы разве верующая?  

– Маловерующая я, грешница, – вздохнула та, – у меня бабка, ой какая была верующая, нам с матерью до нее далеко. Я, как и ты, в церковь захожу свечи поставить и записки подать, а на исповедь ноги не идут.  

– А зачем исповедоваться? Я недавно прочитала книгу, какого-то известного американского психолога, так он пишет, что от чувства вины надо избавляться. Оно подавляет личность и делает человека несчастным. Для человека важно уметь защищаться от манипуляций других людей. Для этого самому нужно уметь ими манипулировать.  

– Ты сама-то понимаешь, что болтаешь? Я в психологии не сильна, только вижу, что эти заграничные психологи нас дурят. Все вверх тормашками переворачивают. Я точно знаю, если ты нагрешишь, то чувствуешь себя виноватым, особенно, если кого-нибудь обидишь или обманешь. Ты не греши и чувства вины не будет!  

– Наверное, вы правы, – Женя протянула чашку, – можно еще чаю?  

– Воды не жалко, и печенье бери, – подвинула проводница девушке распечатанную пачку дешевого печенья, – вон, какая худущая.  

Марина Петровна прошлась по вагону и, убедившись, что все в порядке, вернулась в купе:  

– Ты мне скажи, как это вы с Зоей такие разные, а подружились?  

– Сама не знаю, – Женя хрустнула печеньем. – Я как ее увидела, сразу поняла, что хочу с ней дружить. Что-то есть в Зойке такое... Спокойствие какое-то, и глаза ясные, добрые. Она как из другого мира. Я ее портрет обязательно нарисую.  

– Она и есть из другого мира, – подумав, сказала проводница, – из параллельного. Хотя я думаю, что ее-то мир и есть настоящий. Это мы в придуманном живем, истины не видим. Вот как в ванной через слегка запотевшее зеркало смотришь на себя и думаешь, а  

я еще ничего, красавица. А потрешь его полотенцем, а там – красная, морщинистая физиономия. Мы только думаем, что мы хорошие. А на самом деле… – она махнула рукой. – У меня однажды в третьем купе поп ехал. Я ему говорю, – «зачем мне в церковь ходить? У меня Бог в душе», а он мне в ответ: «ты часто моешься? », я отвечаю, – «лицо каждый день, а душ принимаю в неделю пару раз точно», а он – «церковь – это баня для души. Ты покаянием грязь с души смываешь». Вот так-то, акробатка. Иди, собирайся, к Чебоксарам подъезжаем.  

Вернувшись в купе, Женя, достав из рюкзака лист бумаги и карандаш, и быстро начала рисовать.  

– Чебоксары. Стоим двадцать минут! – раздался из коридора крик проводницы.  

Подхватив рюкзак, девушка вышла на залитую солнцем платформу.  

– Это вам, – девушка протянула проводнице скрученный в трубочку рисунок.  

– Мне?!  

Заметив идущую по перрону женщину, Женя побежала ей навстречу, крикнув на ходу:  

– Всего вам доброго! Спасибо!  

– Полоумная девка-то, – Марина Петровна развернула рисунок – на нее смотрела Зоя.  

 

День первый  

Зоя проснулась, когда автобус въехал в село.  

Деревянные и кирпичные дома были украшены резными, напоминающими кружево, ставнями. Добротные, выкрашенные в синий цвет заборы скрывали от посторонних глаз жизнь местных жителей. Повсюду прогуливались стаи упитанных гусей. Судя по их важному виду, именно они и были настоящими хозяевами деревни.  

Не обращая внимания на сигналы водителей, птицы,  

не спеша, переходили дорогу, о чем-то судача между  

собой.  

Остановки у монастыря не было, но Дмитрий любезно притормозил рядом с кованными монастырскими воротами, примкнувшими к простому деревянному забору, смотревшемуся бедным сиротой на фоне зажиточной деревни.  

 

Калитка под рукой девушки приветливо скрипнула. Ступив на территорию монастыря, девушка с удивлением ощутила в себе мгновенную перемену. С автобуса сошла одна Даша, а в монастырь входила другая. Потом она убедилась, что это ощущение появляется каждый раз, когда она заходит в монастырь.  

 

– С приездом, красавица, давай сумку, помогу – к Зое навстречу спешила пожилая полная монахиня. – Ты Зоя?  

Девушка кивнула:  

 

– Благословите, матушка. А сумка тяжелая. Там крупа, масло.  

 

– Бог благословит, деточка. Спаси Господи за продукты. Нам они пригодятся. Я – мать Людмила. Меня настоятельница мать Кирилла предупредила о твоем приезде. Сама-то она сегодня поздно вернется, в Канаш по делам поехала, потом на всенощную останется. В Чувашских храмах служба в два раза длиннее. Знаешь, почему?  

 

– Знаю, – Даша улыбнулась, – мне водитель автобуса рассказал.  

 

– Дмитрий! – всплеснула руками мать Людмила, – наш пострел везде поспел. А вообще-то, он парень хороший. Помогает нам иногда. Пойдем, я тебе покажу, где ты жить будешь. – Монахиня пошла по дорожке мимо полуразрушенных одноэтажных строений.  

 

Идя за ней, Зоя рассматривала монастырскую территорию, которую она представляла совсем по-другому. Маленький уютный рубленый домик – вероятно игуменская, это – баня, там – гараж с сараем и дровяник. Длинная, веселого салатного цвета одноэтажная постройка, украшенная балясинами, с цветами на больших окнах, похожа на трапезную.  

 

Неказистость строений компенсировали пышные палисадники и несколько ухоженных альпийских горок. Но ни храма с золотыми куполами, ни многоярусной колокольни нигде не было видно, а ведь монастырю четыреста лет. Неужели не сохранилось ни одного старинного здания? А где же хранится чудотворная икона Иверской Божьей Матери?  

 

– Мать Кирилла говорила, что вы в Петербурге познакомилась, а как, не сказала, – мать Людмила немного задыхалась на ходу.  

 

– Мы случайно встретились. Я помогла ей добраться до Иоанновского монастыря.  

 

– Свел вас Господь, а не случай, – монахиня остановилась отдышаться у длинного кирпичного здания, – вот здесь мы и живем. Ты к нам надолго?  

 

– На неделю.  

 

– Это хорошо, – обрадовалась мать Людмила – нам рабочие руки нужны.  

 

Идя по длинному коридору с множеством дверей, она рассказывала:  

 

– Здесь раньше роддом был. Чувствуешь, до сих пор лекарствами пахнет. Нам сюда.  

 

Они зашли в бывшую больничную палату, разгороженную на крошечные кельи деревянными щитами.  

 

– Мать Кирилла благословила тебя в этой келейке поселить, – мать Людмила указала Зое на ее место, – помимо тебя здесь еще три сестры живут, остальные в других палатах обитают. Ставь вещи и пойдем. У нас вечерняя трапеза ровно в восемь, через десять минут. Храм тебе после покажу.  

 

Постройка с балясинами действительно оказалась трапезной.  

Цветная клеенка скрывала грубо сколоченные из длинных досок столы, расположенные буквой «П». Сидели все на лавках, и только старый венский стул во главе стола верно ждал мать-настоятельницу.  

Под стать помещению было и простое угощение – краснел в мисках винегрет, завернутые в полотенца кастрюльки с вареным картофелем покорно ожидали своей участи. Перед венским стулом отщепенкой стояла тарелочка с селедкой.  

За трапезой одна из сестер читала отрывок из Житий святых. Разговаривать не полагалось, но мать Людмила под монотонное чтение шептала Зое :  

– Нас здесь семь монахинь, послушница и трудница – старая чувашка баба Нина, которая ухаживает за кормилицей коровой и курами несушками. На ней все наше хозяйство держится. Она и корову доит, и творог делает, и с курами управляется. Мы-то все городские, да хуже того – болящие. У одной – радикулит, у другой – сердце, у третьей – сосуды. За цветами, на которые ты по дороге любовалась, ухаживает мать Арсения, – исподтишка указала она на худую женщину с суровым лицом. Та, словно почувствовав, что говорят о ней, бросила в их сторону недовольный взгляд, но мать Людмила продолжала шептать, – она ваша, питерская. Раньше на своей даче красоту разводила, а теперь для Божьей Матери старается. Муж у нее тоже в монастыре в Чувашии. Их старец Нектарий одновременно в постриг благословил. Тяжело Арсении было к деревенской жизни привыкать, но она сильная оказалась. Справилась по молитвам Матушки нашей Благой Вратарницы.  

Самая молодая у нас – Елизавета послушница, да только она никого не слушает, поэтому пятый год в послушницах ходит. Мать Кирилла с ней намучилась, а выгнать не может. Куда она такая непослушная пойдет. Мы-то к ней привыкли. Если от нее чего надо добиться, надо ей наоборот сказать. Только так и получишь нужный результат.  

 

Зоя посмотрела на Елизавету, которая, не поднимая глаз, с постным видом аккуратно ела винегрет.  

 

– Ты ее не слушай, вечно она на меня напраслину возводит, – сверкнула вдруг та ярко синими глазищами.  

 

– Ты бы так слышала, когда мать Кирилла тебе послушание дает, – всколыхнулась монахиня.  

 

– Я с матушкой сама как-нибудь разберусь, – Елизавета вытерла тарелку кусочком хлеба и принялась за компот.  

 

Зоя последовала ее примеру.  

 

– Аминь, – закончила чтица. Звякнул колокольчик, и все поднялись на молитву.  

 

После трапезы мать Людмила познакомила гостью с остальными сестрами. Особого интереса к паломнице никто не проявил, все спрашивали одно – «ты к нам надолго? »  

 

– Сенокос у нас, самая страда, работа тяжелая, – монахиня вела Зою к небольшому деревянному строению с крестом на крыше, – нам самим не управиться, а ты девица молодая, здоровая. Вот все на твою помощь и надеются. Бывает ведь, что паломницы заедут и тут же уедут, только пыль поднимут. Сейчас трудиться-то никто не любит.  

 

– А ко мне скоро подруга приедет, – вспомнила Зоя о Жене.  

 

– Это хорошо, девонька. Чем больше во славу Божию поработаешь, тем больше грехов тебе Гоподь простит.  

 

– Мне, матушка, очень надо у иконы Иверской Божьей Матери помолиться, – прижала руки к груди Даша.  

 

– Так мы к Ней и идем, уже пришли.  

 

– Это и есть храм? – Даша не смогла сдержать разочарованных ноток.  

 

– А ты по наружности-то не суди, – не обиделась мать Людмила. Достав из кармана тяжелую связку ключей, она открыла дверь храма и, трижды перекрестившись, переступила через порог. Зоя вошла вслед за ней. Приложившись к иконе на центральном аналое, монахиня подошла к большому образу стоящему у окна, и, коленопреклоненно поклонившись, запела высоким красивым голосом:  

 

– Радуйся, Благая Вратарница, двери райския людям отверзающая.  

 

Зоя опустилась на колени перед иконой, не отрывая глаз от лика Пречистой Девы, облитой золотыми лучами вечернего заходящего солнца.  

 

– Пресвятая Богородица, умоли Господа Бога нашего, Сына Твоего спасти и помиловать раба Божьего Алексея, – привычно зашептали ее губы.  

 

Уйдя в молитву, девушка не заметила, как монахиня вышла из храма.  

 

Зоя молилась со слезами, всей душой. Она чувствовала, что пресвятая Богородица слышит ее, и не могла остановиться. В какой-то момент молитва иссякла сама, на сердце стало удивительно легко и спокойно, боль от беды ушла, а душа наполнилась уверенностью в том, что Леша будет жить.  

Девушка решила осмотреться и пошла вдоль стен, вглядываясь в образы и с радостью узнавая блаженную Ксению, святого Иоанна Кронштадтского, блаженную Матрону, святого Алексия Мечева, благоверного князя Александра Невского. Оказалось, что в Чувашии почитают и Петербуржских и Московских святых.  

– Да ты, девонька, оказывается молитвенница, может тебя вместо сенокоса на чтение псалтири определить, – прозвучал ласковый голос. В храм вернулась мать Людмила, – шучу, шучу, псалтирь у нас мать Тарасия читает, почти всю наизусть знает. Во как! Правда, ей семьдесят годочков. За такое количество лет можно и не только псалтирь выучить. Хотя многие бабки в этом возрасте имени своего не помнят.  

 

– Матушка, у меня было такое чувство, что Пресвятая Богородица меня слышит и утешает моей же молитвой! – не удержалась Зоя.  

 

– Она, Вратарница наша, всех слышит и всем помогает, правильно ты почувствовала, – перекрестилась с поклоном монахиня. – Пойдем, милая, поздно уже.  

 

Они вышли из храма в тот момент, когда солнце нырнуло за полоску горизонта. Сразу стало темнее, монастырские строения, утопающие в буйной зелени, приняли загадочный вид. Над Зоиной головой с писком пронеслась летучая мышь, где-то ухнула дурным голосом сова. Девушка вздрогнула.  

 

– Пойдем, провожу тебя до твоей кельи, – мать Людмила бодро зашагала по плохо заметной в сумерках  

тропе.  

 

День второй  

Проснулась Зоя от петушиного крика. Первые лучи солнышка заглядывали в окно. За тонкими деревянными перегородками раздавались переливы храпа на все лады сольфеджио. Тихонько одевшись, девушка вышла на улицу. После пропахшей лекарствами кельи она не могла надышаться воздухом, напоенным утренней свежестью.  

 

Зоя умывалась ледяной водой из уличного умывальника, когда мимо нее важно прошествовала огромная пятнистая корова. За ней семенила баба Нина.  

 

– Куди пошла, стрекоза? – она проворно хлестнула ивовым прутом по широкой спине, пресекая попытку буренки ущипнуть куст садовых ромашек, росших у крыльца. Корова с обидой посмотрела на нее грустными глазами и встала.  

 

– Ты это чего удумала? – растерялась баба Нина, – давай иди, тебя трава ждет вкусная, – она почмокала губами.  

 

Буренка потянулась к Зое, и ткнулась ей в руки теплым носом.  

 

– Хорошая корова, – девушка почесала ее за ухом, и та тронулась с места.  

 

– Она с тобой хотела поздороваться, – засмеялась баба Нина и поспешила вслед за своей подопечной.  

 

Невидимый за забором петух вновь пропел побудку. Словно по его сигналу на улицу вышла игуменья, мать Кирилла. Невысокая, пухленькая, она напоминала добрую бабушку из сказки. Сестры звали ее за глаза «матушка-любовь». Несмотря на внешнюю мягкость и любящее сердце, она управляла монастырем твердой рукой. Бывшая журналистка, мать Кирилла, хорошо разбиравшаяся и в жизненных ситуациях и в людях, могла подобрать ключик к любому.  

 

Перекрестившись на храм, она направилась к Зое.  

 

 

– Матушка, благословите, – бросилась к ней девушка.  

 

– Бог благословит, Зоенька, с приездом. Пойдем-ка в храм на утреннюю молитву. Слышала, петушок-то уже свою радость и благодарность Господу пропел, а мы еще нет.  

 

– Матушка, благословите!  

 

– Мать Кирилла, благословите, с приездом!  

 

На крыльцо вышли монахини и, обступив игуменью, стали наперебой рассказывать новости.  

 

– Сестры, – смеялась мать Кирилла, – меня всего лишь день не было, а у вас новостей, как за неделю. Давайте-ка все спокойно обсудим после молитвы и трапезы.  

 

– Простите, матушка, – все поклонились и гуськом двинулись к храму по узкой дорожке, подхватив подолы, чтобы спасти их от росы.  

 

– Богородице Дева радуйся, – затянула высоким чистым голосом впереди идущая монахиня, – Благодатная Мария, Господь с Тобою, – подхватили остальные.  

 

– Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, – пела Зоя с каким-то душевным восторгом, глядя на чистое небо, на встающее за полем солнце, на цветы, которые поднимали и раскрывали свои сонные головки навстречу новому дню. Ветер тихим дыханием шевелил листву и казалось она тоже нежно шелестела:  

 

– Яко Спаса родила еси душ наших.  

 

Зоя всю утреню простояла на коленях напротив Иверской чудотворной иконы Пресвятой Богородицы, моля Ее о спасении Леши. Она не чувствовала слез, текущих по щекам, не замечала удивления монахинь – для юной девушки несвойственно так истово молиться. Когда запели «Радуйся Благая Вратарница…», Зоя поднялась с колен.  

 

 

– Зоенька, у тебя что-то случилось? – задержала ее перед входом в трапезную мать Кирилла.  

 

– Да что у нее может случиться? Небось, неудачная любовь-морковь! – бросила с усмешкой проходившая мимо послушница.  

 

Игуменья, явно сдержавшись, ничего ей не сказала.  

– У Елизаветы жизнь не сладкая была, можно сказать, что горькая, – объяснила она Зое, – вот ее сердце от горечи и подсохло. Не обращай внимания. Глупо мстить за свои ошибки другим, но она пока этого не понимает. Пять лет в монастырях живет, а толку нет. Надо все покрывать любовью. Любовью можно любое заскорузлое сердце отмыть.  

– Матушка, трапеза стынет, греть-то дров не напасешься, – высунулась из кухни мать Людмила, но, перехватив грозный взгляд настоятельницы, испуганно пискнула «простите» и исчезла.  

– Чрево у нас на первом месте, – мать Кирилла вздохнула. – Знаешь, я много читала о монастырской жизни в девятнадцатом веке. Невозможно было представить, что кто-то может из-за пустяка прервать разговор настоятельницы, а сейчас, – мать Кирилла безнадежно махнула рукой. – Что все-таки у тебя стряслось? – она ласково посмотрела на девушку.  

– Матушка, у меня друг попал в страшную аварию, он девятый день в коме. Его родители по очереди в больнице дежурят, а я решила к вам поехать, умолить Матерь Божью о его спасении. Врачи сказали, что состояние очень тяжелое. Я каждый день Лешиной маме пишу сообщения, она мне сразу отвечает, но пока улучшения нет.  

– Слава Богу, ухудшения нет, – перекрестилась мать Кирилла, – Господи, спаси и помилуй раба твоего, тяжело болящего Алексея! – Игуменья замолчала, устремив взгляд на крест храма. – Молиться везде можно, не обязательно ехать за тридевять земель. Господь нас везде слышит, но, раз ты сюда приехала, значит так Богу угодно. Обязательно подай на сорокоуст о его здравии и чтение псалтири на полгода. А сейчас пойдем, потрапезуем, не будем мать Людмилу искушать.  

Она вошла в трапезную и, встав во главе стола, позвонила в колокольчик. Гул разговоров мгновенно стих. Помолившись, сестры под неторопливое чтение очередного жития принялись за немудреный завтрак. Вкус овсянки, приготовленной на дровяной печи, напомнил Зое о лагере, в который ее посылали в детстве.  

Спортивный лагерь считался православным, в основном, в нем отдыхали дети верующих родителей. Ребята жили летом в палатках на берегу Ладожского озера, которое нагревалось даже в самый жаркий день лишь до пятнадцати градусов. Мобильных телефонов ни у кого не было. Каждое утро все без исключения делали на пляже зарядку, после, в любую погоду окунались. Повар готовила на костре самую простую еду – каши, картошку, супы. Но как все было вкусно! Облизывали и ложки и тарелки! Правда, мыть посуду в холодной воде никто не любил.  

Православные тренеры – бывшие боксеры, были с чувством юмора. Однажды они устроили голодный день, в который дети должны были сами добывать себе пищу. На глазах у ребят тренеры закинули в озеро десять банок сгущенки. Заманчиво булькнув, добыча легла на дно. Нашлось не много желающих нырять до посинения в поисках закопавшихся в песок банок. Зато смельчаки вдоволь наелись всеми любимого лакомства – вареной сгущенки. Зоя к их числу не относилась и мужественно терпела голод. Леша с ней не ездил, у него были свои спортивные лагеря.  

 

 

– Дочка, не спи за столом, – вернул девушку к действительности голос бабы Нины, сидящей напротив. – Если до колокольца не поешь, то голодной останешься.  

 

Расправившись с кашей, Зоя принялась за свежий хлеб с домашним маслом.  

 

– Хлеб сами пекем, и творог сами делаем, и масло, – сообщила довольная аппетитом паломницы баба Нина.  

 

Зоя заметила, что сама старушка, съев всего пару ложек каши, пила чай, посасывая кусочек твердого пряника, который она достала из кармана фартука.  

Живя в монастыре, девушка увидела, что чувашские старушки – постницы и трудницы. Однажды при ней к матери Кирилле подошла местная бабушка, лет семидесяти, одетая в чистый домотканый сарафан, поверх которого был повязан расшитый передник.  

 

– Матушка, я на своем поле работу закончила, и во дворе закончила, теперя могу у тебя потрудиться, – сказала она тонким голосом с характерным чувашским говорком.  

 

Звякнул игуменский колокольчик. Трапеза закончилась.  

 

– Благодарим Тя, Христе Боже наш… – грянули явно повеселевшие после еды сестры.  

 

Пока Зоя помогала матери Людмиле убирать со столов, к игумении подошла монахиня лет сорока с очень некрасивым лицом:  

 

– Мать Кирилла, благослови паломницу с нами на сенокос.  

 

– Это мать Феодора, – перехватила Зоин взгляд вышедшая из кухни мать Людмила, – она из детдомовских. Когда ей было два годика, Люсю, ее так раньше звали, отец на машине задавил. Сел пьяный за руль, сдал назад, а коляску с дочерью не заметил. У малышки такая рана была в голове, что ей пластинку туда поставили. Она больше года с матерью в больницах провела, а отец тем временем ушел. Мать с трехлетней дочкой-инвалидом приехала домой, а там пусто. Ни мебели, ни одежды, ни мужа. Мамаша с горя тоже пить начала, а девочку сдала в приют. Люсю там все любили за добрый нрав и жалели – понимали, что с таким лицом ей семейных радостей не светит. К тому же у нее периодически голова сильно болела.  

 

Из приюта ее отправили в детский дом, а там нравы оказались иные, звериные нравы у детей-то оказались. Принялись они издеваться над несчастной, да все потихоньку от взрослых. Чуть девчонку до самоубийства не довели. Но тут по милости Божьей этот детдом начал батюшка посещать. Он-то и вывел Люсю на монашеский путь. Сначала покрестил ее, потом начал книги церковные давать читать, к молитве приучил. С молитвой у девочки другая жизнь началась. Мучители от нее отстали, учеба легче пошла, а в шестнадцать лет, когда неоперившихся воробышков из детдома прогоняют, наша птаха в монастырь полетела. В послушницах она, в отличие от Елизаветы, недолго ходила, через полгода постриг приняла с именем Феодоры. И нет в нашем монастыре сестры добрее ее, разве что мать Кирилла, но не мне их сравнивать. Да и можно ли добро взвешивать?  

 

– Мать Людмила, опять болтаешь? А посуда? – крикнула из раздаточного окошка Елизавета, подмигнув паломнице.  

 

– Зоя, – настоятельница закончила беседу с матерью Феодорой, – ты переоденься и иди на поле, а после приходи ко мне в игуменскую, поговорим обстоятельно.  

 

Но исполнить матушкино послушание девушке не удалось. На поле у нее случился тепловой удар.  

День третий и четвертый  

Два дня пролежала Зоя с головной болью в своей келье. Сил хватало только на сообщения Лешкной маме, которая отвечала все тоже – «перемен к лучшему нет». Болящую паломницу навещали по очереди мать Кирилла, мать Людмила и мать Феодора. Последняя винила себя в случившемся и не знала, что сделать, чтобы ускорить выздоровление девушки. Вернувшись с поля, она сразу шла к Зоя, чтобы узнать о ее самочувствии, порадовать горстью земляники или малины-скороспелки, поменять влажное полотенце на голове. Девушка уже не замечала болезненную некрасивость монахини.  

– Знаешь, Зоенька, у меня голова очень часто болит, – сказала ей мать Феодора, принеся заботливо укутанный ужин, – только я никому не говорю. Зачем сестер лишними скорбями нагружать? У них своих хватает. Знаю, что по грехам мне Господь эту боль посылает.  

– Какие у вас, матушка, грехи? – Даша от удивления села.  

– Лежи, лежи, голубушка, – уложила ее обратно мать Феодора. – Я ведь, Зоя, не могу понять – простила я отца или нет? Тебе, небось, мать Людмила рассказала мою историю?  

Даша смутилась.  

– Она у нас летописцем будет, – улыбнулась мать Феодора, – все обо всех знает. Только мы о ней ничего не знаем. Так вот, иногда мне кажется, что я простила отца. А бывает, особенно во время головной боли, меня черной тучей обида накроет. Думаю, если бы не ты, папа, то была бы я здорова, замуж бы вышла, детей родила. Я ведь детей иметь не могу, у меня внутри что-то пережало после той аварии.  

– А у меня близкий друг, Леша, в аварию попал, в коме лежит десятый день. Я за него молиться приехала, а сама здесь прохлаждаюсь, – заплакала Зоя.  

– Не плачь, – всполошилась монахиня, – и я за него буду молиться и сестер попрошу.  

Под натиском любви и заботы жар и головная боль отступили от Зои. На следующий день о солнечном ударе напоминала лишь небольшая слабость.  

После выздоровления девушку определили на кухню, в подчинение к матери Людмиле.  

– Начинаем накрывать с игуменского стола, – наставляла она Зою перед обедом, – колокольчик всегда должен стоять справа, а салфетка – слева. Салат, суп, второе и компот ставим на столы одновременно, – подавать кушанья некому. Готовим всегда с небольшим запасом, мало ли кто в гости заглянет.  

– Уже заглянули! – раздался звонкий девичий голосок, и на пороге появилась Женька, – Зоя, привет! – она бросилась на подругу с поцелуями, – не ждала меня? Думала, я не приеду?!  

 

– Ничего такого я не думала. Здравствуй, Евгения, – Зоя с удивлением заметила, что смотрит на Женю как-то отстраненно, словно прожила в монастыре не три дня, а три месяца. Подруга тоже почувствовала в Зое перемену. Разжав объятья, она отошла назад, внимательно всматриваясь в ее лицо:  

– Похудевшая ты какая-то, осунувшаяся, серьезная, чем-то стала на монашку похожа.  

– Ну, до монахини ей еще далеко, да и не каждой Господь дает этот крест, – мать Людмила поставила на плиту чайник. – Чай-то будешь пить с дороги, незнакомка. Или молочка холодного налить?  

– Меня Женя зовут, – девушка с любопытством оглядела небольшую кухню.  

– А меня мать Людмила, – монахиня достала из шкафчика печенье, – значит так, на чай и разговоры даю вам пятнадцать минут. Потом пулей к матушке за благословением на послушание.  

Девушки нашли мать Кириллу, читающую в теньке под раскидистым платаном рядом с игуменским домиком. Настоятельница сразу распознала художницу в увешанной бусами и браслетами Женьке.  

– Каких нам нынче паломниц Божья Матерь посылает! – мать Кирилла отложила книгу и благословила девушек. – Ты, наверное, мольберт и краски с собой привезла?  

– Привезла, – Женя, не скрывая любопытства, рассматривала игуменью. – А можно я вас нарисую? Вот, хотя бы в этом палисаднике. Представляете – черная фигура монахини среди ярких цветов?! Или у реки. Вы встанете на мосту и будете смотреть на воду…  

Зоя незаметно дернула подругу за руку, стыдясь ее бесцеремонности.  

– Присаживайтесь, – матушка подвинулась, – Зоенька, ты не беспокойся, я на Женю не обиделась. Она – огонек, что у нее на уме, то и говорит сразу.  

Я давно хотела, чтобы кто-нибудь наш монастырь нарисовал, и поля наши и луга. Они сейчас так красиво цветут. Вот Господь и послал художницу. Насчет портрета не могу ничего обещать, времени у меня нет позировать.  

– Так я прямо сейчас могу наброски сделать, –Женя понеслась в трапезную за рюкзаком.  

– Как твой Леша? Есть новости? Мы молимся за него.  

– Вчера было без улучшения, – всхлипнула Зоя.  

– Не реви, держись. Завтра на раннюю службу отец Владимир приедет, молебен ему закажи. И молись все время нашей Вратарнице, она тебе обязательно поможет. И стрекозу эту к молитве приучай, – увидела игуменья возвращающуюся с мольбертом Женю, – с таким горячим нравом ей много скорбей предстоит, без молитвы она их не понесет.  

– Мать Людмила, когда узнала, что я буду матушкин портрет рисовать, нас до вечера отпустила, сказала, что сама справится, – Люба уже пристраивалась напротив матушки.  

– Ну что с тобой делать, огонек, – улыбнулась та, – рисуй, раз мать Людмила благословила.  

– А мне что делать? – растерялась Зоя.  

– А ты будешь мне историю Иверской иконы рассказывать, – Женя увлеченно делала первые размашистые штрихи.  

– Чувствую, у нас новая игуменья объявилась, –рассмеялась матушка.  

– В монастыре всем распоряжается мать Кирилла, прежде чем что-либо сделать, надо у нее благословиться, – спохватилась Зоя, – такие здесь правила.  

– Мы же гости, а не монахини. Нам зачем благословляться? Что-то мне эти правила не нравятся. А если я ночью гулять захочу пойти, мне что, вас будить? – возмутилась Женя.  

– Ты слышала, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят? У нас по ночам спят. В одиннадцать вечера сестры изнутри дом закрывают, рано утром открывают. Если тебе эти условия не подходят – мы никого насильно не держим, – нахмурилась мать Кирилла, удивив Зою своей строгостью.  

– Нет, нет, мне все подходит, – испугалась Женя, – Мать Кирилла, благословите Зою рассказать историю иконы, – исправилась она.  

– Благословляю и сама с удовольствием послушаю!  

– В восьмом веке при греческом императоре Льве началось гонение на христиан за почитание ими святых икон, – начала Зоя рассказ, – продолжилось оно и при императоре Феофиле, который люто ненавидел православных. Он повелел выносить их храмов все иконы и уничтожать их. Греция задыхалась от дыма горящих икон, люди, у которых были найдены иконы, подвергались страшным мучениям.  

– Не понимаю, почему за иконы убивали людей? – Женя, перестав рисовать, внимательно слушала Зоя.  

– Иконы были поводом к убийству христиан, на самом деле император по дьявольскому наущению боролся с верой в Иисуса Христа. Но и любое изображение Господа и Его Матери было ему ненавистно, – пояснила мать Кирилла.  

– В это время в Никеи жила православная вдова с единственным сыном. Она была богата и поставила рядом с домом церковь, в которой была икона Богоматери.  

И вот однажды воины, посланные императором-иконоборцем по всей Греции для истребления икон, добрались и до ее церкви. Увидев образ Пресвятой Богородицы, они предложили вдове откупиться от них большими деньгами. Таких денег у женщины при себе не было, и она пообещала отдать их на следующее утро. Воины согласились ждать, но один из них, уходя из храма, со злобой ударил копьем в лик Божьей Матери, и тут же из пораненной иконы потекла кровь, как из живого лица.  

Ночью вдова с сыном взяли икону и отнесли на берег моря. Жалко им было расставаться с любимым образом, но выхода не было. С молитвой они опустили икону на воду, и она чудесным образом поплыла стоя на заход солнца.  

Чтобы спастись, мать с сыном расстались. Женщина укрылась в тайном месте, а юноша бежал на Святую Афонскую гору, где и принял монашеский постриг. Однажды он рассказал братьям-монахам о чудесной иконе, пущенной в море. Всю жизнь провел он в молитвенных трудах и с миром отошел ко Господу.  

Почти два века было неизвестно, где скрывалась заветная святыня.  

Однажды афонские старцы из Иверского монастыря заметили на море огненный столп до самого неба. Они позвали других братьев, и все дивились странному явлению. Ночью огненный столп с моря засиял еще ярче, и его узрели все Афонские монахи и пустынники. Собравшись на берегу, они увидели в море стоящую на волнах икону Богоматери, но достать ее не смогли. Как только кто-нибудь приближался к святыне, она удалялась на глубину. И тут монахи вспомнили давнюю историю о пущенной в море иконе. Время шло, а икона так и плавала на волнах напротив Афона.  

В это время в Иверской обители подвизался монах-отшельник Гавриил. Летом он уходил молиться на вершину Афонской горы, а зимой возвращался и затворялся в келье. В то время, когда братия билась над тем, как достать святой образ из воды, ему в тонком сне явилась Сама Пресвятая Богородица и велела возвестить настоятелю, что Она желает дать ему и братии Свою икону в покров и заступление. «Иди с верою по водам и возьми икону Мою», – сказала Она старцу.  

Гавриил бросился в обитель, где все братья беспрерывно молились Божьей матери, и рассказал настоятелю о случившемся с ним чуде. Монахи взяли светильники, кадила с благовониями и с молитвой пошли на берег моря. И случилось чудо – пошел старец Гавриил по водам, и икона сама двинулась к нему в руки.  

Тут же на берегу монахи устроили часовню в честь обретения чудотворного образа. Три дня и три ночи шла Божественная служба перед святой иконой, затем ее перенесли в соборную церковь и поставили в самое сохранное место, в алтарь. На следующее утро один из братьев обнаружил, что икона из алтаря исчезла. Все переполошились, стали ее искать, и нашли пропажу на монастырских воротах. Икону вернули обратно, но на следующий день она вновь оказалась на вратах. Так повторялось несколько раз. Братия не знала, что и думать.  

И тогда снова явилась Богородица отшельнику Гавриилу и велела передать монахам, чтобы не они Ее охраняли, а Она Сама будет их хранительницей во все века.  

– И еще Пресвятая Дева сказала, – перекрестилась матушка, – пока на Святой горе монахи будут жить в страхе Божьем и благочестии, то могут уповать на милость Сына Моего. В знамении Моих слов будет им Моя икона. Пока она будет в монастыре, не оскудеет там милость и благодать Сына Моего. Так на вратах Иверской обители был создан храм во имя Пресвятой Богородицы – Портаиссы, что значит «Вратарница». Поэтому и зовется Пречистая Богородица Иверская «Вратарницей» и поет ей Святая Церковь:  

«Радуйся Благая Вратарница, двери райския верным отверзающая! »  

– Я только одного не пойму, как икона могла сама по монастырю перемещаться? – Женя снова взялась за карандаш.  

– Ее ангелы носили, – ответила Зоя.  

– Не знаю, не знаю, – покачала головой художница.  

– То-то и оно, что ничего ты о церковной жизни не знаешь, – поднялась мать Кирилла, – у нас тут тоже чудеса случаются, иногда по нескольку за один день. Пойду я, а вы, мои хорошие, возвращайтесь в трапезную помогать матери Людмиле.  

После обеда девушки отправились на источник, к которому вела через поле колосящейся ржи широкая тропа.  

Выйдя за ворота, Женя сорвала с головы платок.  

– Жара! Быстрей бы искупаться! – сбросив сандалии, она пошла босиком по растрескавшемуся чернозему, напоминавшему застывшую лаву.  

– Ты иди, я сейчас, – Зоя отправила сообщение. Получив ответ, она перечитала его несколько раз, не поверив своим глазам.  

– Женя! – раздался над полем ее крик.  

– Что случилось? – с испугом обернулась подруга.  

– Леша вышел из комы! Слава Богу! – Зоя опустилась на землю и заплакала от счастья, повторяя, – Слава Богу! Слава Богу!  

– Ура! Ура! – запрыгала Женя, размахивая руками.  

– Я чувствую, что теперь все будет хорошо, – Зоя смотрела на подругу сияющими глазами, – это Пресвятая Богородица Мите помогла.  

– Так быстро? Ты же всего четвертый день здесь находишься.  

– При чем здесь время? Вся жизнь может за мгновенье измениться.  

Трижды окунувшись в ледяную воду, освежившиеся девушки вернулись в монастырь. Перед воротами Женя со вздохом повязала платок:  

– И зачем нам все время ходить в платке? Мы же не монашки!  

– Женя, опять? – строго спросила Зоя, – ты не на экскурсию приехала, а паломничать. В миру ходи, как хочешь, а здесь свои правила, тебе же матушка сказала.  

– Строгая она, твоя матушка, – буркнула Женя, закрывая калитку.  

– А с вами по-другому нельзя, – рассмеялась мать Кирилла, стоявшая у ворот с рулеткой в руках.  

– Простите, матушка, – смешно поджала губы Женя.  

– Бог простит, – игуменья перевела взгляд на Зою и, увидев ее счастливые глаза, утвердительно спросила, – хорошие новости?  

– Леша вышел из комы!  

– Слава Тебе, Господи! Благодарю Тебя, Пресвятая Владычица, – с поклоном произнесла мать Кирилла. – Она помолчала, молясь про себя. – Зоя, надо нам к отцу Николаю сходить, его молитв попросить. После вечерней трапезы и пойдем.  

Прохладный вечерний ветерок располагал к прогулке, поэтому до дома отца Николая шли, не торопясь. Матушка была в полном облачении с золотым крестом на груди, который притягивал к себе остывающие солнечные лучи и отражал их ярким блеском. Чувашские старушки, коротавшие вечера на скамеечках у своих дворов, издалека увидев матушку, спешили под ее благословение.  

– Бог благословит. Бог благословит, – с любовью протягивала она им крест.  

Взглядом художника Женя смотрела на сложенные лодочкой, изрезанные глубокими морщинами ладони старух, похожие на землю, которую они всю жизнь обрабатывали, на выбившуюся из-под яркого платка тощую седую косицу с вплетенной в нее широкой, как у школьницы, капроновой лентой, на ярко синие, неожиданно молодые глаза на сморщенном временем лице, с которого никогда не стирали возраст кремами, на обрамленные лучиками морщин губы, благоговейно целующие крест.  

«Чем-то я не тем занимаюсь. Рисую арлекинов, балерин, акробатов, все пустое. Лица, глаза, руки этих старух – вот, что важно». Женя пожалела, что не взяла карандаш и бумагу.  

– Матушка, посиди с нами, поговори или пойдем в дом чайку попьем, – уговаривали игуменью старушки.  

– Не могу, милые, не могу, хорошие. Мы к отцу Николаю идем. Он нас ждет, – мать Кирилла, обласкав на прощанье взглядом селянок, пошла дальше. Зоя и Женя, как два гусенка засеменили за ней.  

– Батюшке поклон, матушке поклон, – неслось им вслед.  

– Вы не смотрите, что отец Николай выглядит, как простой сельский поп, его молитва имеет силу необыкновенную. К нему люди за советом и молитвенной помощью из Москвы и Петербурга приезжают. Только батюшка совсем плох, болеет сильно, и у матушки его рак последней стадии, но она никому не жалуется, терпит молча. Вот мы и пришли, – игуменья остановилась около неказистого, слегка покосившегося забора, из-за которого раздавался звонкий собачий лай.  

– Свои, Дружок, свои, – калитку открыла худенькая, изможденная старушка, – проходите, матушка. Батюшка в бане, сейчас идет.  

Она проводила гостей в старый, полинявший от времени домик под стать забору.  

– Вот сюда идите. Вы, матушка, на кресло садитесь, а девочки на диван. Пойду чай ставить.  

Воспользовавшись отсутствием хозяев, девушки принялись рассматривать комнату: полированные этажерки заставлены книгами, круглый стол под вязаной скатертью. Через всю комнату натянута занавеска, скрывающая спальное место. На стенке – плюшевый, словно протертый от взглядов коврик, на окне – ярким фонариком алая герань, над диваном – несколько фотографий, в основном черно-белых. Даша встала, чтобы лучше разглядеть снимки: вот молодой отец Николай в подряснике с пухленькой цветущей матушкой стоит у сельской церкви, вот они же с двумя маленькими сыновьями, а здесь на руках у повзрослевшего батюшки – девочка лет трех.  

– А это кто? – Женя показала на цветное фото женщины в игуменском облачении.  

– Это моя дочь, игуменья Агния, – ответил отец Николай, входя в комнату. – Здравствуйте, матушка, здравствуйте, гости. Простите, задержался.  

– А вот и чай, – вернулась с чайником матушка, – садитесь все за стол.  

– Это моя матушка Варвара, – поглядел с любовью на жену батюшка.  

– А это мои гостьи из Петербурга, Женя и Зоя.  

Девушка хотела сразу рассказать о Лешиной болезни, но по взгляду матери Кириллы поняла, что торопится.  

Раскрасневшийся после бани батюшка пил чай из блюдечка, вприкуску с кусочком сахара.  

– Я всегда так чай пью, – он заметил удивленный взгляд Жени, – с детства привык.  

Девушка смутилась.  

– Не смущайся, Женя. Тебе, городской-то художнице, все интересно – и старухи наши и природа. У меня младший сын тоже художник. Сначала он пейзажи писал, а теперь иконы.  

– Батюшка, расскажите, пожалуйста, о ваших детях, – попросила мать Кирилла, когда отец Николай допил чай.  

– Пожалуйста, – легко согласился он. – Родился я незадолго до войны, в деревне. Семья моя была верующая, и было нас у отца с матерью восемь чадушек, – батюшка ненадолго задумался.  

– А нас девять, – воспользовалась паузой матушка Варвара, – мы с батюшкой в одной деревне и родились, и жили. Это мы потом в город переехали, после женитьбы. Мне тогда было шестнадцать годочков, а отцу восемнадцать. Обвенчались и стали жить, детей родить. – Она собрала со стола посуду и вышла.  

«Девять детей, – думала Женя, – куда столько? Мне лично и одного достаточно, рожу лет в тридцать, когда буду известной художницей».  

– Все так и было, – кивнул белоснежной головой отец Николай, – мы с Варварой из многодетных семей. Детей надо столько рожать, сколько Господь посылает. Ко мне часто женщины приезжают, плачут – они сначала аборты делали или предохранялись, чтобы для себя пожить, а теперь Господь им наследников не дает. Я им советую сироток брать. Кто послушался, тот после и своих детишек родил. Господь за сироток многое прощает, – он внимательно посмотрел на Женю. – Так вот, в город переехали, и пошел я работать на завод столяром. Образование-то мое всего шесть классов. Работу я свою любил. До сих пор к запаху свежей древесины неровно дышу. Жили мы в комнате в общежитии. Хорошо жили, дружно. В церковь ходили. Сначала вдвоем, потом с сыночком, потом с двумя, потом дал нам Господь дочку и еще сынка.  

Сначала я по столярному делу в церкви помогал, потом чтецом стал. Было мне около тридцати лет, когда сам епископ мне сказал: «Пора тебе Николай начинать Богу служить. Чувствую, что из тебя хороший священник получится», – и рукоположил в иереи. Тогда ведь попов мало было. Назначили меня в эту деревню, так и служу здесь до сих пор с Божьей помощью.  

– Отец Николай, расскажите, как детишки ваши в церковь играли, – попросила мать Кирилла.  

– Было дело, – улыбнулся священник, – играли. Старший Петр был священником, средний Георгий – дьяконом, младший Вася – прихожанином, а дочка была регентшей. Алтарь они делали из стола, кадило из плошки, ладан, правда, я им давал. А молились они по настоящему, службу-то старшие наизусть знали, и кондаки все и тропари праздничные. У дочки голос был очень красивый.  

– Наверное, они все в церкви служат? – предположила Зоя.  

– Служили бы, если бы живы были, – спокойно сказала матушка Варвара. – Дочка наша в пятнадцать лет в монастырь ушла. В шестнадцать постриг приняла с именем Агния, через семь лет игуменьей стала. Вот ее фотография, – матушка указала на портрет красавицы-игуменьи. – Она два монастыря из руин подняла, а молитвенница какая была! Упокой Господи ее душу, – перекрестилась она. – Всех любила, и ее все любили. К ней в монастырь со всех краев калеки и убогие за утешением приходили, она всем помогала. Теперь она за нас у престола Божьего молится, так мне старец Назарий сказал. Она от рака умерла, – предупредила она Зоин вопрос.  

– А сыновья живы? – спросила Женя, смотря на портрет игуменьи уже другими глазами.  

– Старшенького нашего Петеньку на кол посадили, когда ему шестнадцать лет было, – все так же спокойно ответила матушка.  

– Как это на кол? – распахнула глаза Женя.  

– Петя после восьмого класса поехал в город учиться на плотника. Мальчик он был верующий, посты соблюдал, как положено. А в училище больше половины учеников были татары, у них свои мусульманские законы. Невзлюбили они Петю за его веру, измывались над ним, а в великий пост стали заставлять его мясо есть. Петя отказался. Тогда они его на кол посадили. Чудом он тогда до дому добрался. Долго болел, на наших руках умер.  

– А татар тех в тюрьму посадили? – всхлипнула ЖЕНЯ.  

– Нет, – качнул головой батюшка, – зачем? Господь их сам наказал.  

– Не каждому дано за имя Господа пострадать, –сказала мать Кирилла, – Петр – мученик, теперь молится за нас, и вы за него молитесь.  

– А Георгий? – с надеждой спросила Зоя.  

Отец Николай тяжело вздохнул:  

– Сын хотел стать священником, поступил в семинарию, собирался учиться дальше. Он никогда не носил светскую одежду, только подрясник. Однажды вечером на него напали хулиганы, нанесли ему множество ударов ножом и скрылись. Георгий умер, не приходя в сознание.  

Батюшка замолчал. Девушки боялись спросить про последнего сына. Отец Николай взглянул на их заплаканные лица:  

– Господь всегда к лучшему управляет. Мы с матушкой к встрече с детьми давно готовы. А Василий жив, он иконописцем стал. У матери Кириллы в храме есть икона Спасителя, им написанная.  

– Спаси вас Господи, батюшка за рассказ, а вас, матушка, за чай. Засиделись мы, пора и честь знать, – поднялась игуменья.  

– Батюшка, помолитесь, пожалуйста, за раба Божьего Алексея! – Зоя умоляюще посмотрела на отца Николая.  

– Конечно, моя хорошая, помолюсь за твоего Лешу. Трудно вам будет, но ничего, с Божьей помощью справитесь. Крепкий он парень и к вере крепкой придет. Пока жив, буду за вас молиться, – батюшка обнял растерявшуюся от его слов Зою и, отпустив ее, повернулся к Жене.  

– А у тебя, Женя, жених имеется?  

– У меня нет.  

– На нет и суда нет, – усмехнулся отец Николай. – А у меня для тебя подарок есть. – Он достал из шкафа большую обернутую в кальку книгу, – думаю – тебе пригодится.  

– Вареньице кизиловое возьмите, – матушка протянула банку с темным вареньем.  

Отец Николай проводил гостей до калитки, благословил и, вздохнув всей грудью напоенный сладким ароматом свежескошенных трав воздух, замер, к чему-то прислушиваясь. Притихли вместе с ним и гости.  

– Ветер меняется, – он качнул белоснежной головой в сторону Жени.  

– Так ведь безветрие, батюшка, – удивилась мать Кирилла.  

– А я чувствую ветер перемен, – священник слегка поклонился и ушел.  

На улице стемнело. Полнолицая луна светила на землю ярче тусклых фонарей, облепленных ночными мотыльками. Из темной травы со всех сторон слышался треск невидимых цикад. Мать Кирилла и девушки молча шли по спящему поселку. Зоя радовалась, что приобрела такого молитвенника, Женя пыталась понять слова батюшки, а мать Кирилла молилась.  

– Завтра подъем в шесть утра. Ангела на ночь, –игуменья скрылась в своем домике.  

– Зой, пойдем, погуляем. Что-то я спать совсем не хочу, – Женя потянула подругу в сторону от дома.  

– Давай, лучше на крылечке посидим, на звезды полюбуемся, вон они какие крупные.  

– Спать идите, полуночницы, ишь, гулять они собрались, – вдруг раздался из-за двери возмущенный голос матери Арсении. Она вышла на крыльцо с фонарем в руках и направила его в лицо Зое, – я вам в сторожа не нанималась, надо было ключ от дома взять.  

– Матушка, простите, мы не знали, – Зоя зажмурилась от света, рассмешив этим Женю.  

– А ты чего смеешься? – мать Арсения рассердилась не на шутку. – Вещи свои бросила посреди коридора и убежала. Вы либо наши правила соблюдайте, либо домой езжайте, паломницы!  

Но никакие сердитые слова не могли притушить в Зое сердце огонек от радостной новости – Леша вышел из комы!  

День пятый  

Зоя опять проснулась ни свет ни заря. Часы показывали без пятнадцати шесть. «Радуйся Благая Вратарница, двери райския верным отверзающая», – тихо напевала она, одеваясь.  

 

– Женька, вставай, – затормошила Зоя подругу, – а то на службу опоздаешь.  

 

– Можно я не пойду, – не открывая глаз, попросила Женька, – я спать хочу.  

 

– Спать дома будешь, – раздался из коридора грозный голос матери Арсении, идущей мимо их кельи.  

 

Услышав ее голос, Женя мгновенно вскочила.  

 

 

Девушки вошли в храм, когда Елизавета читала часы. Игуменья сидела на своем резном кресле, сестры помоложе стояли, постарше сидели на лавочке. Женя во все глаза рассматривала церковное убранство, а Зоя, встав напротив иконы Иверской Божьей Матери, погрузилась в молитву.  

 

К семи часам приехал из соседней деревни пожилой священник, отец Владимир, за ним подтянулись местные старушки, и началась литургия. Хотя в церкви было не больше десяти чувашей, служба шла на двух языках.  

 

Отец Владимир был наполовину чуваш, по-русски говорил скороговоркой, невнятно. Через час Женя потеряла нить богослужения и начала рассматривать молящихся, пытаясь запомнить их движения, позы, выражения лиц. Когда это занятие ей надоело, она тихонько вышла из храма и поспешила в келью, надеясь поспать до трапезы. На улице накрапывал дождик. Она прибавила шагу, и вдруг поскользнувшись на влажной тропинке, упала, больно подвернув ногу.  

 

– Да что же это такое, – захныкала девушка, с трудом поднявшись, – лучше бы я на службе осталась.  

 

Приковыляв в келью, она заметила на тумбочке книгу, подаренную отцом Николаем и, раскрыв ее наугад, замерла – на нее смотрели живые глаза Иисуса Христа. Икона XV века – было написано под ней.  

 

 

– Ты на трапезу пойдешь, соня? – Даша вошла в келью в полной уверенности, что подруга спит. Увидев Женю с книгой в руках, она присела рядом, – батюшкина книга? О чем она?  

 

– Это альбом Андрея Рублева. Ты посмотри на эту икону – на ней Иисус как живой.  

 

– Так это же Рублев! Ты что, никогда не видела его икон? Они в московском кремле находятся.  

 

– А я там не была. – Женя с явным сожалением закрыла альбом. – Знаешь, Зой, мне от его икон не оторваться, я смотрю на лицо Христа и чувствую, что во мне все переворачивается. Представляешь, я ощущаю, что я – ужасная, что живу только для себя. Почему так? Вот когда я, к примеру, смотрю на портрет красивого мужчины, я думаю о том, понравилась бы я ему или нет, представляю, как он жил, кем был. А если я вижу портрет красивой девушки, то сравниваю себя с ней, могу ей позавидовать.  

 

– Теперь и я чувствую, что подул ветер перемен, – улыбнулась Зоя. – Господь есть Любовь и Свет, Он безгрешен, абсолютно чист. Глядя в Его лик, ты смотришь в глаза Любви, и в них ты видишь не себя, а Его любовь. Я не знаю, как тебе это объяснить. Просто чувствую так, и ты когда-нибудь сама найдешь ответ на свой вопрос. А сейчас пойдем в трапезную. Я очень голодная. Пять часов на службе отстояла.  

 

– А я ногу подвернула, когда из храма шла, – Женя продемонстрировала забинтованную лодыжку.  

 

– Не надо было со службы уходить! Кстати, наше сегодняшнее послушание – вместе с матерью Арсенией за грибами идти. Как ты с больной ногой пойдешь?  

 

– Благословлюсь на этюды. Я вообще мать Арсению боюсь, – Женя бережно отложила книгу в сторону и захромала на улицу.  

 

 

Дождь закончился, побаловав живительной влагой измученные жарой цветы и деревья. Отмытые от пыли, они с удвоенной силой принялись источать упоительные ароматы.  

 

Поджидая еле идущую подругу, Зоя остановилась у пышного куста жасмина и, не удержавшись, зарылась лицом во влажную цветущую зелень, наслаждаясь тонким нежным запахом.  

 

К началу трапезы девушки, конечно, опоздали. Народу за столами было много. Рядом с игуменьей, ведя тихую беседу, сидел отец Владимир. Увидев подруг, он приветливо улыбнулся, а мать Кирилла, приложив палец к губам, остановила их извинения:  

 

– Это мои гостьи из Петербурга, девочки, подойдите, благословитесь.  

 

Зоя с радостью отметила, что Женя подошла к батюшке, правильно сложив руки и склонив голову. Неожиданно отец Владимир троекратно их расцеловал и воскликнул:  

 

– Христос Воскресе!  

 

– Воистину Воскресе! – хором ответили все, кроме растерявшейся Жени.  

 

– Ничего, скоро все будешь знать, отец Владимир погладил ее по голове, – светлая головушка. А что ж ты со службы ушла?  

 

– Трудно ей с непривычки, – заступилась Зоя за подругу, – в первый раз стояла.  

 

– Всем трудно. Враг тебя будет бороть, гнать будет из храма, а ты терпи. Не уходи. Если стоять тяжело – садись, сидеть невмоготу, на коленки вставай. Это не тебе в храме плохо, а врагу рода человеческого. – Внимательно посмотрев Жене в глаза, он добавил, – исповедаться тебе надо обязательно и причаститься Святых Христовых Таин. За этим люди в монастыри ездят. Мать Кирилла любовалась на священника, который неожиданно превратился провинциального немного косноязычного батюшки в глашатая истины. Глаза его горели, плечи развернулись, спина распрямилась. Казалось, что он помолодел лет на десять.  

 

– Я обязательно, я потом, я вообще-то на этюды приехала, – начала мямлить Женя, глядя в пол.  

 

– Так ты сначала покайся, а потом свои картинки рисуй! Глядишь, у тебя и рисунки другие получатся. Ты как думаешь – неверующий художник, какие картины будет рисовать?  

 

– Не знаю.  

 

– А я знаю. Если человек без Бога живет, так без Бога он все и делает. И рисует тоже. Будешь с грехами да со страстями дружить, их портреты и будешь рисовать! Уф, что-то я разошелся, – выдохнул отец Владимир и, промокнув вспотевший лоб, сел на место.  

 

– Ты, батюшка, холодненького компотика попей, – баба Нина поднесла ему с поклоном большую запотевшую кружку.  

 

– А мне чайку принеси, – попросила игуменья и продолжила разговор с батюшкой.  

 

Девушки, наконец, сели за стол.  

 

– Что с ногой? – сидевшая напротив Жени Елизавета окинула ее насмешливым взглядом.  

 

Уплетая остывший гороховый суп, та ответила:  

 

– Упала, лодыжку потянула.  

 

– Я тоже падаю, когда на послушание идти не хочу.  

 

– Я не специально, – вскинулась Женя, – я поскользнулась.  

 

– Это ты матушке расскажи. Небось за грибами-то по жаре идти неохота, лучше в теньке с мольбертом посидеть? – она оценивающе посмотрела на Женю и неожиданно попросила, – нарисуй мой портрет.  

 

– Хорошо, только я тебя сначала сфотографирую.  

С фото легче рисовать.  

 

– Легких путей ищешь, художница, – усмехнулась Елизавета, – ладно, я пошутила. Не нужен мне портрет.  

 

– Странная эта послушница, – шепнула Женя Зое.  

 

– Не суди. Может, ты ей тоже странной кажешься. Доедай быстрее. Видишь, матушка за колокольчик взялась.  

 

 

То ли Жене стало неудобно отпрашиваться у матушки, то ли из-за слов Елизаветы, но за грибами она все-таки пошла. Сначала прихрамывала, а затем расходилась.  

 

Путь до леса был не близким. Мать Арсения шла по корявой проселочной дороге широким размашистым шагом, девушки еле за ней поспевали. Утомившись, она сбросила темп и пошла рядом с подругами.  

 

– Запарились, паломницы? – монахиня улыбнулась, и ее обычно суровое лицо словно осветилось изнутри. Женя вдруг увидела, что мать Арсения вовсе не злая и симпатичная женщина.  

 

– Матушка, расскажите, как вы к Богу пришли, –задала она давно интересующий ее вопрос.  

 

Монахиня, словно ожидая его, начала говорить:  

 

– Я всю жизнь в школе историю преподавала, как меня учили. Революционеры – хорошие, цари – плохие. Поп Гапон – герой, Ленин – образец для подражания. Ну и Бога, конечно, отрицала. А лет пятнадцать назад поехала с восьмым классом в Москву. Сначала в мавзолей очередь отстояли, чтобы на мумию вождя посмотреть, затем на экскурсию в Кремль пошли, ознакомиться с историческим наследием. И там я впервые увидела фрески Андрея Рублева.  

 

Женя понимающе кивнула.  

 

– Я не могла от них оторваться. Сначала просто стояла, потом почему-то опустилась на колени. Из глаз полились потоки слез. Я ничего не могла поделать, стояла на коленях и ревела, как дура. А вокруг толпились мои школьники и незнакомые люди, но я их не видела.  

 

Тогда я всей душой ощутила, что Бог есть и все, что я раньше говорила – ложь, что моя прежняя жизнь была пустой и бессмысленной и жить можно только с Господом. В общем, из Москвы я вернулась верующим человеком.  

 

В то время уже было можно достать книги о подлинной Российской истории, ведь ее несчастную переписывали и искажали все кому не лень.  

 

Изменилось мое отношение и к монархии, и к нашим вождям. Словно кто-то протер чистой тряпочкой мои заляпанные грязью глаза, и я начала видеть истину. Я покрестилась во Владимирском соборе и конечно, начала рассказывать детям правду. Некоторые ребята мне поверили, но большинство считало, что меня переклинило после посещения Кремля. В общем, из школы меня попросили уйти. К этому времени мой муж тоже уверовал в Господа, начал почитать наших царей, участвовать в монархическом движении. Дочь, тогда ей было семнадцать лет, нас не понимала. Мы с мужем активно воцерковлялись, а она, к сожалению, жила своей жизнью.  

 

– А сейчас как она? – спросила Зоя.  

 

– Заходит в церковь свечку поставить. И то хорошо.  

 

– А как вы в монастыре оказались?  

 

– Очень просто. Поехали мы с мужем пять лет назад к старцу Нектарию, спрашиваем его, как нам дальше жить, а он и говорит: – «Обоим постригаться! ». Старца-то не ослушаешься. Муж в его монастыре постриг принял, а меня сюда, под покров Матери Божьей благословили.  

 

Монастырь наш в XVI веке был воздвигнут. После революции большевики его до основания разрушили, и на его месте больницу построили. Потом здесь детский пионерский лагерь был, а несколько лет назад эту землю церкви вернули.  

 

Мы с матерью Кириллой и матерью Людмилой, когда сюда приехали, увидели лишь заброшенный больничный корпус и развороченные подсобные помещения. На храм средств не было, пришлось дом под церковь перестраивать. На иконостас всем миром деньги собирали, а убранство нам из Московской Лавры перепало. Всякого мы натерпелись, бывало и голодно и холодно, но Господь нам всегда помогал.  

 

Позапрошлой зимой лютые морозы грянули, а у нас дрова закончились, денег нет, в лес идти некому. Матушка благословила на ночную молитву. На следующее утро слышим – гудит кто-то у ворот, смотрим – «Камаз» с дровами стоит. Какой-то неизвестный благодетель прислал. Мы из холодных келий выскочили, в цепочку встали и за час его разгрузили. Дров точно до весны хватило.  

 

– А как этот благодетель узнал, что вам дрова нужны? – удивилась Женя.  

 

– Наверное, ему Матерь Божья подсказала. Если у нас серьезная нужда возникает, то мы сразу молитву усиливаем. Мать Кирилла говорит, если бы мы хорошо молились, то давно монастырь восстановили в первозданном виде. Грешницы мы, а не монахини, – вздохнула мать Арсения.  

 

Свернув с дороги, она пошла по едва видневшейся тропинке через поле с поспевшей морковью. Так и хотелось потянуть за махровый хвост и вытащить из земли сочный сладкий плод. Монахиня, словно почувствовав соблазн, обернулась:  

 

– Девочки, не рвите морковь, ее пестицидами обрабатывают. Я вам вечером с огорода нашей моркови принесу.  

 

– Монастырской, благодатной, – рассмеялась Зоя.  

 

Наконец, вошли в лес.  

 

– Идем по краю поля, чтобы не заблудиться. Грибов здесь много, – предупредила мать Арсения и тут же нагнулась за колосовиком.  

 

– Я в грибах плохо разбираюсь. Можно я с вами буду ходить, – попросила Женя монахиню, успев по дороге поменять свое мнение о ней.  

 

– Ох, лиса, – в глазах матери Арсении заплясали смешинки, – ладно, будешь грибы срезать. Мне нагибаться тяжело – поясница болит.  

 

 

Возвращались с полными корзинами. Довольная мать Арсения размышляла вслух:  

 

– Белые и красные будем сушить, моховики и козлята мариновать, остальные заморозим.  

 

– Давайте сварим грибной суп, – попросила Женя.  

 

– Ничего варить не будем, надо гороховый суп доедать.  

 

– Так мы его второй день едим.  

 

– Ладно, поговорю с матушкой, можем и сварим, – неожиданно согласилась мать Арсения.  

 

«Интересно, мать Кирилла знала, что Женька подружится с матерью Арсенией», – подумала Зоя, прислушиваясь к их разговору.  

 

– Как Леша? – монахиня устала и присела на пенек передохнуть, – есть новости?  

 

– Особых новостей нет. Потихоньку начинает приходить в себя. Только второй день, как он из комы вышел, – Зоя счастливо улыбнулась.  

 

– Это его Пресвятая Богородица спасла, – уверенно сказала мать Арсения, – услышала твои слезные молитвы и пожалела тебя.  

 

– А может, он сам из комы вышел, организм молодой, сильный, – встряла Женька.  

 

– На мотоцикл он сам сел, не спорю, а вот из комы его Божья Матерь к жизни вывела. Сами мы только грешить и ошибаться можем, а исправлять наши ошибки Господу приходится.  

 

Мать Арсения, с трудом подняв тяжелую корзину, свернула в поле.  

 

«Как я устала, быстрее бы дойти, отдать грибы и на источник», – Зоя изо всех сил старалась не отстать от подруги, увлеченно беседующей с монахиней.  

 

На дороге их обогнал рейсовый автобус. Мимо Зоя промелькнуло знакомое лицо водителя. «Дима», – вспомнила она его имя. Словно откликнувшись, шофер резко затормозил, подняв вокруг облако пыли. Из окна кабины высунулся радостный Дмитрий:  

 

– Мать Арсения, Зоя, Женя, садитесь, подвезу!  

 

– Спаси тебя Господь, Дима, – обрадовалась монахиня, – помоги корзины поднять.  

 

– Я мигом, – Зоя не успела моргнуть, а парень уже загружал корзины в пустой салон.  

 

– Где народ-то? – мать Арсения, сев на переднее сиденье, оглядела пустой автобус. Девушки устроились за ней.  

 

– Народ на работе, а я в гараж еду, что-то клапана стучат. – Дима подмигнул Жене и резко рванул с места.  

 

– При такой езде у тебя скоро все застучит, – монахиня качнулась, еле удержавшись на месте. – Ты почему нашим трудницам глазом семафоришь? – спросила она нарочито строгим голосом. – Девицы, может, к монашеской жизни примеряются.  

 

– Я не примеряюсь, – испугалась Женя, – я не хочу быть монахиней. Вот будет мне лет семьдесят, тогда посмотрим.  

 

– Нет, милая, в этом преклонном возрасте тебе надо в дом престарелых проситься или в богадельню. В монастырях здоровые и молодые нужны.  

 

– Да я собираюсь замуж выйти и умереть с мужем в один день!  

 

– А кто-то, кого я в монастырь вез два дня назад, говорил, что замуж не обязательно выходить, можно и так пожить, – засмеялся Дима.  

 

– Матушка, не слушайте его, – смутилась Женя, – я просто так говорила.  

 

– За каждое слово ответим, – строго произнесла мать Арсения, – болтаешь ты много. – Она о чем-то задумалась. – Знаешь что, попробуй у матери Кириллы благословиться на день молчания.  

 

– И я тоже хочу попробовать. Можно мне тоже! – воскликнула Зоя.  

 

– Ну вот, а я хотел вас завтра в Чебоксары прокатить, если игуменья благословит, – огорчился Дима.  

 

– Ты их молчаливых и прокати, – рассмеялась мать Арсения.  

 

 

Дима помог донести корзины до кухни, и мать Кирилла пригласила его на трапезу:  

 

– Не могу, матушка, надо автобус быстрее отремонтировать, я и так задержался.  

 

– Так поезжай с Богом. Чего стоишь? – мать Кирилла собралась идти, как Дима, взъерошив пятерней волосы, выпалил:  

 

– Матушка, у меня завтра выходной, благословите меня девчат в Чебоксары свозить.  

 

– В Чебоксары… – задумалась игуменья, – нет, Дима, не благословляю. Они через два дня уезжают, а толком не помолились и не потрудились.  

 

Расстроенный Дмитрий уехал, а подруги остались на кухне помогать матери Людмиле.  

 

– Чтобы работа спорилась, будем петь, – сказала она и запела низким красивым голосом, – Радуйся Благая Вратарница...  

 

– Двери райския верным отверзающая, – подхватили подруги.  

 

С грибами провозились до позднего вечера. Из-рядно перепачканных подруг мать Людмила отвела в баню.  

 

– Сегодня у нас банный день, моемся по очереди, сначала матушка-игуменья, за ней старшие сестры, потом вы, после вас остальные. Потом чаю попейте, – она вручила Зое ключ от трапезной.  

 

 

Напившись чаю с мятой, заботливо заваренный матерью Людмилой, девушки пошли к дому. Ночной воздух освежал. Зоя шла, наслаждаясь легкостью во всем теле, словно и не было и пятичасовой службы, и длительного похода по жаре в лес. Вся усталость осталась в жарко протопленной парной и в опавших с веников березовых листьях.  

 

– Зоя, ты слышишь, как я скриплю от чистоты? Такое чувство, что у меня после мытья не только тело, но и сердце очистилось.  

 

– В бане сердце и душу не отмоешь.  

 

– А где отмоешь?  

 

– Только на исповеди. Сначала покаянием душу от грехов очищают, затем причастием Святых Даров обмывают. Ведь ты ни разу в жизни не исповедовалась. А почему, думала?  

 

– Да нет у меня грехов, – серьезно ответила Женя, – близости ни с кем не было, никого я не убила. Я не завистливая, зла никому не делаю. В чем мне каяться?  

 

– Ты же сама утром говорила, что чувствовала себя эгоисткой, когда в глаза Иисусу Христу смотрела на иконе Рублева.  

 

– Тогда чувствовала, а теперь прошло, – рассмеялась Женя. – Пойдем-ка спать.  

 

 

На этот раз в окнах дома горел свет – сестры задержались в бане. Войдя в келью, Женя увидела на своей кровати еще одну книгу.  

 

«Как готовиться к исповеди», – прочитала она и, плюхнувшись с размаху на одеяло, раскрыла ее на первой странице.  

 

Зоя, украдкой перекрестив подругу, начала тихонько читать вечернее правило, затем улеглась в постель и сразу провалилась в сон. Проснулась она посреди ночи от громких Жениных всхлипов. Ничего не соображая, спросонья Зоя бросилась к ней:  

 

– Женя, что с тобой? Что случилось?  

 

– Я… Я…Я прочитала эту книжку и поняла, что у меня есть все грехи, о которых здесь написано. Их столько! Меня Бог никогда не простит! – рыдала Женька, уткнувшись подруге в плечо.  

 

– Глупышка, – Зоя принялась гладить подругу по голове, – Господь нас всех любит, Он все тебе простит, а грехов у всех полно. У меня их куча, и у матери Арсении и у матери Кириллы, и у автора этой книги.  

 

– И у игуменьи? – поразилась Женя, – а я думала, что она безгрешная.  

 

– Только Господь был безгрешен, а людей безгрешных не бывает. Поэтому и надо исповедоваться с семи лет.  

 

– А до семи лет, почему не надо? – зашмыгала носом Женя, успокаиваясь.  

 

– Я думаю, потому что малыши своим родителям исповедуются. Вот, обманет малыш кого-нибудь или обидит, он сразу об этом маме или папе говорит. Маленькие дети не могут в себе грехи держать, им от них физически плохо. Ты себя в детстве вспомни.  

 

– Точно, – обрадовалась Женя, – я помню, как однажды любимую мамину вазочку разбила, осколки выбросила, а признаться побоялась. Мама меня спрашивает, а я в отказ – не била и все. Представляешь, меня эта ложь изнутри распирала, я даже думала, что теперь лучше умереть. А когда призналась, мне так хорошо стало, и мама тоже очень радовалась. Ведь она знала, кто вазу разбил. Мне тогда пять лет было.  

 

– Интересно, почему теперь мы так легко обманываем. Порой этого и не замечаем. Срослись с ложью, – вздохнула Зоя.  

 

– А я помню, когда она вошла в мою жизнь и стала нормой.  

– Когда? – Зоя укуталась в одеяло и прижалась к подруге.  

– Это в школе началось. У меня в первом классе подружка была, которая все время меня обманывала. Наврет что-нибудь, я ей поверю, а она надо мной хохочет с остальными ребятами. И я тоже начала учиться врать, а пока училась, привыкла. На родителях тренировалась. Сначала было стыдно, когда меня разоблачали, а потом стыд прошел. Я даже гордилась, как я круто родителям мозги парю.  

– Жень, а может, все-таки исповедуешься, пока здесь живешь? В городе сложнее будет.  

– Хорошо, – решительно тряхнула головой девушка, – но только отцу Николаю! Может, и ты со мной?  

– Я на сегодняшней службе каялась, но к исповеди, если хочешь, помогу тебе подготовиться.  

День шестой  

Почему-то на следующее утро паломниц никто не разбудил, словно мать Арсения знала, что девушки полночи не спали.  

 

Проснувшись, Зоя посмотрела на часы и вскрикнула:  

 

– Половина одиннадцатого! Проспали!  

 

– Не проспали, не бойтесь, – в келью зашла мать Феодора, – матушка Кирилла еще вчера сказала вас не будить.  

 

– А трапезу мы пропустили? – протерла глаза Женя.  

 

– Раннюю пропустили, но на полдник успеете. Мать Людмила плюшек с корицей напекла.  

 

Женя втянула носом воздух:  

 

– Чувствую аромат плюшек. Зоя, одевайся быстрее.  

 

Заметив исписанный грехами листок, монахиня почему-то обрадовалась и быстро ушла.  

 

– Ну, матушка, твой план удался. Женька, похоже, всю ночь к исповеди готовилась, – сообщила она матери Арсении, найдя ее на огороде.  

 

– Слава Богу! – перекрестилась, распрямившись та, – с отцом Николаем я на всякий случай переговорила. Он сегодня всенощную у себя служит. Кстати, это он мне посоветовал Жене книгу отца Иоанна Крестьянкина подложить. Дай ему Бог здоровья.  

 

Наевшись необыкновенно вкусных плюшек, подруги пошли за послушанием. Мать Кирилла отправила их за водой на источник, а вечером благословила в сельскую церковь на службу к отцу Николаю.  

 

– Матушка, можно я после источника порисую? Я еще ни одного эскиза не сделала, – попросила Женя.  

 

– Рисуй с Богом, – кивнула игуменья, – а ты Зоя можешь в храме акафист Иверской иконе Божьей Матери почитать.  

 

Выйдя с ведрами за ворота, Зоя сразу написала сообщение.  

 

– Как у Леши дела? – спросила Женя, услышав ответный сигнал.  

 

– Прогнозы врачей самые положительные, – прочитала Зоя.  

 

– Еще бы, ведь за него сам отец Николай молится, – многозначительно сказала Женя.  

 

– Не только он. Я везде, где могла, сорокоусты заказала, даже на Афон записку послала.  

 

– Туда, куда Иверская икона приплыла? – округлила от удивления глаза Женя.  

 

– Да, в Пантелеймоновский монастырь.  

 

– А я думала, там только один монастырь.  

 

– Ты, Женя, не думай, ты лучше книги читай.  

 

 

Вернувшись с источника, девушки разошлись. Зоя отправилась читать акафист, а Женя за мольбертом и красками.  

 

Место для работы у нее было выбрано давно. Устроившись напротив храма в тени раскидистого платана, она, перекрестившись, сделала первый мазок.  

 

Из раскрытых окон церкви послышался слабый, но чистый Зоин голосок, выводящий знаменным распевом слова акафиста. Незаметно для себя, Люба начала класть мазки в одном ритме с напевом.  

 

– Радуйся Благая Вратарница, двери райския верным отверзающая, – закончила петь Зоя и вышла из храма.  

 

– Женя, да у тебя Божий дар, – она с восхищением рассматривала нежную акварель.  

 

– Не смотри, я еще не закончила, – Женя заслонила спиной картину, – сходи, лучше за водой, пить очень хочется.  

 

Зоя вернулась с кружкой холодной воды и с молитвословом.  

 

– Знаешь, Женя, тем, кто впервые кается, батюшки попускают не читать каноны и правило к причастию, но я тебе прочитаю. Я тоже буду исповедоваться.  

 

– Ты же сказала, что вчера каялась. Когда ты нагрешить успела, вроде все время вместе были?  

 

– В помыслах и успела. Сначала тебя осудила, когда ты сказала, что безгрешна, потом мать Арсению.  

 

– Я ее тоже сначала осуждала, а потом поняла, что она за строгостью доброту скрывает. Давай, читай свои каноны, а лучше пой, – утолив жажду, Женя продолжила рисовать.  

 

 

Церковь во имя Казанской Божьей Матери, в которой всю жизнь служил отец Николай, стояла посреди села. Набожные чуваши любили и берегли свой храм.  

 

Как только его вернули в лоно церкви, они освободили храм от тракторов и сенокосилок, отмыли от грязи и похабных рисунков, подлатали кирпичные стены, покрасили фасад и на собранные всем миром средства заказали местным мастерам резные царские врата и новый иконостас. А полюбоваться на красоту клумб и палисадников вокруг храма приезжали из соседних деревень.  

 

Отец Николай исповедовал прихожан после службы. Зоя заметила, что в церкви молились те же старушки, что и в монастыре. Кроме них на субботней всенощной стояли несколько женщин среднего возраста, из которых выделялась ярко накрашенная полная блондинка в соломенной шляпе и в белом брючном костюме, поверх которого она повязала темный платок.  

 

Исповедников было трое – Зоя, Женя и блондинка. Отец Николай, накрыв старенькой епитрахилью Женю, выслушал ее, прочитал разрешительную молитву и потом долго с ней разговаривал.  

 

В ожидании исповеди Женя тряслась от страха, ей казалось, что кто-то шепчет в ухо: «Батюшка тебя отругает и прогонит с позором, иди отсюда, исповедуешься потом в городе у незнакомого батюшки, не так стыдно будет». Она уже собралась уйти, как вдруг в ее голове зазвучал тропарь Иверской Божьей Матери и голос умолк.  

 

Наконец Зоя, поцеловав крест и евангелие, отошла от батюшки.  

 

– Проходите, – пропустила Женю вперед блондинка.  

 

– Нет, нет, я после вас, – отошла в сторону девушка.  

 

– Идите, идите, я надолго, – настаивала женщина.  

 

– Я тоже, – сделала шаг назад Женя.  

 

– Что это вы раскудахтались? Татьяна, иди сюда! – прервал их спор отец Николай. – Не бойтесь, не съем.  

 

Женщина, громко всхлипывая, что-то долго рассказывала батюшке, затем успокоилась и, выслушав его советы, отошла с просветленным лицом.  

 

Женя подошла к аналою и, протянув отцу Николаю изрядно помятый листок, нырнула под епитрахиль и зарыдала. Священник тихо читал вслух ее прегрешения, говоря после каждого «прощается и разрешается грех сей». Дойдя до конца, он разорвал бумагу на четыре части и, вложив обрывки в трясущиеся Женины руки, ласково сказал:  

 

– Иди и больше не греши! Крест и евангелие не забудь поцеловать, победительница.  

 

Всю обратную дорогу Женя блаженно улыбалась:  

 

– Зоя, что со мной происходит? Мне кажется, что если я разбегусь и раскину руки, то взлечу!  

 

– Божья Благодать коснулась твоего сердца! – перекрестилась Зоя, – сейчас придем и сразу помолимся Божьей Матери, поблагодарим Ее за помощь. А завтра на утренней службе в монастыре причастимся у отца Владимира.  

 

– Зой, а я теперь все время буду такая счастливая?  

 

– Нет, к сожалению. Наберешь опять лукошко грехов, и потянет оно тебя к земле, пока ты его на исповеди не освободишь. И так все время.  

 

– А я грешить больше не буду! Это же совсем не трудно! – Женя, раскинув руки, принялась кружиться.  

 

 

В монастырском храме девушки застали конец службы. Шел чин прощения. Трижды с поклонами испросили прощение друг у друга сестры, игуменья, и молящиеся. Затем все вышли из храма и с зажженными свечами обошли монастырь, распевая молитвы и тропари Иверской иконе и святым. Жене казалось, что огоньки от их свечей отражаются звездами, уже появившимися на светлом небе.  

Трогательное пение далеко разносилось в вечерней тишине. Слышали его и отец Николай с матушкой, и сельские старушки на скамеечках, договаривающие в наступавших сумерках последние новости, и молодежь, толпившаяся у клуба в ожидании начала дискотеки.  

– Молитвами святых отец наших Господи Иисусе Христе помилуй нас, – постучалась в келью подруг мать Арсения.  

 

– Аминь, – откликнулась Зоя.  

 

«И откуда она все знает? Вот бы мне так! », – Женя отложила карандаш, и поднялась навстречу гостье.  

 

В келье сразу стало тесно.  

 

– Вижу по твоему лицу, что исповедалась. Слава Богу! – перекрестилась мать Арсения, – завтра будешь причащаться?  

 

Женя кивнула.  

 

– Я вам морковки с огорода погрызть принесла. Вы же трапезу пропустили, голодные, наверное, – монахиня достала из пакета намытые огромные морковины.  

 

– А я хотела вообще ничего не есть, – неожиданно заявила Женя.  

 

– Вот и молодец. Завтра служба в семь. Отец Владимир будет служить.  

 

– Матушка, а зачем мы по монастырю со свечами ходили?  

 

– Защищаемся от врагов рода человеческого.  

 

– А кто это? – спросила Женя.  

 

– Нечистая сила, – перекрестилась мать Арсения, – говорят, что у монаха на каждой складочке по бесу висит.  

 

– Как же вы с ними боретесь? – поежилась Женя.  

 

– Враг человеческий изгоняется молитвою и постом. Я тебе завтра одну книжку подарю, там все написано. Как Алексей? – повернулась она к Зое.  

 

– Потихоньку восстанавливается. Про меня спрашивал. Я уже не дождусь, когда его увижу.  

 

– Помоги вам, Господи, – вздохнула мать Арсения, – во сколько завтра у тебя поезд?  

 

– Около шести вечера.  

 

– Ты, Зоя, как доберешься, напиши. И вообще пиши, как твои с Алексеем дела. Я за вас молиться буду. И ты меня в молитвах не забывай. А у тебя какие планы, художница? – Она взяла со стола рисунок, лежащий лицом вниз, перевернула его и увидела свой портрет. – Это же я! А как похожа!  

 

– Мать Арсения, отдайте! – Женя выхватила лист из рук монахини. – Ну вот, испортили мой сюрприз!  

 

– Прости меня, грешную, – монахиня положила портрет на место, – считай, что я ничего не видела. Так что ты решила? Остаешься у нас?  

 

– Нет, матушка, я без Зои в монастыре не останусь. Посажу ее на поезд и вернусь в Чебоксары. Меня там тетя Люба ждет.  

 

– Как знаешь, художница, – поджала губы мать Арсения, – а я-то думала твоим духовным ликбезом заняться.  

 

– Матушка, я к вам еще приеду, не обижайтесь, – Женя хотела обнять монахиню, но та увернулась. – Ангела на ночь, – сухо сказала она и вышла из комнаты.  

День седьмой  

Причастниц было трое – Зоя, Женя и Татьяна – вчерашняя блондинка. Она была одета все в тот же брючный костюм, повязанный на бедрах платком.  

 

– …Помяни мя, Господи, во царствие Твоем, – торжественно закончил молитву отец Владимир и достал серебряной лжицей из Чаши Святые Дары.  

 

После службы, как обычно, пели акафист иконе Иверской Божьей Матери.  

 

– Радуйся, Благая вратарница, двери райския верным отверзающая! – громко подпевала Женя.  

 

У нее было так хорошо и покойно на душе, словно она стояла у самих райских врат.  

 

Отец Владимир на трапезу не остался, торопился на отпевание. Благословив сестер, он подозвал Женю и, вручив ей большую Богородичную просфору, поздравил с первым причастием. Девушка отнесла дар в келью и вернулась на трапезу с папкой в руках.  

 

Блондинку посадили рядом с подругами.  

 

– Поздравляю с причастием, – шепнула она Жене.  

 

– И я вас.  

 

Трапеза после службы показалась Женьке необычайно вкусной, хотя это была обычная пшеная каша. Уплетая ее за обе щеки, она прошептала Зое:  

 

– Посмотри на сестер, ты ничего не замечаешь?  

 

Зоя внимательно оглядела монахинь и послушницу.  

 

– Вроде Елизавета немного похудела и осунулась.  

 

– А я вижу, какие они стали хорошие, как любят нас.  

 

Зоя улыбнулась:  

 

– А в чем это выражается?  

 

– Не знаю. Просто чувствую. – И смущенно добавила, – и я их люблю, кажется.  

 

– Я думаю – это ты изменилась после причастия, а сестры остались прежними. Просто у тебя грязь потихоньку с глаз отмывается, и ты начинаешь видеть свет.  

 

Неожиданно мать Кирилла зазвонила в колокольчик. Сказав «аминь», чтица остановилась.  

 

– Дорогие сестры, сегодня у нас радостное событие, – она посмотрела на Женю, – в первый раз Господь сподобил причаститься Женю Святых Своих Таин. В память об этом дне я хочу подарить ей икону Иверской Божьей Матери, – матушка показала небольшую писанную иконку, – а также акафист и молитвослов. Надеюсь, что к концу жизни он будет изрядно потерт и потрепан.  

 

Женя, смущаясь, с поклоном приняла из рук матушки подарки и раскрыла свою папку.  

 

– Матушка Кирилла, сестры, я хочу сказать вам спасибо за все и подарить свои рисунки. Мать Кирилла, вам – акварель, матери Арсении, матери Феодоре, матери Людмиле и Елизавете – небольшие портреты, а остальным виды монастыря.  

 

– Спаси тебя Господи! – довольные сестры принялись рассматривать рисунки.  

 

– Когда ты успела все нарисовать?! – поразилась Зоя  

 

– Портреты и виды монастыря сегодня ночью, а акварель, когда ты в храме акафист читала. Ты же ее видела. Пойдем вещи собирать.  

 

– Еще надо обязательно в храм зайти, помолиться перед дорогой.  

 

– Татьяна, можешь подвезти наших паломниц до Канаша, если тебе, конечно, не сложно? – обратилась игуменья к блондинке.  

 

– Конечно, подвезу! – обрадовалась та, – мне как раз надо на вокзал.  

 

Поставив рюкзаки около храма, девушки зашли внутрь. Из палисадника сквозь раскрытые окна сочился нежный аромат жасмина. Смешиваясь с запахом ладана, он наполнял храм дивным благоуханием.  

 

Подойдя к Иверской иконе, Зоя опустилась на колени и, прикрыв лицо ладонями, принялась горячо молиться. Женя опустилась на пол вслед за ней.  

 

– Матерь Божия, помоги мне стать хорошей художницей, – попросила она, вглядываясь в Пречистый Лик, обрамленный пурпурной накидкой.  

 

И вдруг ей показалось, что Богородица слегка кивнула.  

 

– Давай тропарь споем в последний раз, – предложила Зоя, встав с колен.  

 

– Конечно, – обрадовалась Женя.  

 

– Радуйся Благая Вратарница, двери райския верным отверзающая!  

 

Они могли бы петь слова любви и радости до вечера, но Татьяна начала нетерпеливо сигналить.  

 

У ворот их ждали провожающие. Первой подошла баба Нина:  

 

– Это вот тебе, – она протянула Зое увесистый пакет, – здеся свежия яйца и сыр. В больницу отнесешь своему жениху. Помоги ему Господи.  

 

Мать Арсения вручила девушкам по книге и что-то прошептала Жене на ухо.  

 

– Обещаю, обещаю, – закивала та головой.  

 

– А у меня к тебе просьба, – игуменья передала Жене пачку запечатанных конвертов, – эти письма надо развезти по адресам до конца лета.  

 

– Обязательно развезу! – Женя убрала конверты в сумку.  

 

– Помоги вам Господи, – благословила мать Кирилла девушек, и машина, набирая скорость, помчалась в Канаш.  

 

– Вернутся ли они? – задумчиво спросила мать Людмила, крестя их вслед.  

 

– Обязательно вернутся! – хором ответили мать Арсения и мать Кирилла.  

 

Лешу выписали через три месяца, а через полгода, после совершеннолетия, они с Зоей поженились и обвенчались.  

 

После скромной свадьбы Зоя перевелась на вечернее отделение и теперь разрывалась между работой и учебой.  

 

Леша готовился к поступлению на журналистику в ЛГУ, писал стихи и рассказы, рассылая их во все возможные журналы и издательства, в надежде на заработок.  

 

Зоя и Женя так и не смогли увидеться – времени для встреч не нашлось. Сначала девушки часто созванивались, но постепенно прекратились и звонки.  

 

Через год после свадьбы Зоя получила сообщение-рассылку с приглашением на открытие Любиной выставки. Они с Лешей решили обязательно пойти.  

 

«Ветер перемен», – прочитала Зоя название выставки перед входом в зал. «Знакомые слова», – она остановилась перед первой картиной и сразу узнала утопающий в цветах игуменский домик. На следующей был вид монастыря сквозь распахнутые ворота, на другой – тропинка через поле к источнику. Затем пошли портреты монахинь. Засмотревшись, Зоя не заметила, тихо подошедшую Женю.  

Подруги расцеловались и пошли по залу, потихоньку наполнявшемуся гостями, среди которых выделялась красивая высокая пара – молодой священник с нарядно одетой матушкой.  

Зоя с удивлением отметила, что почти на всех картинах изображены храмы и монастыри.  

 

– Женя, ты стала храмописцем, – пошутила она. – Как это случилось?  

 

– Зойка, ты же ничего не знаешь! – всплеснула руками Женя, – помнишь, меня мать Кирилла попросила письма по адресам развести?  

 

– Помню.  

 

– Так это были адреса разных храмов и монастырей. Последний конверт мне пришлось аж в Дивеево везти. А так как я без мольберта никуда не езжу, то я везде рисовала. Вот посмотри – это Дивеевская канавка, это Пюхтицкие знаменитые поленницы, это разрушенный Введенский монастырь в Тихвине, а это Тихвинский Знаменский храм. В нем я познакомилась с отцом Андреем и с его матушкой. – Женя указала на красивую пару. – Я им про тебя много рассказывала. Слушай, а где Леша? Ты замуж-то за него вышла?  

 

Зоя подняла ладонь с обручальным кольцом, и спросила в свою очередь:  

 

– А как у тебя дела? Женихов много?  

 

– Я пока одна, – стала серьезной Женя, – жду своего суженого. А где все-таки твой Леша? Я очень хочу с ним познакомиться.  

 

– А вот и он. Мы здесь! – Зоя радостно помахала рукой квадратнолицему серо-зеленоглазому парню, который въезжал в зал на инвалидной коляске.  

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

| 62 | 5 / 5 (голосов: 4) | 09:49 11.06.2021

Комментарии

Kpacota086511:04 11.06.2021
pain04, держи
Kpacota086511:04 11.06.2021
pain04, спасибки
Pain0410:44 11.06.2021
Отлично написано!!!
Pain0419:55 09.06.2021
Хочу продолжение!!!

Книги автора

ДЛЯ СОФИИ)))
Автор: Kpacota0865
Стихотворение / Другое
Аннотация отсутствует
22:45 13.06.2021 | 5 / 5 (голосов: 2)

Я - ПОЭТ
Автор: Kpacota0865
Стихотворение / Другое
Аннотация отсутствует
12:20 12.06.2021 | 5 / 5 (голосов: 8)

СПАСИ МЕНЯ МАМА
Автор: Kpacota0865
Стихотворение / Другое
Аннотация отсутствует
12:20 12.06.2021 | 5 / 5 (голосов: 5)

ВЬЮРОК
Автор: Kpacota0865
Стихотворение / Другое
Аннотация отсутствует
12:19 12.06.2021 | 5 / 5 (голосов: 2)

ЗАПАХ ЛИПЫ
Автор: Kpacota0865
Стихотворение / Другое
Аннотация отсутствует
21:14 11.06.2021 | 5 / 5 (голосов: 4)

"Сент Чарльз"
Автор: Kpacota0865
Стихотворение / События Другое
Привет всем! Сент-Чарльз (англ. Cape St. Charles, фр. cap St Charles) — мыс на побережье полуострова Лабрадор у входа в пролив Белл-Айл. Относится к канадской провинции Ньюфаундленд и Лабрадор. Мыс я ... (открыть аннотацию)вляется самой восточной точкой материка Северная Америка. Мыс Сент-Чарльз известен благодаря одноимённой горе, которая имеет высоту 199 метров над уровнем моря
15:23 05.06.2021 | 5 / 5 (голосов: 6)

***
Автор: Kpacota0865
Стихотворение / Другое
Аннотация отсутствует
17:18 04.06.2021 | 4.85 / 5 (голосов: 7)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.