Каледонский Безумец

Роман / Мистика, Оккультизм, Фэнтези
Аннотация отсутствует
Теги: кельты Мерлин Артур Британия Ирландия

Цикл «КЕЛЬТИКА»  

Книга первая  

КАЛЕДОНСКИЙ БЕЗУМЕЦ  

Николай Костыркин  

 

 

Часть первая  

 

Безумие Кромма  

 

 

В годы оны Мерлин пестовал Артура  

И учил, как надо управлять,  

Но не думал, что любая дура  

Возжелает это описать,  

 

Мифов ни на гнутый грош не зная здешних,  

Раздувая глупость без затей.  

Мы же вместо мудрости древнейшей  

Куртуазность нюхаем теперь.  

 

Здесь и далее поэтические фрагменты за очевидными исключениями приписываются барду Нейрину, но это неточно…  

 

 

Я был собой, когда меня снова позвали в мир людей  

 

Забавный он…  

 

Вызвать меня в ночь Калан Май, в ночь Бельтайна и надеяться, что это пройдет просто так! Немыслимая самонадеянность… Тут все такие или через одного?  

 

… Мне пока не очень уютно в этом теле. Но… не привыкать. Язык, правда, какой-то мудрёный. Недаром появился много позже, чем я пережил своё последнее воплощение, а их у меня было не одно.  

 

Ничего, освоюсь. И с новым телом, и с новым языком, которым я расскажу вам свою историю. Он хотел рассказать её вместо меня. Долго готовился, если я верно просматриваю его жизнь. Даже вроде изучал какие-то манускрипты, правда, не на пергаменте и даже не на… как же это слово на латыни?.. Как назло, забыл! А, in folio! Да, вместо фолиантов тут есть ещё всякие малопонятные для меня приспособления. Нажимаешь, куда надо, и появляются буквы, проведёшь пальцем – текст исчезает и появляется новый; проведёшь пальцем обратно – прежний текст возвращается.  

 

Все эти премудрости мне ещё предстоит освоить. Как всегда, всё приходится делать самому…  

 

Я давно ждал этого. Ждал, когда меня призовут, и теперь, когда это случилось, я буду рассказывать вам историю своих жизней с помощью этих хитроумных устройств. И да поможет мне в этом пламя великого Бели, разжигающее наш ауэн сквозь века и тысячелетия!  

 

Уверен, что вы никак не можете понять, кто я. Нетрудно сказать.  

 

При первом рождении я получил римское имя Моридунон – Морская твердыня, которое в моей семье, где мы говорили на одном и том же языке, переделали в Мирддин.  

 

Меня называли Лалойкен – Неугомонный.  

 

Меня называли Сыном Кромешной Тьмы.  

 

Меня называли Безумцем из Каледонского леса.  

 

Я был Мидиром, сыном Дагды, величайшего из Детей Неба; владыкой Полых Холмов и тайных волшебных троп, что пролегают между ними.  

 

Не столь долго, но именовался я Эмрисом, Амброзием, дабы скрыть подальше от врагов истинного Аврелия Амброзия, лучшего владыки своего времени, и так и остался я его названным родичем.  

 

И только потом, много лет спустя после моей последней смерти, с лёгкой руки христианского жреца, коего накрыл истинно друидический ауэн легенды об Артосе-Медведе, я стал именоваться так, как было благозвучнее для новых почитателей наших сказаний, – Мерлином.  

 

Вот сколько у меня имён, и ни одно из них не менее важно, чем все другие.  

 

Вселившись в тело этого занятного соискателя нашего божественного ауэна, я хожу по улицам вашего города, всматриваюсь в лица людей, узнаю их помыслы, привычки, обыкновения и понимаю, что сегодня никто не постигает мудрость, склонившись над свитками или древними камнями, на которых начертан Огам. Общение с Легендой сегодня вам недоступно. Ваши слова сиюминутны, а намерения быстротечны, они легко сменяют друг друга. Поэтому я буду рассказывать вам о себе здесь – через эту непонятную коробочку, благодаря которой написанное одним могут во мгновение узреть девять раз по девять десятков и ещё столько же людей по всему миру – и даже это не предел. В живом теле всё вспоминается гораздо быстрее, чем в состоянии бесплотного духа, который изредка будоражат лишь пресные грёзы заурядных фантазёров. Настало время поведать обо всём самому. День за днём, одна история вслед за другой…  

 

Начну, пожалуй, с конца, который и был началом всего.  

 

Год моего и моей сестры-близнеца Гвенддид первого рождения – тот, который после долгих споров лжежрецы Йессу Гриста через много лет со дня моей последней смерти назовут пятьсот тридцать седьмым от рождения своего бога…  

 

Я был этим годом. Я был всем, к чему прикасался и о чем только мог помыслить. Я устремлял свой ауэн, своё вдохновение сквозь пространство и время и поэтому вижу всё, что происходило, будто бы было это мгновение назад.  

 

Итак, я был…  

 

…Я был тем годом, когда мы родились  

 

Именно в тот год почти день в день пал Круг Дракона. Фантазёры поздних лет называют их рыцарями Круглого стола. Да, Круг Дракона – это не «он». Это «они». Лучшие из лучших Острова, который ещё при моей жизни назовут в мою честь – Пределом Мирддина. Но о том позже.  

 

Круг Дракона распался вместе с гибелью Артура, Артоса-Медведя, погибшего вместе с Медротом, который тому приходился то ли племянником, то ли сыном. Кто их разберёт, если старший родич провозглашает младшего своим единственным преемником и принимается постепенно посвящать в тайны своего правления? Такой наследник – больше чем сын, даже если он не единокровник.  

 

… Но в той схватке погибли Артос и Медрот, и легенды о том прошли сквозь века и дошли до ваших дней. Правда, никто из вас так и не знает доподлинно, бились ли они на одной стороне или же против друг друга. И вы не поверите: мы, жившие тогда, тоже не знали правды.  

 

Говорили разное, потому что, едва завершилась та битва в долине реки Камлан, в краю, который саксы называли Сомерсет, Летний край, ибо невежественно полагали, что именно там живут их боги, по всему Придайну, от белых скал Океана до вересковых пустошей, некогда рассечённых Стеной Антонина, забродили босоногие перекати-поле. В надежде на обглодок с богатого стола они шастали от одного динаса к другому и даже наведывались в саксонские бурги, коих строилось тогда уже немало.  

 

И, вечеряя с хозяевами, роняли они байки со своих оголодавших уст. Говорили они мало, но часто. Вкушали пищи ещё больше. Глядели перед собой пустыми глазами, и голоса их скрипели, словно несмазанные петли амбарных дверей. Были эти странные гости похожи больше на призраков древнего Народа кожаных лодок, чьи потомки до сих пор живут в закатной и полуденной частях Зелёного острова Иверддон, и среди далёких полночных гор, и на равнинах Придайна – от их самоименования, придин, наш Остров и получил своё первое название; мы же давно зовем их круитни – размалёванными, а римляне переводили это слово на свой язык – пикты.  

 

… Жалкие лохмотья едва прикрывали их нагие тела. Никто не мог понять, сколько им лет, но речь их была ясна всем – в каждом краю говорили они на местном наречии словами, привычными для жителей тех мест. Даже с саксами они держали разговор по-саксонски, а с ватажниками, прибывшими с Зелёного острова, – на столь непривычном для нас наречии скоттов. И никто не мог заглянуть им в глаза – пропасть бездонная была в них, такая, что закладывало уши, а разум цепенел от ужаса.  

 

Говорили эти не то люди, не то призраки древних пиктских вождей об одном и том же, но каждый новый таинственный гость, от которого местная челядь шарахалась, как от мертвецкого дуновения из полых холмов, приносил новую, отличную от прежних историю.  

 

Одни повествовали, будто Артос и Медрот сперва схлестнулись из-за какой-то знатной властительницы, в которую влюбились оба. Другие рассказывали, что Артос и Медрот вместе со своими дружинами приняли неравный бой против саксов, совершавших дальнюю вылазку в долину реки Камлан. Были и те, кто клялся, что своими глазами (да-да, теми, в которые было страшно заглянуть! ) видели, как Большой Медведь, пронзённый копьем Медрота, нанёс ему сокрушительный удар мечом в непокрытую шлемом голову, и прославленный клинок рассёк несчастному череп, и мозги брызнули в разные стороны...  

 

Много дорог протоптали эти нежданные носители слухов и домыслов. И как были они везде, так и не стало их в один миг нигде. Пропали, сгинули. Ушли в холмы? Кем они были, так и не ясно. Ясно было одно: смерть Большого Медведя всколыхнула древние силы нашего Острова – недовершённое Артосом требовало продолжения.  

 

К тому времени, как я вернулся из Иверддона домой, минуло двадцать зим, и то поколение вождей, друидов и колдунов Йессу Гриста, которое знало амераудура Артоса и воителей Круга Дракона, почти иссякло в мире единожды рождённых. Одни сгинули в пылу междоусобиц, иные скончались естественным образом – благо для этого было достаточно просто переесть на пиру зимней порой. А те немногие, кто ещё был жив, молчали о том, что знали наверняка. Но даже их память и сведения не смогли бы напитать наследие Острова так, как сделали это разрозненные слухи и байки незваных гостей-призраков, будораживших воображение всех живших в ту пору, – от гордых верховных вождей, претендовавших на титул вледига, до распоследнего пленника-раба, чья жизнь начиналась и заканчивалась уборкой хлева.  

 

В этом средостении пересудов рождалось самое главное сказание нашего мира. Рождалось оно, как и положено новой жизни, почти год. Первый год моей жизни.  

 

И весь тот год моему рождению не могла нарадоваться моя бабка Керридвен, богиня мудрости и волшебства…  

 

 

Я был радостью богини Керридвен  

 

Больше всех нашему с Гвенддид рождению радовалась богиня Керридвен. Правда, была она в тот момент далеко от нас. Но потом, когда мы, наконец, познакомились, часто, глядя на меня, маленького, она загадочно повторяла: «Не зря, ой, не зря…».  

 

Потом она объяснила, что именно «не зря». Ну, как объяснила… Наверное, именно так и должно было звучать объяснение из уст Хранительницы тайных знаний:  

 

– Тёмные времена стали ещё темнее, и Тьма кромешная породила Беспокойство, которое разгонит саму тьму. Одного случайно кличут Твердыней Морской, другому специально это имя дано будет, и призовёт он Древних, и путь свой пройдёт от самых глубин времени-моря до исхода в вечный миф.  

 

– Ба, а можно как-нибудь попроще, а? – мне было где-то семь или восемь зим.  

 

– Нет, нельзя, – озорно откликнулась она, помешивая очередное гадостное варево в своём знаменитом Котле. – Я ведь богиня мудрости, колдовства и тайных знаний. Я должна говорить загадками. Статус обязывает.  

 

– Статус?  

 

– Очередное никому не нужное римское слово, которым сегодня одержимы человеческие существа. Из-за него, статуса, и убили Артоса-Медведя.  

 

– Из-за слова?!  

 

– Из-за слова. На вот, попробуй, что бабушка приготовила, – и она проворно зачерпнула варево своей любимой огромной костяной ложкой.  

 

– Фу-у-у! – скривился я, почуяв отвратительный запах прямо у себя под носом. – Не буду!  

 

– Всё равно за обедом съешь всю миску! И даже слушать ничего по этому поводу не хочу! Ты и так всего лишь на четверть бог.  

 

Керридвен была помешана на всякого рода волшебных блюдах и напитках, которыми постоянно пичкала отца, покуда он не вырос настолько, чтобы без последствий избегать её опеки. А когда родились мы с сестрой, то вся эта поистине божественная по мощи своей забота кубарем и всецело обрушилась на нас. Так древняя богиня стремилась оградить нас от чужого колдовства всех известных миров, а также от чар стремительно набиравших силу жрецов распятого за морем Йессу Гриста.  

 

Как Керридвен пеклась о нас, яростно и не терпя возражений, так же свободно и без замалчивания она в любой момент могла поднять любую из тем, которые всегда были табу в нашей семье. Одна из этих тем – моё, вернее, наше с сестрой «четвертьбожие».  

 

Почему об этом у нас все, кроме Керридвен, старались молчать? Сказать нетрудно. А запомнить ещё проще.  

 

Сына Керридвен, моего отца, зовут Морвран, Чёрный ворон. Бабка всегда поправляла: «Не чёрный, а великий». Но такой уж мы народ, что у нас всё, что чёрное, – обязательно великое. Или морское.  

 

Итак, об отце, о Морвране. Вот если бы у всех в мире были куски пергамента с их именами, то имя Морвран было бы только там. Потому что все, даже собственная мать, звали его Аваггду – Тьма Кромешная. Дело в том, что родился он, мягко говоря, ну совсем некрасивым, поэтому, стесняясь своего облика, чаще всего оборачивался, как бы так сказать, исчерна-тёмной пустотой. Он считал, что принимать более приятный облик, например, человекоподобный, ниже его достоинства. Иногда исключения ради он перекидывался, как и было дано ему от рождения вместе с именем, в огромного чёрного, как смоль, ворона, и тогда поистине был достоин всеобщего любования и восхищения изяществом формы и полета.  

 

Дома мы все, конечно же, к отцовскому изначальному облику давно привыкли, и он, становясь самим собой, особо не переживал о том, в какой наружности его лицезрят. Но за порог вместо Морврана выходил уже Аваггду.  

 

Керридвен никогда не говорила ему, кто его отец. Боялась, что найдёт и укокошит. За плохую наследственность – сама-то Керридвен в своём изначальном облике была без изъянов.  

 

А ещё Морвран боялся, что его будущим детям передастся его плохая наследственность. В моём случае так и вышло, и вот как было дело…  

 

Я был длинным домом вледига Коэля Хена  

 

В стародавние времена жил да был в полночном крае Острова Придайн, или, как его ещё называют, Острова Могущества, у самого предела, где начинаются земли народа круитни, могучий вледиг, и звали его Коэль. Или Коль. Было это, по человеческим меркам, так давно, что именовали этого Коэля не иначе как Хен – Старый. А в народных песнях, напрочь растерявших величие этой фигуры, он известен как старый дедушка Коль. Правда, был случай, когда он действительно едва не растерял своё величие. И вот как это произошло.  

 

Старый дедушка Коль, особенно когда уже действительно состарился, любил шумные пиры. По поводу и без оного. Да так, чтобы звуки пиров разносились из Эборакума до самых берегов как одного моря, так и другого. И чтобы обязательно было шумнее и веселее по меньшей мере на порядок, чем у всех вместе взятых вождей, перешедших под его руку. Чтобы со всего Старого севера привозили лучшее пиво и вино. Чтобы со всего Старого севера собирались у него лучшие барды, поющие лучшие песни. Чтобы всю ночь придворные музыканты его трубили в свои дудки и пилили свои струны, не смыкая очей.  

 

Но вот однажды старый дедушка Коль, видимо, выпил больше обычного, и что-то ему не понравилось в игре одного дудельщика. Он, распалённый пивом и вином, затопал ногами, замахал руками и велел страже выгнать из пиршественного зала всех своих музыкантов. Всех, кого он годами привечал у себя, годами собирал, – опять же, лучших! – со всего Старого севера. Годами поил, кормил, возил с собой под отборнейшей охраной в битвы и посольства и знал каждого по имени. Да не просто из пиршественного зала выгнал, а вообще из города. Так поётся в старинной песне, и на том она заканчивается. Но есть у неё и продолжение, и вот оно.  

 

Ушли несчастные музыканты в лес, в кромешную ночь, навстречу призракам и прочим лесным обитателям, которые, если не рады нежданному гостю, то по меньшей мере заморочат его до утра, хотя могут и в болото заманить, и на корягу острую животом напороть. Идут они, значит, где-то вдесятером и ещё пять, по узкому лесному тракту, и тут им навстречу одной полной луной освещаемая согбенная сухонькая старушенция – мухоморы собирает. Начала их расспрашивать, как они здесь очутились и что с ними вообще стряслось. Музыканты бабушке всё и рассказали. Ну, тогда Керридвен – а это была она – никому ещё бабушкой не приходилась, равно как и матерью. Всё было впереди, и всё начиналось именно там. Очень рассердилась Керридвен на Коэля Старого за его выходку и как была в старушечьем облике, так и заявилась под утро на пир в главный зал Эборакума. Что там было, любители благоречия вам никогда в полной мере не перескажут. Владыка всего Старого севера, поняв, кто стоит перед ним, тотчас протрезвел: ползал в ногах у хозяйки тайных знаний, заливался горькими слезами, вымаливая прощение. Уж очень не хотелось ему триста лет и ещё три раза по триста жить жабой или комаром. Во-первых, потому, что ни жаба, ни комар столько не живут, просто Керридвен любила громкие цифры, особенно когда устраивала кому-то разнос. А во-вторых, этим всё могло и не закончиться. Жабами могли стать все придворные старого Коэля, все его данники, а Старый север вообще рисковал содеяться сплошным болотом. Потому что, когда злилась Керридвен, даже заморский Митра и ещё имевший более-менее вменяемую личность Йессу Грист хоть и пользовались всецелым почитанием многотысячных римских легионов, но, что называется, жались по углам своих святилищ и попросту не вмешивались.  

 

В общем, к утру владыка Коэль вымолил себе прощение. Конечно же, не за просто так.  

 

– Запомни, вошь! – Керридвен в гневе, как вы уже смогли догадаться, не скупилась на слова. – Взамен своей ничтожной жизни ты отдашь мне другую – из рода своего, и дороже её никого среди твоего потомства не будет!  

 

Тот, разве что не обмочившись, часто закивал взъерошенной седой головой, и в глазах блеснуло долгожданное облегчение. «Какая мне печаль до этой жизни, если меня в ту пору уже не будет в живых? » – думал Коэль, когда Керридвен покинула пиршественный зал. Накаркал себе же самому – скоро его действительно не стало. Но прежде, в тот же день, с распростертыми объятьями принял обратно всех десятерых и ещё пятерых – но без одного – своих музыкантов, одарив их подарками и вдвое увеличив довольствие. Боялся, что снова чуть что – пожалуются богине.  

 

А того музыканта, который не вернулся обратно ко двору, Керридвен оставила у себя прислужником – помощники в волшебстве нужны всегда. Особенно те, на кого нисходит вдохновение и кого никто так и не надоумил идти учиться к друидам. Звали нового помощника Гвион Бах – Светлячок. Но о нём позже.  

 

А история, начало которой положила выходка старого дедушки Коля, только начиналась…  

 

Я был заветом дома Коэля Хена  

 

Немного прошло времени с той памятной ночи, как старый владыка Коэль скончался, и мудрая Керридвен Хранительница Котла даже решила проводить его до грани миров, за которой была иная жизнь.  

 

– Матушка-госпожа, – молвил Коэль, когда они расставались, – если мы не увидимся более, скажи: что же это, самое дорогое в моём роду, о чём никто ведать не будет, но что придётся отдать тебе?  

 

Думал он эту мысль потом очень часто и очень долго. Катал в голове, перекатывал. И думал он её совсем не так, как с самого начала, в ту зловещую ночь в пиршественном зале Эборакума.  

 

Но ничего не ответила ему Керридвен, просто улыбнулась и обняла на прощание как старого друга и пожелала доброй дороги. На том они расстались, и Коэля, переходившего в новую жизнь, всё меньше начинало волновать то, что стало отныне в его роду самым главным заветом. Потому что незадолго до своей смерти, явно почуяв её приближение, владыка Старого севера созвал всех своих старших сыновей и племянников и, нехотя напомнив о той позорной ночи, строго-настрого наказал родичам беречь пуще всего то самое, что каждый из них сочтёт для своей семьи и ближних наиболее дорогим.  

 

В глубине души Коэль Хен подозревал, что для каждого второго из них, если не для каждого первого, этой драгоценностью станет трон Старого севера. Как вы догадались, пошли междоусобицы. Предел Коэля делили, потом делили снова, отбирали друг у друга, кромсали на более мелкие наделы – одним словом, междоусобица процветала. Вот что бывает, когда несведущие массы неверно истолковывают слова единственного, кто ведает, да и то лишь наполовину, если не меньше. Вожди севера не любили римские слова, но одно из них уж точно всем им подходило в ту пору – политика. Старый север погрузился в политику, поэтому все друг друга обманывали, предавали, покоряли и нередко делали это чужими руками. На юге Придайна, где латинский образ жизни впитали тщательнее, лишь за голову хватались, наблюдая выкрутасы благородных вождей полночной стороны. Но римлян на Острове в ту пору стало заметно меньше, чем прежде – владыка Максен, которому Придайна вдруг оказалось мало, решил повторить путь одного из своих предшественников и увел легионы в Галлию. Там и сгинул вместе с ними. Поэтому целых сто лет потомкам Коэля ничто не мешало благополучно резать и жечь друг друга ради самого дорогого, что у них было, – власти. Даже Большой Медведь Артос на закате своего правления в какой-то момент махнул на них рукой, перестав посылать своих латных конников из Круга Дракона на усмирение очередного самопровозглашенного узурпатора, и принялся попросту взимать с каждого нового победителя дань людьми, лесом и скотом на укрепление полночных границ с пиктами.  

 

По прошествии сотни лет в пылу очередной цепи стычек никто из потомства Коэля не углядел, как расцвела одна из знатных девиц в доме Уриена Регедского, прямого отпрыска былого владыки Старого севера…  

 

 

Я был полётом Морврана  

 

Домом Уриена эту большую семью и её ближних стали именовать уже позже, к тому моменту, когда я вошёл во взрослую пору. Но владыка Уриен стал довольно знаменит к исходу своей жизни, поэтому весь этот род, как за несколько колен до него, так и не одну сотню лет после называли именно домом Уриена.  

 

Ну а пока Уриена ещё даже не думали зачинать, при дворе его отца родилась Ллейан. Вернее, потом её назвали Ллейан, Отшельница. Потому что ещё отроковицей была она нелюдима и мало кого привечала в ближнем своём кругу. А данное при рождении имя – придворный жрец Йессу Гриста друид-расстрига Блехерис даже совершил модный уже в ту пору обряд погружения в воду – очень скоро позабылось.  

 

Минуло 15 зим, и родители уж было отчаялись выдать Ллейан замуж – стольким она из-за своего несносного нрава уже успела отказать! – но тут произошло вот что…  

 

… Как-то раз Керридвен сказала Морврану:  

 

– Полетай, сынок, поохоться, развей хандру! А то ты после этой своей службы у человеческого вледига уже столько времени сам не свой, места себе не находишь. Да и мама хочет приготовить сегодня кое-что особенно волшебное.  

 

И продиктовала список всего, что нужно ей было для очередного отвратительного на вкус – да, терпеть их никогда не мог, будь они хоть трижды колдовские! – варева в Котле. Морвран на память никогда не жаловался. Обернулся гигантским вороном и был таков.  

 

Недалеко от дома он встретил на лесной поляне Герна. Рогатого Охотника.  

 

– Пойдём, маленький-большой ворон, поохотимся вместе, – предложил Рогатый, произнеся эти слова на своём древнем наречии, настолько древнем, что даже первые боги давно позабыли его. – Твоя мать, моя старая вечно юная знакомица, знать, послала тебя, как всегда, – туда, не знаю, куда, принести то, не знаю, что.  

 

– А что взамен? – спросил его Морвран, зная, что и Герн, и Керридвен, несмотря на почтенный даже для богов возраст, очень любили проделки, причём одни и те же.  

 

Рогатый с напускной ленцой усмехнулся:  

 

– Взамен – что произойдет от всегда не-твоего, станет на не-всегда моим.  

 

Выяснять, что он имеет в виду, смысла не было. Всё равно не сказал бы. Или сказал бы что-то ещё, вконец запутав молодого отпрыска богини волшебства и тайных знаний, которому оные знания пока были мало того что недоступны, так ещё и неинтересны вовсе.  

 

Морвран неопределённо взмахнул крылом, – потом, мол, разберёмся, – и припустили они вдвоём по всем мыслимым и немыслимым мирам, выслеживая причудливых созданий, в ужасе стремившихся врассыпную, едва завидев косматого кряжистого бога, чья голова увенчана оленьими рогами, и огромного чёрного ворона над ним, распахнувшего крылья на всё небо. Кое-кому убежать не удавалось, и маленький кожаный мешочек на шее у ворона, способный вместить в себя целую бездну, – дар богине Керридвен от Маленького Народа в благодарность за вечное заступничество – продолжал пополняться новой добычей.  

 

На обратном пути Морвран собирался набрать испрошенных матушкой кореньев. Но не сложилось…  

 

… Вышли Рогатый и Морвран тропою из-под холма в мире, где обитают люди. А именно – близ Морской Твердыни в Повисе, где у каких-то дальних родичей гостила Ллейан из дома Уриена.  

 

– Ну всё, дальше ты сам, а мне и того дальше, – сказал Рогатый Герн.  

 

– А как же то, что взамен? – спросил его честный и бесхитростный Морвран.  

 

– А, потом, – неопределенно повел рукой Охотник, словно передразнивая недавний взмах вороньего крыла своего спутника. – Уже всё давно началось. Вон кречет-птица, следуй за ним, но не пужай. Тёзка он сына твоего.  

 

– Какого сына? – удивился Морвран.  

 

– Который не дочь. Но дочь – тоже, – хмыкнул Герн и исчез в лесной чаще.  

 

И тут в небе действительно закружил-заклекотал кречет, птица, зорко смотрящая в прошлое и не менее ясно – в будущее. И тут и там называли кречета многими именами на давно забытых или ещё не появившихся языках – фалько, чучулигар, боздоган, мерлин…  

 

И примнилось гигантскому ворону, будто задразнил его кречет. И он, решив позабавиться перед неимоверно скучным полётом за травами, решил погонять бедную птицу, пока весь задор от охоты ещё не вышел.  

 

И кречет-сокол увлёк исполинского чёрного ворона к кромке залива, на котором стоял Моридунум, Морская Твердыня. Навстречу судьбе – и не только своей.  

 

 

Я был берегом реки, где встретились наши родители  

 

Огромная тень воронова крыла скользила по-над предрассветным Моридунумом, задевая огромный – шутка ли, второй по величине во всех бывших римских землях Придайна! – амфитеатр, ныне с заросшими скамьями, усеянный грядками овощей; форум, продолжавший исполнять строго одно из своих изначальных предназначений – место торговли; термы, переделанные под покои местной знати; деревянно-каменные городские жилища, сто раз перестроенные после очередного приступа ветхости и безрезультатных попыток повторить деяния зодчих прошлого; мелкие землянки бедноты, беспорядочно усеявшие кромку строгого полотна прямых улиц…  

 

Кречет уже давно куда-то подевался, и Морвран, всё равно довольный охотой и в кои-то веки развеявшийся, вовсе позабыл о дразнившем его пернатом собрате, почти безразлично провожая взглядом оставшийся позади Моридунумский холм, Брин Мирддин, где когда-то селились первые местные жители из числа племени деметов.  

 

Морвран уже бывал здесь когда-то. Давно. В прошлой жизни. О которой он не хотел вспоминать. Огромный ворон заложил полукруг и устремился к реке Тыви, к тому месту, где она, покидая место обитания людей, была довольно широка, чтобы, пока город не проснулся, минуя лодочную стоянку, принять свой нелицеприятный первоначальный облик и охладиться в прохладной воде.  

 

Не пришлось. Ибо там они и встретились.  

 

Ллейан сидела на берегу реки и смотрела вдаль. Когда небо над головой стало темнеть, она подняла голову и увидела Морврана. Нет, она не испугалась, хотя зрела нечто подобное впервые в жизни. Даже креститься не стала, как учил её священник Блехерис, сопровождавший воспитанницу в далекий Моридунум по строгому наказу Мейрхиона Худого, последнего вледига единого Регеда*. Чуял потомок Старого дедушки Коля, что дорожить надо самым… дорогим. Ибо если сыновей правителя могут убить в битве, то дочери в силах сохранить и укрепить вотчину путём брачного союза с другим правителем. Поэтому в поблёкший к той поре некогда роскошный Моридунум, по-нашему Каэр Мирддин, прибыла Ллейан тайно и жила под чужим именем, которым, впрочем, никто не интересовался, тем более что всё внимание отвлекал на себя бывший друид, а ныне жрец Йессу Гриста Блехерис, вместо проповедей рассказывавший всем и каждому о своём родном Иверддоне.  

 

Только вот пока Мейрхион Худой присматривал выгодную партию для сокрытой от посторонних глаз дочери, он, Мейрхион, возьми да и скончайся. И вот уже полтора года идти Ллейан и Блехерису было некуда.  

 

Но не об этом думала девушка в то утро, когда над ней проплыла тень гигантского ворона. А о чём она думала, сейчас уже неважно, ибо, увидав Морврана в его вороньем обличье, Ллейан совсем позабыла, о чём таком она размышляла за мгновение до.  

 

Морвран почувствовал на себе чей-то взгляд, глянул вниз, на покрытый дёрном крутой, но невысокий берег.  

 

– «Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой…», – пропела Ллейан вдруг и совсем неожиданно для себя. Необязательно, конечно, она пропела именно эти строки, однако нечто подобное в тот момент прозвучало.  

 

Морврана никогда не нужно было долго уговаривать, и именно там, на прохладном берегу реки Тыви, в лучах восходящего солнца у них всё и произошло…  

 

… – Кто?! – когда Блехерис переспросил во второй раз, то уже сорвался на сдавленный крик. Такой крик-полушёпот, когда боишься привлечь к себе внимание, но уже не можешь сдерживаться.  

 

– Чёрный ворон. Огромный чёрный ворон, – потупив глаза, ответила Ллейан. Бывшему друиду не нужно было ждать четвёртого месяца, чтобы через два дня, просохнув после очередной проповеди, понять-таки, что его подопечная понесла.  

 

– И… – это он тоже переспрашивал во второй раз, – что ты ему пропела?  

 

– «Ты добычи не добьёшься».  

 

– Ты пропела Морврану, сыну Керридвен, что он не добьётся добычи. Ты пропела это Аваггду, Кромешной Тьме, самому дикому воину Бреатана, тьфу, Придайна, тому, кто один в дружине Артоса-Медведя стоил целой дружины Артоса-Медведя! Ты, не поморщившись, принялась дразнить сына той, чьё имя и слово «колдовство» – синонимы!  

 

– Сино… что?  

 

– Неважно, – отмахнулся Блехерис, – сам недавно выучил… И ты после всего, что произошло, молчала два дня?! Да, я был пьяный, но клянусь зенками святого Павла, эта новость сделала бы меня трезвее хрустальных гротов Эмайн Аблах, – и он истово перекрестил сначала лоб, а потом всё своё тело целиком.  

 

– Ну, наставник, – Ллейан нервно заломила руки и заканючила, как маленькая, – ну я же не знала, что именно так всё произойдёт!  

 

На самом деле ей было всё равно, о чём она в тот момент знала или не знала. Ведь именно то, о чём она два дня назад ещё толком ничего не знала, ей очень сильно понравилось.  

 

– Что вы, женщины, вообще об этой жизни знаете!.. Лучше бы ты согрешила с тем учеником шаннаха в доме своего отца, – Блехерис легким шлепком прикрыл глаза рукой. – Ты хоть понимаешь, КОГО ты придразнила?! Не понимаешь… Зато я уже всё понял.  

 

Равно как и понял бывший друид, к кому теперь он должен идти и чем это для него может обернуться.  

 

____________________________  

*Родство Ллейан и Мейрхиона Худого – авторский вымысел.  

 

 

Я был злорадством Керридвен  

 

Не играй с богами в прятки,  

Те – везде, а ты – лишь тут.  

Как припустишь без оглядки,  

Так они тебя найдут.  

 

Не ищи к богам лазейку,  

Не клади узкоколейку,  

К ним дороги широки,  

А мельчать им не с руки.  

 

Боги, братец, не печатки,  

Их незыблемы порядки;  

Веришь, могут без затей  

Жизнь прогнать промеж ногтей?  

 

– Твою жизнь. Веришь? – хищно взглянула Керридвен на Блехериса.  

 

Тому не нужно было много блуждать по лесам. Он знал, что следует делать. Среди священных камней принёс он подношение, и богиня, только этого и ждавшая, нашла его сама. Нет, она могла навестить бывшего почитателя, друга, единомышленника в любой удобный для неё момент, хоть во сне. Но зачем женщине, даже богине, являться, покуда её не приглашают?  

 

Христианский священник тут же распластался ниц перед древней госпожой колдовства и мудрости.  

 

– Угу-угу, – отозвалась она. – Свежо предание, да верю через раз. Что, борода, проморгал девку-то? Ох, люблю я над такими, как ты, пошутить! А пришёл-то чего?  

 

– За помощью и милостью, госпожа.  

 

– За милостью – это не ко мне. За милостью – это, например, в Эвраук, на паперть вашей главной базилики.  

 

Блехерис удивленно приподнял голову.  

 

– Я тоже люблю новые слова, – Керридвен почему-то сочла нужным объясниться. – Внуки, кстати, для меня – тоже новое пока ещё слово. По крайней мере, новое в нынешнюю эпоху.  

 

– Внуки? – дерзнул забыться Блехерис и произнёс это вслух.  

 

– Будет двойня, – слова Керридвен, периодически (и Блехерис это знал) сверявшейся с Котлом, мало кто подвергал сомнению. Кто же всё-таки подвергал, потом вспоминал об этом с большой неохотой.  

 

– Вот что, Блез, – она назвала его, как и прежде, малым именем. Наверное, по привычке, – за то, что ты остался верен своей воспитаннице, я тебя пощажу. Хотя, видит Аннуин и вся его живность, я до сих пор борюсь с искушением проучить тебя на девять жизней вперёд. Да и девочку оставить не на кого: не приживётся она в моём доме, даже если я её полюблю как родную дочь. Слишком уж заморочили вы ей голову своим заморским Йессу. Морвран – бобыль и бирюк, ему никто, кроме себя, не нужен. А среди людей Придайна девочку оставлять нельзя.  

 

Блехерис это понимал. Если два дня назад Ллейан ещё не была никому помехой, то теперь она – будущая мать, возможно, мальчика, который сможет претендовать на трон Регеда, хоть уже и растасканного на лохмотья, но ещё способного зим через 16-17 сплотиться вокруг нового вледига, прямого потомка Коэля Старого. Убить детей в утробе сочтёт своим долгом не один соискатель венца. И тайна, пока ещё царящая вокруг их с Ллейан пребывания в Каэр Мирддине, как показывал долгий жизненный опыт Блехериса, уже стала лишь вопросом времени. Как говорится, кому надо, тот рано или поздно найдёт.  

 

– И вот поэтому, – Керридвен словно прочитала мысли священника, – давай-ка, бери мою невестку и отправляйся в свой Иверддон, в этот… новое название… сейчас… христианский храм дуба… напридумывали, мракобесы!.. а, Килдар.  

 

 

– В монастырь?!  

 

 

– В него, в него. В монастырь Килдар, – Керридвен закрепила в памяти оба слова. – К святой, – мельком усмехнулась, – Бригантии. К Бригитте. Там вы будете в безопасности. Корабля не ждите. Ступайте на рассвете вниз по реке пешком. У моря, на берегу, призови Манавидана, он уже предупрёжден. Манавидан проведёт вас через Аннуин к восходному берегу Иверддона.  

 

– Да, госпожа, – Блехерис снова склонился перед богиней.  

 

 

– И, Блез…  

 

 

– Госпожа?  

 

 

– Не пей много. Ты сам во всём виноват. А теперь хоть залейся – ничего не поможет. Ни-че-го.  

 

 

Я был памятью об острове морского бога  

 

В Придайне его звали Манавидан. В Эрине, в Иверддоне то есть, его звали Мананнан. Был он сыном Лира, бога моря. Вернее, был он сыном Моря, ибо кто такой Лир, если не Море! Хотя, как говорится, были варианты, но о них позже, и христианские монахи-сочинители здесь ни при чём.  

 

А на острове Фалга его называли Мон. И сам остров потом стали называть остров Мон. Но прежде его именем назвали другой остров, южнее, у самых западных берегов Придайна, и пролив, с Придайном соединяющий. Остров Манау и пролив Манау. Ибо там этого бога называли Манау.  

 

Раньше туда стекались друиды и с Придайна, и с Эрина, и даже с материка. Здесь мудрецы и колдуны сотен племён делились знаниями, учились, разрабатывали и принимали законы, которые оказывались в ходу как в Придайне, так и в Эрине, и на континенте, слагали песни и творили настоящее волшебство.  

 

Манавидан часто являлся средь друидов, подолгу слушал их, наблюдал, если считал нужным, давал советы, по истечении некоторого времени назначал нового управляющего островом из числа старейших его гостей-обитателей. И даже сам кое-чему у мужей многомудрых нет-нет, да и поучивался, ибо, в отличие от своего отца, прекрасно понимал, что морем мир не заканчивается.  

 

Манавидан любил свой остров и то, что он создал на нём, – уникальную рощу друидов, место, куда каждый из них, где бы он ни жил, мог в любой момент прибыть, а затем, отправившись домой, подолгу отсутствовать, но всегда оставаться частью земли Манау. Были и те, для кого остров и стал настоящим домом, кто, однажды побывав здесь, даже не думал куда-то уплывать. Разве что за новыми знаниями, кои некоторые черпали и в финикийском Карфагене, и в Массилии (откуда один из друидов притащил в Придайн и попутно заманил на пару лун на Манау знаменитого картографа Пифея), и в городе великого Александра в Египте, и на берегах ещё более дальнего Истра, где обитают поклонники воскресшего ученика Пифагора, некоего Замолксиса, и среди огнепоклонников в тех землях, до которых добирались самые выносливые и упорные в целях своих.  

 

В Придайне и Эрине, в землях галлов и иберов могли бушевать войны и эпидемии, засухи и морозы, но на острове Манау всегда царила спокойная, размеренная, преисполненная высокого духа и мощного волшебства жизнь. Это, конечно, не означало, что друиды разных земель не помогали друг другу сообща находить пути разрешения от напастей, постигавших их народы. Бывало даже, что, например, собратья из коннахтов Эрина отправлялись аж в Лугдун, чтобы остановить серьёзную распрю, пройдя между двумя враждующими армиями.  

 

Ни один властитель даже не думал покорить священную землю Манавидана, сына Лира, как не стремился, допустим, ходить по морю аки посуху или ставить лодку на твердь, чтобы странствовать на ней по трактам.  

 

Но настали иные времена…  

 

Я был концом Рощи острова Манау  

 

С завидной лёгкостью кружатся стаи птиц,  

Один виток, второй, но что же дальше?  

Какой певец готов пропеть без фальши,  

Когда сквозь горизонт не видно лиц?  

Но, коль их принесёт заветный бриз,  

И поднесут заплаканную чашу,  

Они не смогут больше вознестись.  

Они чужие впредь, они не наши.  

 

 

 

… Но настали иные времена. Через узкий неглубокий пролив Манау до острова Манау – кто вплавь, кто вброд, кто на суденышках – добрались римляне. Полководец Светоний, хозяйничавший в Придайне, жаждал уничтожить место, чья сила уже более ста зим защищала племена от окончательного покорения. Те, кто остался на Манау в ожидании нашествия, прекрасно понимали, кто такие римляне и какую участь они готовят друидам. Это знали и воины, добровольно прибывшие на остров, чтобы сформировать первую линию обороны Манау и пасть под ударами заморского железа.  

 

Это знал и Манавидан. Который не пришёл на помощь своему народу. Не смог прийти. Скованный заклятьем, он был не в силах вырваться за пределы Придайна. Ему, сыну Моря, пришлось годами топтать опостылевшую вконец сушу и ждать крайне призрачной возможности избавиться от чар.  

 

Что чувствовал могучий бог, лишённый своей силы и связанный заклятьем, о природе которого тогда не знал ровным счётом ничего? Что чувствовал он, зная, понимая, видя сквозь пространство, как лучшие из лучших святых людей гибнут под ударами мечей тех, кто пришел не владеть, а уничтожать?  

 

Добрая половина искуснейших друидов Придайна, мужчин и женщин, пала тогда. Изрубленные железом, затоптанные копытами лошадей, сожжённые прямо там, в священных рощах, где все деревья были в итоге вырублены и выкорчеваны.  

 

Срыты, засыпаны землёй и торфом каменные святилища. Осквернены посвящённые богам и духам источники. Сам священный огонь в главном месте силы потушен и более никогда не будет зажжён.  

 

Но не все друиды-обитатели Манау защищали остров. Прознав о намерениях Светония, старейшие из святых отцов, собравшись вместе, решили: остаться должны лишь те, кто не мыслит жизни своей без этой земли. Они примут смерть и уйдут в Аннуин как люди, исполнившие главный долг в своей жизни. Всем остальным друиды-старейшины предписывали покинуть остров и перебраться туда, где римской ноге, как узрели провидцы, ступить будет сложно. Одни отплыли в Эрин, другие – в полночную часть Придайна, третьи – на остров Мон посреди Чистого моря. Друидам с материка возвращаться было некуда, ибо римский кесарь Клавдий объявил их вне закона, и они остались навсегда среди собратьев.  

 

Это была тяжёлая, но преисполненная надежды жертва в той нескончаемой войне с могучим врагом, уже давно позарившимся на наши земли – в Придайне готовила восстание Боадицея, властительница иценов, и многие друиды сочли за честь принять на себя всю ненависть римлян, в то время как дружины славных вождей и собранное ополчение рушили мерзкие творения захватчиков, убивая и их самих, и предателей-земляков сотнями.  

 

Но жертва оказалась напрасной – Светоний поспел везде, и, оставшись без войска, Боадицея бросилась на меч.  

 

… Манавидану уже было всё равно, охвачен ли он чарами или нет. Когда их вроде бы по чистой случайности удалось снять, он не захотел возвращаться домой. У него теперь не было дома.  

 

Он сидел на кромке моря и прибрежного песка. Десятилетиями. Почти два века. Люди гибли племенами, рушились прежние города, на их месте возводились новые. Тело земли Придайна испещрили каменные тракты, на полночь возвели стену, затем ещё одну. А Манавидан сидел без движения, глядя в одну точку, и никто – ни из богов, ни из фоморов, ни из бессмертных предков народа Фир Болг – не смог услышать от него ни слова. И, не услышав, они уходили восвояси.  

 

Лишь Керридвен приходила к Манавидану каждый день. Жгла вокруг него костры, отпаивала отварами из своего Котла, разговаривала.  

 

– Давай-давай, солёный мой, приходи в себя. А то просидишь здесь не только все поражения римлян, но и явление двух заморских богов, которые, в отличие от римских, наш народ в покое не оставят.  

 

И она оказалась, как всегда, права. Если не по поводу Митры, то касательно Йессу Гриста – точно.  

 

За заботу и сочувствие Манавидан, которому, наконец, показалось, что и со сковавшей его болью он сможет дальше жить, считал себя до скончания веков обязанным Керридвен. Поэтому и не отказал в странной, на первый взгляд, просьбе. Провести через Аннуин двух христиан, старика и юную девицу.  

 

– Только одно условие – пока идём, никаких ваших крестных знамений. Сами понимаете, Аннуин – это вам не мир смертных. Съест за святотатство и не подавится. Вижу, вы поняли. Тогда идёмте.  

 

Я был знанием Мананнана о Риме  

 

Рим бежит спустя столетья  

Из Британии огромной,  

От гойделов и от саксов  

И от пиктов диких орд,  

 

От деметов и корнубов  

И от Севера седого,  

От сарматов-расселенцев,  

Чей далек стрелы полёт.  

 

Прочь бегут латифундисты,  

Эквиты и ветераны,  

Каждый день под новый парус  

Ветра западного ждут.  

 

В страхе перед прежним миром,  

В отвращении – к чужому,  

Но с надеждой в новом месте  

На века найти приют.  

 

Из пределов, где когда-то  

Гордо аквила сияла,  

Рим бежит, забыв, наверно, –  

Риму некуда бежать.  

 

Потому что плоть от плоти  

Рим с Британией давно уж,  

И теперь вдвоём решать им,  

Или жить, иль умирать.  

 

Потому что Рим британский,  

Он не в Риме появился,  

Он – в Британии рожденный,  

Не на склонах Апеннин.  

 

И навряд ли беглецов тех  

Кто-то ждёт на континенте –  

И в столь разных новых землях  

Их исход, увы, един.  

 

 

Идя сквозь Аннуин, они слышали мысли друг друга:  

 

– Говоришь, бывший друид?  

 

– Но я не говорил тебе об этом, господин.  

 

– Разве друиды бывают бывшими?  

 

– Наверное… Я-то есть.  

 

– Видать, пересидел я у моря, раз до сих пор не понял, как изменился мир. И знаешь, тогда, все эти неполные два человеческих века, даже он на меня не взглянул.  

 

– Кто?  

 

– Отец. Лир. Море. Забыл, что ли, бывший?  

 

– Я? Нет, я так… задумался. А почему?  

 

– Что «почему»?  

 

– Почему забыл?  

 

– Потому что – Море. Бескрайнее, безбрежное. И не замечающее мириады своих детей. Возможно, это меня и подстегнуло когда-то. Подстегнуло к тому, чтобы в итоге стать тем, кто я есть сейчас.  

 

– Ты велик, господин…  

 

– Вот этого не надо. Тем более что ты чтишь совсем другого, не нашего бога.  

 

– Да, и он велик.  

 

– Прекратить! Мне всё равно, что тебе ни разу не доводилось ходить со мной через Аннуин. Мне всё равно, кого и почему ты почитаешь. Я обещал Керридвен доставить вас в Эрин живыми и невредимыми. Поэтому не гневи Аннуин прославлением того, кто присваивает себе наш мир!  

 

– Прости, господин.  

 

Молчат, идут вереницей. Манавидан впереди, прокладывает тропу, Блехерис – сразу позади, не отстаёт, понимает, чем это чревато. Ллейан уцепилась за плечо наставника и пугливо озирается по сторонам. Грани Аннуина отзываются на её страх жутковатыми тенями, но сила Аннуина питает беременную волшебной двойней молодую женщину.  

 

– Ты, наверное, уверен, что, кроме Йессу Гриста, ни один бог не считает себя Единым? Как же ты ошибаешься! До него был Митра, которого я почти не знал. А прежде них обоих был Рим.  

 

– Рим? Но Рим – не бог.  

 

– Увы, но бог. Рим – самый настоящий бог, претендовавший на всеисчерпывающее единство. И неважно, склонялся ли ты перед ножом самого занюханного поварёнка в солдатском каэре или пел хвалебные песни очередному императору. Все это – суть поклонение Риму, признание его силы и власти, коей он своими девять раз тысячными армиями принудил тебя покориться, нужною рукою в нужное время надавив на твой самый главный страх. Рим создавался как бог. Верою в истинность его порядка, ценностей, образа бытия. Если править, то по-римски. Если владеть рабом, то по-римски. Если воевать – тоже по-римски: Рим воюет, остальные или помогают, или покоряются. Третьего не дано, как у них говорят. Третье – это обращение в небытие всего, что дорого тебе и твоему роду. Десятки императоров сменились за века, как я узнал. Они порою резали друг друга словно свиней, поднимали друг на друга свои легионы, даже отделяли себе от Рима огромные куски, но лишь на время. Бывало, что поступали вполне благостно – становились соправителями. Были алчные императоры, слабые императоры, трусливые, коварные, даже те, кто самой жизнью своею на все лады извращал естественную природу человеческого бытия. Но все они, сперва живые, а потом и мертвые, остаются частью Рима. Рим-государь вечен, меняются лишь лица, и неважно, насколько часто. И пусть пал этот Рим, на восходе вырос второй, а вслед за ним, возможно, будет и третий – всё равно это будет один и тот же Рим, которому подчинены и верно служат даже боги его народа, покуда он от них не откажется. Чем стал бы ваш христианский господь, не будь Рима? Покровителем закрытого сообщества фанатиков в знойной пустыне на краю мира? Он вырос и расцвёл буйным цветом на землях, скованных железною волею этого вселенского порядка. Йессу Грист вобрал в себя Рим, принял от Рима игровой мяч и теперь из прежних его богов вовсю творит кого-то наподобие фоморов, хоть это и окажется бесполезным по итогу.  

 

… Я видел Рим во всей его устрашающей, пагубной мощи. Он силён не только армией, политикой, торговлей, но ещё и коварством. Глазами четырёх своих поколений он смотрел на нас, на Придайн, готовя свой план к действию. Рим-Цезарь совершил пробный ход, проверил нас на прочность и отравил помыслы нескольких вледигов, позже предавших свой народ. «Пришёл, увидел, победил», – предвкушал гордый Рим-Цезарь. «Пришёл, увидел и ушёл», – в итоге, довольно усмехаясь, ответили ему мы устами человеческого бренина Касваллауна. Но рано радовались… Рим-Клавдий, аки огромный паук, впрыснул в нас яд, лишивший чувствительности к грядущей боли – выгодные условия торговли, потоки чудных товаров, бряцание красивыми побрякушками… Рим-Нерон же покромсал нас на куски, но мы этого даже не заметили.  

 

… Нас, Детей Неба и Детей Моря, Рим прежде не знал. Но он знал наших собратьев за морем. Знал он и друидов. И понимал, что за ними сила. Друиды были едины – их сплачивало искусство волшебства, исходящего из самой земли Придайна и Эрина. Если бы единственной трудностью была разобщённость племен, Придайн выстоял бы.  

 

… Но разобщены оказались мы, боги, в то время как боги Рима без самого Рима и шагу ступить не могли. Разобщённость наших богов я осознал слишком поздно. Когда я был связан заклятьем в Придайне, никто из них не пришёл на помощь друидам моего острова. Видимо, считали, что на место павших заступят другие. Если кто-то из них вообще задумывался над этим… Теперь вся сила святых отцов, весь их ауэн – в Аннуине, здесь, в том числе и вокруг нас. А в смертном мире многое оказалось позабытым навсегда. Ещё больше истончилась связь между смертными и нами, и чаще всего, покуда смертный не уходит в Аннуин, он слеп и глух. А по прибытии в Аннуин ему до следующего воплощения чаще всего становится совершенно безразлично, что происходит среди живых людей.  

 

– Почему же никто из богов не пришёл защитить остров Манау?  

 

– Одни немо и не без удовольствия мстили людям за то, что когда-то их предки загнали Детей Неба в холмы. Другим… другим было просто наплевать. Третьи удалились в свои сферы настолько далеко, что даже не знали о том, что происходит в смертном мире. Четвёртые не успели, потому что были вместе со мной в Придайне, борясь с Римом там. Так и не сумев прорваться на остров с суши Придайна, я излил всю свою ярость на незваный Рим. И не я один.  

 

– Тогда почему вы проиграли в Придайне?  

 

– Потому что нас было лишь несколько, а Рима – неимоверно много, и он был един. Вместе с величием своих богов, опытом и искусностью его полководцев, столетиями оттачиваемой слаженностью действий мириад воинов. Тот, кого там не было, даже представить себе не может, какая это мощь! Она смела всё колдовство на острове друидов – вплоть до последнего морока, который так и не привёл к тому, чтобы римские солдаты принялись резать друг друга. Римлянину не надо верить в богов и почитать героев. Не надо трепетать от одного имени императора или знать наизусть все знаки пророчеств. Римлянину, чтобы оставаться римлянином, нужно лишь одно – просто верить в Рим, сила которого отметает от своего последователя любые чары. Ты не поверишь, даже некоторых наших богов обуял смертельный страх, когда они осознали, с чем мы имели дело.  

 

– И ты?  

 

– Испугался? Да. Но мне было всё равно – я мстил за остров Манау. А теперь Рима здесь больше нет. Теперь многие люди Придайна и есть один из осколков Рима, переваренные им, изменённые до неузнаваемости. Уже давно не верящие в нас. Как ты: боятся, но не верят. А боятся больше по привычке. Шутка ли! Друиды становятся христианскими жрецами!  

 

Они пришли. Аннуин милостиво выпустил их без потерь. Каскады холодных, почти правильной формы камней и кинжальный, дробивший кожу лица и рук ветер сменили собою вязкие туманы бессмертного мира.  

 

Это был Эрин, который Блехерис видел впервые за минувшие двадцать зим.  

 

 

Я был словами друида, ставшего жрецом Йессу Гриста  

 

Слова...  

Слова тихо ложатся под ноги,  

Чтобы застыть единой тропою в студёной ночи.  

И снова Древние Боги ступают по этой тропе  

На званую трапезу в полночь.  

Я вспоминаю слова...  

Я вспоминаю слова, о которых ещё не слышал, которые буду потом говорить.  

В канун Альбана Весеннего.  

Страшно подумать:  

Кони врываются брызгом в сознание леса,  

И всадники ищут ещё не рождённую дичь.  

Хозяин лесов,  

Гвин с таинственно-мрачной улыбкой,  

Сын Небесного Бога,  

Ведёт полунощную армию призрачных душ  

Беззвучно,  

Как будто немеющий лист осеннего бука  

Упал и застыл на земле.... Слова.  

 

 

Блехерис молчал и думал. В какой-то момент он заговорил.  

 

– Господин мой Мананнан, – заговорил христианин на родном для него гойдельском наречии, – вот уж мы покинули Аннуин и оказались в Эрине. Земля, дважды давшая мне жизнь, жестока: она давит на память и заставляет говорить о том, что не хотелось бы даже вспоминать. Но твой рассказ заставляет меня надеяться – ты поймёшь меня после того, как я закончу. Потому – о, не гневайся! – повремени с отбытием и выслушай.  

 

Мананнан стоял неподвижно, глядел на волны, вдыхал резкий солёный влажный воздух. Блехерис продолжал:  

 

– Вот уж Ллейан более не страшно, и она прекратила цепляться за моё плечо, как было, пока мы шли сквозь Аннуин. Я смотрю на неё и вижу в ней отражение той, кого любил больше жизни своей. Она была в тех же годах, когда мы встретились впервые здесь, в землях лагенов.  

 

Мой народ – древнее всех людей, чьи потомки обитают днесь в Эрине и Придайне. Мы – Фир Болг, придины, круитни… пикты для римлян, те, на ком они споткнулись в полночной Альбе и укрылись за стеной. Нам были ведомы тайны курганов ещё прежде, чем Дети Неба и Дети Моря схлестнулись за право владеть Эрином, тогда ещё безымянной землей. Друиды из числа нашего племени всегда были лучшими из всех. Их призывы достигали даже недр земных, и сам Нуаду, ставший Ллуддом, замирал в размахе молота своего, чтобы внять нашим словам. Наше волшебство усмиряло дикую поступь морских кобылиц и ярость озёрных драконов. Да что я говорю! Ты и сам всё это прекрасно знаешь. Но – память… память. Память готова в любой момент взломать душу, и только гадкое трёхнедельное пойло всегда возвращало её на дно сущности моей.  

 

… Она была дочерью ард-рига Эрина. Точнее, дочерью туата-рига лагенской пятины Эрина. Точнее, дочерью одного из бесчисленных септ-ригов одного из туатов в лагенской пятине Эрина. Но для меня она была единственной бан-ри на всём белом свете…. И она поклонялась Йессу Гристу, как и вся её семья.  

 

Я знавал многих друидов, отрекавшихся от богов и принимавших христианское крещение водой ради лучшего положения при дворе, чей риг перешел в веру Христову. Ещё вчера они служили меж священных камней, а сегодня по их приказу эти камни валят наземь и ставят над руинами крест. Такие обычно наспех разучивают псалмы и с разбегу прыгают в рясу христианского священника. Апостол Патрикей, епископ Дафидд и многие другие хорошо знают своё дело, и мнится мне иногда, что нет лучше проводника силы Христовой, чем хитрость. Возможно, я тоже не избежал этого исхода.  

 

Ибо моя любимая не могла быть со мной без обручения по христианскому обряду. Чтобы не сойти с ума от такого выбора, я отбыл в Придайн. Поселился у кромки смертного мира, близ дома Керридвен. Молился ей, учился у неё. Придайн кипел и сотрясался от усобиц и нашествий саксов. Восходила звезда нового ард-рига – креп и мужал в своей истовой мощи Артуир мак Бреатан, Артос-Медведь. А Керридвен учила мою душу ведать. Но чем больше ведала моя душа, тем больше осознавал я, что место моё не здесь и новые знания и волшебство не приносят ничего, кроме понимания собственной никчемности.  

 

Я знал, что все те три года она, отвечая решительным отказом на просьбы о замужестве, ждёт меня за морем. Море дало мне дорогу, хотя на берегу перед отплытием разыгралась страшная буря – моя госпожа Керридвен не желала отпускать меня, зная, что будет потом. И последним моим волшебством стало то, что века назад сотворил великий Амаргин, друид сыновей Миля Иберийца:  

 

Я ветер в море,  

Я волна,  

На всех просторах  

Я вольна…  

 

Я стал морем, и море стало мной, и чары великой Керридвен пали. Сила, что помогла мне стать морем, – это сила моей любви к единственной женщине, быть с которой я жаждал всем сердцем. И вся эта сила покинула меня, едва мы сочетались узами супружества у христианского алтаря перед христианским жрецом.  

 

… Я умирал, господин мой Мананнан. Я умирал быстро. И умер бы совсем, если бы она не призвала Христа и не отдала свою жизнь вместо моей. Говорят, Христос иногда жалостлив и человеколюбив к тем, кто считает себя его рабами. Воистину никогда не знаешь, где найдёшь, а где утратишь!  

 

Хотел ли я уйти вслед за ней, ставя камень на её кургане и высекая на нем фэды Огама? Не передать словами, насколько сильно хотел! Но чего тогда стоила бы её жертва? Та жертва, которой научил её, а ныне и мой бог.  

 

… И вот уже много лет я живу за неё. Той жизнью, которой она, возможно, жила бы, будь она мужчиной. Поэтому я и стал христианским священником и полюбил Йессу Гриста, как заповедала любить его она. Я полюбил ту его жертву, о которой учит священная Библия, полюбил жертву, которую, повторяя нашего бога, принесла она, уподобившись ему. И моя жертва – обретя жизнь заново, прожить её, жертвуя и любя. Как умею, как научился. Через боль и одиночество.  

 

Лишь вдали от дома боль моя хоть ненамного притупляется, даёт дышать и мыслить. Поэтому всё это время я жил в Придайне, и место у трона Регеда стало мне пристанищем, а забота о дочери рига Мейрхиона, так похожей на мою любимую, – единственной отдушиной. Наверное, господин мой Мананнан, это и есть та неуловимая любовь, которой учат христиане, и она продолжает царить в моей жизни столь причудливым образом.  

 

– Что же это за любовь такая… без любви?  

 

– А вот какая есть…  

 

Блехерис помолчал. Потом спросил:  

 

– Ты выполнил обещание, данное Керридвен, – провёл нас сквозь Аннуин. Почему же ты не уходишь?  

 

– Я жду Бригитту: если Керридвен не слукавила, и если я верно услышал твои размышления в начале пути, то вы – слишком ценная кладь, чтобы бросать вас на полдороги.  

 

 

Я был беседой двух богов  

 

Здравствуй, молчаливая любовь,  

Я с тобой уж было попрощался,  

Ибо выбор мне теперь любой  

Может выпасть волею пространства.  

 

Я бы рад солгать – и говорить  

Ночи напролёт о чём-то странном,  

Только это лишь рубцы, не раны,  

И не вне, а глубоко внутри.  

 

Лето утекает сквозь листву,  

Солнце улеглось на даль морскую.  

И когда нас поминают всуе,  

Мы с тобой ни разу не тоскуем  

О былом виденье наяву.  

 

Дух жареной рыбы, шедший от костра, где сидели, вкушая пищу, Блехерис и Ллейан, резко прерывался на берегу, у подножия которого, опустив ноги в набегавшие волны, стояли Мананнан и Бригитта. Когда в сумерках они спустились по каменной гряде к влажной песчаной полоске, море поутихло и теперь не мешало их разговору под созревшими на потемневшем небе звездами.  

 

– Значит, вот она какая, невестка кумушки Кер, – сказал Бригитта.  

 

– Какая есть, – Мананнан вспомнил недавние слова Блехериса и усмехнулся сам себе.  

 

– Думаю, далеко не последняя из тех, на кого неожиданно налетает Морвран. А этот друид-расстрига должен пойти с ней?  

 

– Наверное, – пожал плечами Мананнан, – потому что, боюсь, она без него и шагу по Эрину не ступит. Он ей что-то вроде наставника, или как там у вас, христиан, оно называется.  

 

– Не ёрничай, – деланно насупилась Бригитта, – среди нас двоих, здесь стоящих, христиан уж точно нет.  

 

– Я бы поспорил. Ты же у них вроде как святая.  

 

– Ну, это… вынужденная мера. Да и вообще я уже лет как десять умерла.  

 

– Что, не выдержала этого новомодного безумия?  

 

– Дело в другом: сейчас люди дольше не живут. Да и умерла я настолько незаметно, что когда снова через какое-то время объявилась у себя в Килдаре, то одни уже забыли о моей смерти, другие, оказывается, и вовсе о ней не знали, а третьим было настолько всё равно, что я было вконец пожалела – можно было вообще не умирать, продолжая начатое дело без перерыва на мнимое небытие. Хорошо хоть священный дуб Килдара за эти пару зим не спилили, а то с них станется. Поубивала бы – и ничего, что христианская святая!  

 

– Ну и ушла бы от них совсем, раз и они такие… невнимательные.  

 

– А зачем, ты думаешь, я вообще всё это затеяла?  

 

– Без всякого понятия. Но раз уж свиделись, надеюсь на увлекательный рассказ.  

 

– Нетрудно поведать. Я, хоть и умерла, но вернулась во плоти. И люди меня видят. Воочию. Некоторые более сообразительные христиане, всё же сопоставив факты с обычными для них сроками жизни, объявили, что я вернулась из рая пасти их стадо дальше.  

 

– Стадо?  

 

– Очень уместный в данном случае оборот, благо и сами христиане не гнушаются всячески наполнять им свои ритуальные речи. Нормальные же люди смекнули, что к чему, и, видя их любимую…  

 

– И весьма скромную.  

 

– … богиню собственными глазами, как-то перестали воспринимать христианские проповеди, отойдя от ознакомления с новой верой. Между теми и другими начались было стычки, поэтому пришлось срочно вмешаться и каждой из сторон объяснить то, что ей нужно было услышать. Так что я теперь поистине живее всех живых, и меня питают вера и преданность как наших людей, так и христиан. Чтобы совсем уж перенаправить на себя местных почитателей заморского бога, оградившись при этом от него самого, пришлось даже свой крест придумать. Теперь здешние христиане молятся исключительно перед ним, благо чтобы сплести его из тростника или тонких прутиков, больших умений и времени не надо. Даже влюблённые – ну, ты знаешь, в Эрине что ни вера, то любовь – теперь дарят друг другу крест святой Бригитты. Старый лис Патрикей в своём раю, небось, все облака истоптал от злости. Теперь будет знать, как связываться с богиней полководцев…  

 

– А также ворожбы, мудрости, врачевания, поэзии, кузнечного ремесла и рожениц. Бригитта, ты несравненна! И всё-таки зачем тебе это?  

 

– Не мне. Нам.  

 

– Нам?  

 

– Ты не понял, глупый. Нам – Эрину. Ибо Бреатан, я убеждена, уже не спасти. Артуир пытался. У него не вышло. Ибо Артуир, хоть и великий ард-риг, но всё же человек, а не бог. А мы, дети Неба и другие древние, уже давно слоняемся по Придайну как бесправные неприкаянные странники. Нет, Бреатан уже не спасти…  

 

– Потому что Йессу Грист забрал у тебя твоих бригантов?  

 

– И поэтому тоже. Но не только. Если Эрин знаменит внутренними потрясениями, то Бреатан гремит на весь мир потрясениями внешними, и так будет ещё очень долго. Эрин должен быть сохранён, чтобы не пасть жертвой неравной борьбы с новыми хозяевами Бреатана, которые рано или поздно обязательно придут сюда.  

 

– Бриг, христиан становится всё больше, и твоя маленькая месть Йессу Гристу и его плешивому бздуну Патрикею ничего не изменит.  

 

– Староверный или христианский, но Эрин должен остаться самим собой.  

 

– И как ты рассчитываешь этого добиться?  

 

– Лебор*.  

 

– Что?  

 

– Либра, библис. Как их там ещё называют христиане? Знаки силы, начертанные на телячьей шкуре. На самом деле у них это уже далеко не знаки силы в том виде, как мы привыкли воспринимать. Но, сложенные в слова, они дают силу тем, кто действует именем Йессу Гриста. И скоро они дадут эту силу и нам.  

 

– Говорят, когда Рим убил Остров друидов, лысый учёный муж начертал об этом знаки своей скелы**. Скела была сложена во всех подробностях – как резали, как жгли… Стал ли учёный муж умнее после того, как начертал скелу? Стали ли люди Рима умнее от того, что прочитали эту начертанную речь? Не слова рождают мудрость, но мудрость рождает нужные слова.  

 

– Сойди с воображаемого гребня волны, Ман, а то ты уже начал вещать, словно какой-то римский брехун. Давай говорить о сути и без лишних красивостей. Эрин не выстоит перед христианством. А значит, христиане сделают всё, чтобы уже дети и внуки нынешних новообращённых позабыли о нас, утратили память своей земли, свою память. Свою, нашу с ними общую силу, которую затем утратим в этом случае и мы. Поэтому память надо сохранить. Совсем скоро книги с занесёнными в них скелами о христианском боге и его святых станут в Эрине обычным явлением. Их будут читать, запоминать и переписывать. На них будут равняться и беречь, как Балор берёг свой единственный глаз. Поэтому у себя в Килдаре я основала – новое для тебя слово – скрипторий, где с десяток писцов заносят в книги, пусть пока и на латыни, скелы о Детях Неба, Детях Моря и многих других. Меня, свою святую, монахи-писцы ослушаться не могут и, чтобы подолгу не забивать себе голову, считают сие действо неким божественным замыслом. Например, искусным подходом к прославлению их бога, чей верный раб Патрикей где-нибудь в конце книги изгоняет из Эрина змей, коих здесь, как ты знаешь, отродясь не водилось. Зачем что-либо объяснять людям, когда они сами себе всё объяснят – и для чего чертить знаками силы наши скелы, и зачем нужен крест святой Бригитты, и, поверь, многое другое.  

 

– Умно, Бриг, действительно умно.  

 

– Причём мои писцы дали клятву, – довольно усмехнулась Бригитта, – свято хранить тайну нашего скриптория. Думаю, до поры об этом действительно никто не должен знать. Разве что монахи из моей обители в Альбе, которую я там недавно основала. Решила не мудрствовать и окрестила её просто – христианский храм Бригитты. Звучно, правда?  

 

– Не то слово, – хохотнул Мананнан. – И там тоже будет этот… скрипторий?  

 

– Круитни Альбы – те ещё балагуры. За ними нужен глаз да глаз, и всё новое там следует тщательно выверять, а то и убить могут. Поэтому мне приходится присутствовать одновременно и там, и здесь. Наверное, нужно заканчивать с этим раздвоением – быть христианской святой более чем в одном месте уж очень муторно – и просто ездить самой к себе в гости.  

 

– Где же ты была со своими идеями, когда Рим пришел на Остров друидов, Бриг?  

 

Бригитта вмиг помрачнела вслед за Мананнаном.  

 

– Я держала оборону вместе со своими бригантами. В одиночку, без других богов. Я умирала с каждым убитым воином или воительницей. С каждым брошенным в огонь младенцем. С каждым зарезанным в пылу грабежей стариком. Я столько раз умирала, Ман! И не могла умереть окончательно. Наверное, именно поэтому мне так легко удалось воскреснуть сейчас… Единый Рим поверг нас на колени, и мы долго, очень долго на них стояли вместе с доброй половиной Бреатана. Я превратилась в тень самой себя и даже женщин на сносях не могла благословлять на удачные роды. Дети стали появляться на свет мертвыми. Много, очень много мертвых детей! Бриганты пали духом и надолго отвернулись от меня, не сумевшей их защитить. Обессиленный народ и их обессиленная госпожа, мы долго были врозь. Но потом мы нашли в себе силы, чтобы воспрянуть и начать долгую, тяжелую борьбу. Это было время повсеместных восстаний и набегов на римские каэры. Но Эвраук, Эборакум, этот монстр из тесаного камня посреди прореженного тисового леса, соблазнявший многих моих людей своими бешеными нравами, оставался невредим. Ибо там сидел Бык. Так мы называли местное римское войско из-за его символа. Римляне же называли это войско Девятым испанским легионом. Мы долго готовили похищение этого Быка из Эборакума. Плели интриги, провоцировали дальние гарнизоны. На помощь пришли круинти, Фир Болг с полночной стороны. Их привёл Кернуннос. Рогатый Охотник нашел способ отомстить Риму за вырубленные во множестве леса Придайна. Вместе они заманили Быка в ловушку. Уйдя на полночь, назад Девятый легион не вернулся. Бриганты, мои бриганты ликовали, но ликовали очень тихо – Рим был в зените своей силы и власти. Наши вожди внешне принимали условия Империи, но навсегда поклялись не забывать, кто они есть, и во что бы то ни стало сохранить за собой свою землю. И когда Рим стал терять былую мощь, иссякать прямо на глазах, Эборакум доверили молодому дуксу, благородному сыну Империи – потомственному вледигу бригантов Коэлю, Коэлю Старому, который возродил Старый север. Девочка из его рода сейчас уплетает третий кусок рыбы у костра. Ей нужны силы, чтобы выносить двойню. Много сил. Пусть набирается. Мы уйдем в Килдар с зарей… И я буду следить за тем, чтобы через девять месяцев Ллейан благополучно разродилась двумя маленькими бригантиками, коих доверила мне их бабка Керридвен. Вот такие, Ман, уроки времени.  

 

– Только не выучили ни мы, ни люди самый главный, жестокий урок, который преподал нам единый Рим. Старый север превратил себя в клоаку междоусобиц, кои так и не смог окончательно пресечь даже хвалёный Артуир.  

 

– Что ж, в чём-то ты и прав. Но подумай, чьей воле мы подчинялись бы, стань мы такими же, как единый Рим? Испытавшие бессилие от нескончаемых потерь, мы тем не менее выжили и остались самими собой. И теперь в помощь нам могут прийти другие. Такие, как эти двое, коих родит Ллейан. Наконец-то я снова приму роды у матери божественных детей! Ты понимаешь, какое это счастье, Ман?  

 

– Наверное, не очень, – отшутился тот, – ведь я ни у кого никогда не принимал роды.  

 

_____________________________  

*ирл. – книга  

** ирл. – сказание, песня  

 

 

Я был днём нашего рождения  

 

Через девять лун Ллейан родила нас.  

 

Если вы ещё не забыли, я веду сие повествование, обращая свой ауэн в прошлое, то прошлое, которое пребывает за пределами моей жизни. Я, Мерлин Амброзий. Или Аврелий. Что, впрочем, пока неважно, ибо это дело будущего, куда вскоре после своего рождения я также научился обращать свой ауэн.  

 

Итак, сперва на свет появился я. И сразу следом – симпатичное недоразумение женского пола, которое, по странному стечению обстоятельств, в нынешней жизни стало моей сестрой-близнецом. Она буквально вынырнула из материнской утробы, ухватив меня за пятку, – уж не знаю, кто и где нашептал ей в прошлом воплощении, что так можно было…  

 

Когда из наших ноздрей и ртов была извлечена слизь и мы тут же принялись истошно орать, перекрывая друг друга, а пуповины наши уже перевязали и перерезали, одна из помощниц Бригитты всё-таки не выдержала и грохнулась в обморок.  

 

– Эка невидаль, – равнодушно заметила Бригитта, ожидая отторжения последней плоти, – неужели никто никогда здесь не видел волосатого человеческого младенца? Или вы, подружки, в человеческом облике пересидели уж, а? Воды этой обморочной! И сходите кто-нибудь за Блехерисом, пока я тут заканчиваю.  

 

– За священником? – удивилась одна из помощниц. Их у Бригитты было три, все – из младших Детей Неба. Или, как было модно тогда говорить, из сидов.  

 

– Да, за священником. И поторопись! Но поторопись так, чтобы наши монахи не видели крыльев на твоей спине, как в прошлый раз. Иначе точно в бабочку обращу. Или в курицу. Хотя нет, – рассуждала она теперь уже сама с собой, пока руки были заняты сперва роженицей, а затем нами, – в курицу ещё надо заслужить: кормят на убой, и жизнь короткая, а вдруг потом снова сидой станешь и урок не усвоишь? Нет, всё-таки лучше в бабочку – там хотя бы самой пищу искать придётся, без посторонней помощи. И то труд.  

 

Когда мы с сестрой родились, то хоть в мир и выплеснулось немало силы, однако не гремел гром, не сверкали молнии, и дождь не тяжелил соломенно-торфяную крышу кельи. Стоял вполне погожий день, и до какого-либо из Праздников Силы было ещё далеко. Что же до погоды, то, видимо, Бригитта решила не привлекать излишнего внимания живущих окрест. Заодно не хотела травмировать ни нашу мать, ни других обитателей монастыря светозвуковым сопровождением. Особенно впечатлительными в Килдаре были, что забавно, не люди, а как раз три сиды-помощницы богини-аббатисы. Двух из них Бригитта звала римскими словами, которые когда-то запомнила. Одну – Флорой, за изнеженность. Другую – Фауной, за неотёсанность. На третью римских слов не хватило, и за смешливый нрав Бригитта кликала её Весёлой Погодой.  

 

Когда меня с сестрой поочередно запеленали, богиня по-особенному взглянула на нас, и мы тут же засопели, принявшись смотреть первые в нашей нынешней жизни сны. Спала и Ллейан, измученная далеко не легкими родами, – всё-таки она, юная и хрупкая, носила под сердцем даже не одного, а сразу двоих волшебных детей. Да и зреть меня в том виде, в котором я появился на свет, матери было совершенно необязательно.  

 

В это время Фауна привела в чувство Флору, увесисто отшлепав её ладонями по щекам, а Весёлая Погода уже отогнула полог завесы, ведшей внутрь кельи, пропуская вперёд запыхавшегося Блехериса.  

 

– А вот и крёстный пожаловал, – отозвалась Бригитта на явление мужчины в женско-детское общество. – Вот что, приятель, нужна твоя помощь.  

 

Она поднесла священнику меня и раскрыла пелёнки. Блехерис, увидев ребёнка, покрытого густой мягкой почти кабаньей подпушью, отшатнулся и пару раз перекрестился.  

 

– А ещё бывший друид! – усмехнулась Бригитта.  

 

– Прости, госпожа, но я впервые вижу нечто подобное.  

 

– Неудивительно. В Эрине ещё до Палладия и Патрикея к богам стали относиться пренебрежительно, не в пример былым временам. Посему и не видели вы уже давно нормальных чудес! Итак, к делу. Чтобы ты понимал, он везде такой… пушистый. В этом виде мальчугану две дороги – либо в лес на веки вечные, путников стращать, либо к фоморам. И то, и другое – никак не выход. Поэтому выручай.  

 

Блехерис с содроганием снова взглянул на меня, потом с немым вопросом в глазах посмотрел на Бригитту.  

 

– Что тебе тут неясно? – богиня уже начала немного раздражаться. – Окрести его по-христиански. Правда, мы в ритуале кое-что поменяем. Во избежание, так сказать… Лохань с чистой водой, быстро! – велела она помощницам, и одна из них ринулась выполнять поручение.  

 

– Ммм, госпожа, – Блехерис всё ещё пребывал в полной растерянности, – ты хочешь, чтобы я окрестил этого младенца в веру Христову?  

 

– А что тут такого? – Бригитта прекрасно понимала причину замешательства священника, и её это, без сомнения, забавляло. – Тут недавно был у нас монах из Египта, учил новому отшельническому уставу, возмущался, что женщина – аббат в монастыре, ну и так далее. Чуть не прокляла его в сердцах. И монах этот рассказывал, что их римский восточный кесарь Юстиниан повелел отныне крестить всех детей во младенчестве, не дожидаясь, как прежде, вхождения во взрослый возраст. Почему тогда нам нельзя так же?  

 

– Но это – внук Керридвен!  

 

– Да ну? Христианин страшится мести наших сил? Ваш господь же всемогущ и от всего убережёт – вон, змей Адданк в своё время Патрикея не тронул. Тот ему Христом зубы заговорил и невредим остался. Так вот, Адданк до сих пор приплывает к восходному берегу каждые семь дней, ждёт, чтобы Патрикей явился снова, как и обещал, – сожрать, наконец, хочет. Я – ему: «Адданк, гад ты водный и тупой! Патрикей давно почил в своём бозе, не трать зря время! ». А он мне, знаешь, что ответил: «Да мне до дна морского! У меня в запасе вечность, я ещё поприплываю пару веков – вдруг Патрикей вас всех обманул, как меня, и ещё жив? ». Ладно, не переживай насчёт ребёнка. Керридвен мне полностью доверяет. Так как ты был друидом, объясню, в чём на самом деле весь вопрос. Щерстянистость мальчонки – наследственность его отца Морврана. А ты сам, небось, знаешь, что в своём истинном облике Морвран страшен даже днём. Сей необычный вид ребёнка – часть нашей общей древней силы. Изгнать её самостоятельно я не в состоянии, потому что не могу пойти против своего же естества. Даже как христианская святая не могу это сделать, ибо Христу не присягала, крещения не принимала и вообще всё, что про меня говорят монахи, это сказки. Никто другой из древних снять эту замечательную щетинку тоже не сможет. А с чарами мучиться мальчику всю жизнь, как его отцу. Наводить постоянно, потом снимать – это, сам понимаешь, не выход, раз можно найти другой. И так как шерсть в этом случае – излишек силы, то христианское крещение, если я права, как раз этот излишек и изгонит. Теперь понятно?  

 

– Да, госпожа, но только как мне сделать так, чтобы Дух Божий не вошёл в мальчика во время обряда крещения?  

 

– Не переживай, я-то здесь.  

 

И Блехерис стал готовиться к обряду.  

 

Между тем в келью принесли наполненную водой деревянную лохань. Бригитта взяла её обеими руками и склонилась над прозрачной гладью. Вода пошла рябью, а сама лохань стала расти и менять форму, пока медный Котёл не стукнул внешней стороной дна об пол и не покрылся рельефными изображениями богов. Кажется, это были Дагда, Кернуннос, Огма и кто-то ещё.  

 

– Ну, здравствуй, Котёл, – улыбнулась Бригитта. – Давно я не касалась тебя, давно не обращалась за помощью. Спасибо, кумушка-хранительница, что дала подержать сокровище.  

 

И за морем улыбнулась в ответ Керридвен, так же обхватившая Котёл обеими руками.  

 

– Начинай, Блез, – произнесли обе богини. – Котёл не даст ребенка в обиду.  

 

Блехерис прочитал молитву, взял меня, полусонного, на руки.  

 

– Дитя, отрекаешься ли ты от сатаны?.. Эм, госпожа, а как же он мне ответит, если он едва родился?  

 

Бригитта на мгновение задумалась.  

 

– Ну, ты же его крёстный, вот и отвечай за него.  

 

– А, ну да… Отрекаюсь! Так, сейчас… Принимаешь ли ты, о дитя, Господа нашего Йессу Гриста как Бога своего единственного?.. А, снова я говорю?.. Принимаю!  

 

Блехерис трижды опустил меня в воду Котла со словами:  

 

– Крещу тебя в веру Христову во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святого Духа, аминь!  

 

Но в третий раз Бригитта соединила под водой свои ладони с ладонями священника и, когда тот отнял руки, извлекла меня обратно, уже гладкого, блестящего от влаги и без единой шерстинки.  

 

– Чужим в воду погружён, своим из воды извлечён. Ни слова не проронил, никуда не уходил. Свершилось задуманное, не допущено надуманное. Какой ты был, такой и стал, чужой бог тебя не достал, – произнесла древняя богиня, глядя на меня. – Спасибо тебе, Блехерис, теперь ступай. Ты всё сделал правильно, и мы с Керридвен благодарим тебя.  

 

Бригитта снова запеленала меня. Медный Котёл снова стал деревянной лоханью. Флора снова грохнулась в обморок.  

 

Блехерис тихо сказал:  

 

– Госпожа, я только что совершил святотатство в глазах Бога моего.  

 

– Зато помог волшебному ребёнку. А насчёт греха не волнуйся, – она уложила меня рядом с матерью и сестрой, снова повернулась к священнику и подняла подол своего усеянного пятнами крови передника. – Давай, становись на колени. Пока эти законники с материка не стали приплывать сюда табунами и качать местным христианам свои права, я, женщина, вас, мужчин, ещё поисповедую.  

 

Блехерис, робея, приблизился и встал перед Бригиттой на колени. Та накрыла его передником и начала:  

 

– Значит так, я, Бригитта, дочь Даг… тьфу ты, пропасть ан-дубно! (сиды-помощницы сдавленно захихикали) Я, святая Бригитта, – а что, разве не могу и я тоже сама себя так называть?! – исповедую твои, Блехерис, грехи вольные и невольные… Ну, говори, в чём ты там согрешил! Или мне за тебя всё придумывать?!  

 

– Ну, я, это… в общем, сотворил святотатство противоестественное, смешав обряд святого крещения с мерзкой бесовщиной…  

 

– Ты, там, внизу, ври да не завирайся. С бесовщиной, тоже мне! Ладно… Отпускаю тебе, Блехерис, раб Христов, этот грех твой невольный… Так, мне это надоело. Два раза «Pater», три раза «Ave», и прощено тебе будет, аминь! Всё, ступай, а то сейчас к нашей спящей красавице пожалует её прекрасный…  

 

Морвран действительно принял более-менее подходящий для случая облик, иначе Флора грохнулась бы обморок и в третий раз. Он даже не стал с разбегу в клубах пыли геройски приземляться посреди монастырского двора. Перекинулся из ворона в человека в близлежащей дубраве и, минуя ворота, спокойно вошёл в монастырь и заглянул в келью.  

 

– Заходи, мы как раз закончили, – махнула рукой Бригитта.  

 

Морвран подошёл к лежавшей на соломенном ложе Ллейан. Она проснулась, увидела его и по-детски душевно улыбнулась. Потом потянулась за нами, и Бригитта передала мою сестру матери, а меня отцу:  

 

– Ну что, дети мои, как называть будем?  

 

С именем сестры проблем не возникло. Гвенддид и Гвенддид. Мама назвала, отец неопределённо кивнул и полностью переключился на меня. Молчал. Но не мрачно, как обычно, а даже с некоторой долей нежности в глазах.  

 

Ллейан было начала:  

 

– Пусть будет он Анн…  

 

– Нет, – оборвал её Морвран. – Никакой он не подкидыш. У него есть мать и отец. И он не будет расти в человеческой семье.  

 

– Но я…  

 

– А что, – миротворчески вступила Бригитта, – неплохо звучит: Анн ап Морвран (они говорили на языке Придайна). Ну, или Анн ап Ллейан.  

 

В это время я стал ёрзать под пеленками, наверное, почувствовав, что эти трое пока ещё малознакомых взрослых говорят обо мне.  

 

– Какой подвижный малыш, – отозвалась на это Бригитта. Ну, прямо Лалойкен! И для имени подойдет!  

 

Морвран умоляюще посмотрел на Бригитту, и та замолчала, давая возможность родителям решить самим. Но слово было произнесено, и имя дано. Второе уж по счёту.  

 

– Может, Моридунон? – спросила Ллейан Морврана. – Морская Твердыня. Там мы с тобой встретились.  

 

– Хм, можно. Но на наш манер. Мирддин.  

 

Так и стал я трижды наречённым.  

 

 

Я был памятью о нашем детстве  

 

Воспоминания детства обрывочны, но ярки.  

 

Нам с Гвенддид исполнилось уж две зимы. Мы, грязные и довольные, играем в земле близ огромного дуба. С противоположной его стороны – деревянный христианский храм, где кто-то из монахов распевается. Мама неподалеку прядёт пряжу из шерсти только что остриженных овец. Когда есть работа, она молчит. Когда нет работы, она скучает. Отец давно не прилетал. Он вообще редко прилетает.  

 

Ближе к нам Бригитта вполголоса беседует с Блехерисом.  

 

– Христианский или староверный, да хоть безбожный, но Эрин должен оставаться самим собой, – говорит Бригитта. – Будь он под одним правителем, под множеством правителей или даже, как у далёких уже римлян когда-то… как же оно? А, республикой.  

 

– Република Эрин, – задумчиво произнес я. Блехерис опасливо вздрогнул. Ллейан оторвалась от работы и почти удивлённо посмотрела в нашу сторону.  

 

– Нет, – отозвалась Бригитта, – это ещё не пророчество. Просто малыш учится говорить и очень внимательно нас слушает. А это порой ценнее умения прорицать.  

 

Я, довольный вниманием к себе, заулыбался во все свои молочные. Гвенддид, наоборот, недовольная тем, что внимание взрослых приковано лишь ко мне одному, запустила в меня игрушечной лопаткой. Выбила один зуб. Я заплакал. Теперь сестра могла быть довольна – в центре внимания оказались мы оба.  

 

 

Я был суматохой в монастыре Килдар  

 

Нам с Гвенддид миновало где-то зимы четыре, может, на пару лун больше.  

 

Гвенддид сидит у нашей кельи и с глубоким сожалением провожает наши и мамины вещи, уносимые монахами прочь, в противоположный предел монастыря. Из кельи доносится властный голос Бригитты, отдающей распоряжения.  

 

– Что случилось? – спрашиваю я.  

 

– Перестройка, – Гвенддид берёт гребень и начинает задумчиво расчёсывать свои длинные пшеничного цвета волосы.  

 

– Перестройка? – мне это слово сразу не нравится. Гадостью какой-то отдаёт.  

 

– Чужие люди пришли. Помнишь?  

 

– Да. Хотят здесь жить. Ну, не здесь – там, – я показываю в сторону ограды монастыря.  

 

– Угу. Тётя Бриг рада. А от этих людей пришли те, что хотят жить тут, – сестра ткнула пальчик в землю.  

 

– Да?!  

 

– Да. И тётя Бриг рада ещё больше. Она сказала, что теперь здесь будет одна часть для тётей, а другая – для дядей. Потому мы с тобой и с мамой переходим на половину тётей. Вон туда, – пальчик теперь показывает в ту сторону, куда несли наши вещи. Вдалеке какие-то незнакомые люди уже готовили круговую стену новой кельи.  

 

– А дядя Блехерис остается с нами?  

 

– Почему? Он же дядя. Поэтому он будет жить с дядями.  

 

– А-а-а…  

 

И тут я понимаю: раз теперь мы будем жить совсем не на той половине, где монахи узорчато выводят разными чернилами рисунки на коже, значит, я никогда не смогу снова туда попасть, взобраться на скамью к дяде Блехерису или к здоровенному дяде Феогану, старшему монаху, который мне тоже нравится, и подолгу молча наблюдать за тем, как, склонившись над столами, они старательно рисуют то, чего я не могу пока понять. Нет, кое-что могу, например, скрученных в узлы человечков – страшно красиво! И всё это настолько интересно, что я слежу за каждым движением маленькой палочки и маленьких кисточек. Правда, в какой-то момент эти рисунки начинают двигаться, и тогда дядя Блехерис или дядя Феоган почему-то крестятся и тут же сгоняют меня со скамьи. С Гвенддид происходит то же самое. Нам потом всегда нравится рассказывать друг другу, как именно рисунки в очередной раз двигались. Сестра хвасталась, что однажды все эти аккуратные чёрточки с кругляшочками вдруг принялись водить хоровод, и дядя Блехерис, увидав это, очень уж сильно закричал, чем сильно испугал Гвенддид, и она долго плакала. Моя месть была страшной – в тот же день я добавил свежего свиного навоза Блехерису в еду.  

 

В общем, я расстраиваюсь от этих мыслей, что теперь наши гляделки останутся в прошлом, и решаюсь:  

 

– Эй, – говорю я сестре.  

 

– Чего?  

 

– Давай в последний раз пойдём туда. Где рисуют. Мы же больше туда не попадём, получается.  

 

– Неть.  

 

– Сама ты неть.  

 

– Дурак! Неть, значит, не-а. Значит, не пойду.  

 

– Не пойдёшь? Трусиха!  

 

– Я не трусиха, – обижается Гвенддид. – Просто не надо туда ходить. Я чувствую.  

 

– Я тоже чувствую, – соглашаюсь я, – но хочется. Пошли, а?  

 

– Ладно, – соглашается сестра, и мы, как бывало и раньше, сильно-сильно пожелав стать невидимыми, почти бегом, да ещё и зигзагами, устремляемся к заветным рисункам…  

 

… – Безобразие! – вопит дядя Феоган. – Черти окаянные, прости господи! Играть вам, что ли, негде?! Целая страница Благой вести от Иоанна! Целая страница угваздана! Пергамент – четверть молочного телёнка, работа по его выделке – ещё четверть. Итого сколько?  

 

– Сколько, – передразнил я, кривляясь перепачканным чернилами лицом, барахтаясь шиворотом рубахи в кулачище дяди Феогана.  

 

– Вы за эту… за выделку всё равно ничего никому не платите – у нас тут всё общее, – Гвенддид, тоже вся в чернилах, насупившись, скрестила руки на груди. Шиворот её рубахи был в другой ручище дяди Феогана.  

 

– Неважно! Платим, не платим!.. Полтелёнка, неучи!  

 

– Мы не неучи, мы дети, – отзываюсь я.  

 

– Ты? – не унимается старший монах – Ты ребёнок?! Ты не ребёнок – ты фоморёнок!  

 

Мы с Гвенддид дружно прыснули. Смешно же!  

 

Настроение улучшилось, но ругань, видимо, придётся выслушивать до конца. А то и трёпку получать от тёти Бриг. Вот она, кстати, идёт к нам.  

 

– Что за шум? Опять эти?  

 

– Не опять, матушка, а снова, – не сбавляет тон дядя Феоган. – Нету уж!  

 

– Чего нету?  

 

– Страницы нету! Евангелия от Иоанна страницы. Заглавной, между прочим! С красно-зеленой буквицей, с моим узором! С моими тремя по девять узлами. Авторскими, между прочим! Авторскими!  

 

– Ах, авторскими. Гордыня, сын мой, гордыня, – тётя Бриг изображает огорчение. – Ну-ка, отпусти их, я уж займусь, – она смотрит на меня. – Признавайся, твоя идея в скрипторий пробраться, когда там никого нет? По глазам вижу, твоя. А ты! – переводит она взгляд на Гвенддид. – Могла же его остановить? Могла. Чуяли же оба, что добром не закончится? Да?  

 

– Да, – хором ответили мы, уже не так задорно.  

 

– В общем, так, – тётя Бриг ведёт нас к себе в келью и, когда нас там, внутри, никто не слышит, щёлкает пальцами, и из воздуха появляются Флора, Фауна и Весёлая Погода. Почти без одежды и мокрые. Видать, едва в речке выкупались. Гвенддид при их напрочь растерянном виде заливается громким смехом, а я уставляюсь на вновь прибывших во все глаза. Бригитта швыряет в помощниц какое-то тряпьё, и те стыдливо им прикрываются.  

 

– Вот что, дорогие мои, кончилась ваша вольница, – говорит тётя Бриг. – Досталась теперь и вам серьёзная работа. Соберите-ка этих двух сорванцов в дорогу и отправляйтесь к морю, в моё тайное убежище. Путь я укажу. Побудьте там все вместе какое-то время. А то у меня непростая пора сейчас намечается. Сами знаете, монастырь расширять, на мужскую и женскую половины делить, правила новые придумывать, будь они неладны, с поселянами мосты наводить. Поэтому вы тут со своими красотами лишь для соблазну, да и эта детвора волшебная… В общем, чтобы вы поняли, они сегодня так на узоры в книге засмотрелись, что христианского апостола Иоанна, нарисованного средь вязи, чуть сюда не вызвали. Хорошо, что я почуяла всплеск силы и разлила там все чернила… Итак, всё уяснили, что делать надо?  

 

Все три помощницы вразнобой кивают.  

 

– Выполняйте.  

 

– А может быть, сперва меня стоило спросить, куда отправить моих детей? Как-никак я пока что их мать.  

 

На пороге кельи стоит Ллейан, и, кажется, наше с Гвенддид новое приключение рискует прекратиться, ещё не начавшись.  

 

– А с тобой, милочка, – вздыхает тётя Бриг, – у меня тоже будет разговор. Наедине. Не всё Блехерису тебя исповедовать.  

 

 

Я был сомнениями нашей матери Ллейан  

 

Край монастыря Килдар. Время после полудня. На поваленной половине ствола молодого дерева, приспособленного под скамью, сидят Бригитта и Ллейан. Вдалеке кипит работа, монахи и миряне сооружают новые кельи, кое-где расширяется и перестраивается монастырская ограда.  

 

Бригитта: Долго будем молчать? Может быть, уже начнёшь?  

 

Ллейан (язвительно): Мне кто-то говорил, что боги умеют читать мысли.  

 

Бригитта: Во-первых, ты в нас не веришь, так что не тебе рассуждать, что мы можем, а что нет. Во-вторых, мне лень сейчас читать твои мысли. В-третьих, я – мать-настоятельница этого монастыря, и, покуда ты на моей земле, изволь хоть изредка подчиняться. И так на тебя никакого послушания не возложено – трудишься по желанию. А от твоей кислой физиономии аж скулы порою сводит.  

 

Молчат.  

 

Ллейан: Чьей жизнью я живу? Чьей волей? Своей ли? Сначала отец боялся за наш род и поэтому сослал меня в Каэр Мирддин. Затем Керридвен, которую я в глаза не видела, испугалась за моих детей, поэтому отправила меня сюда. Теперь же кто угодно – ты, Блехерис – решает, что нужно моим детям, где им жить, куда отправиться…  

 

Бригитта: А ты сама знаешь, что нужно твоим детям? Ты вообще знаешь своих детей?  

 

Ллейан: Я же их мать!  

 

Бригитта: Послушай, яжемать, человеческие женщины в твоих летах вроде как поумнее должны быть. Хотя бы казаться. Видимо, ты – как раз то исключение, которое подтверждает существование правил. (Пауза. ) Ты хоть поняла на сколь-нибудь, что у тебя не совсем обычные дети? И это ещё мягко сказано. Что ими движет? Что за сила у них внутри? Почему их волнует одно и совсем не волнует другое? Ага, кажется, я попала в тот огромный клубок вопросов и противоречий, который ты даже не пыталась распутать, оставив, как последняя самка, всё на самотёк. Ну, тут уж даже мысли читать не нужно – и так всё на поверхности.  

 

Ллейан: Я верую в Господа нашего и не могу считать…  

 

Бригитта: Не можешь считать, что волшебство твоих детей не от дьявола? Ты хоть видела этого самого дьявола когда-нибудь? А Мирддина с Гвенддид, меня, помощниц моих, на худой конец, видишь каждый день. И нет-нет, да и просквозит кто-нибудь из нас волшебством. Даже Блехерис как бывший друид может многое тебе рассказать и объяснить. Что он, как я понимаю, и делает на твоих исповедях. Только, полагаю, и его слова на тебя никак не действуют. Странно получается: ты знаешь, что у тебя волшебные дети – раз; твой наставник объясняет, как нужно к этому относиться, – два; через Аннуин ты ходила и живых богов видела – три. Но почему-то в упор не хочешь всё это включать в свою нынешнюю жизнь. Кстати, ты уже большую часть своей взрослой поры к сему моменту живёшь именно в такой среде, и всё равно итог один: ты со своей верой отдельно, а реальный мир – отдельно.  

 

Ллейан: Меня так воспитали.  

 

Бригитта: Кто? Блехерис?  

 

Ллейан: Не только он. Мать, отец, няньки.  

 

Бригитта (вздыхая): Тяжёлый случай… Не думала я, не гадала, что это начнётся так скоро. И много вас таких в Придайне?  

 

Ллейан: Уже много поколений знатных семей исповедуют Господа нашего по канону Римской церкви, а прежде некоторые принимали учение Пелагия.  

 

Бригитта: Проклятый Рим!.. Для вас, небось, Охота Гвина ап Нудда, промчавшаяся перед самым носом, привидится всего лишь дьявольским наваждением.  

 

Ллейан: А разве не так?  

 

Бригитта: М-да… Ничего святого! Когда-то мы силой отняли волшебство у первых людей за их вероломство, и многие от этого тогда страдали. А теперь потомки тех, первых, страдавших, сами с радостью, добровольно отказываются от последних сил своей земли, тех её крох, коими ещё могут воспользоваться, взамен непонятно чего. Неужто вы считаете, что у Йессу Гриста хватит святых, чтобы помочь всем вам?! Хотя… плодить святых – дело нехитрое, был бы повод.  

 

Ллейан (смущённо): Но ты же сама…  

 

Бригитта: Что я сама? Со мной вы хоть не отупеете так скоро, как могли бы. Хорошо, давай попробуем по-другому. Ты любишь Гвенддид и Мирддина?  

 

Ллейан: Люблю, конечно!  

 

Бригитта: Такими, какие они есть?  

 

Ллейан (помолчав): Не знаю…  

 

Бригитта: Вот об этом, наверное, и надо говорить. Я, например, считаю, что у любви преград нет. Или, если угодно, их не должно быть. А всё остальное, как мы все здесь говорим, – от лукавого. И третьего, как верно считали ненавистные мной римляне, не дано. Ты или любишь своих детей целиком и без остатка, или не любишь их вовсе.  

 

Ллейан: Я поняла, госпожа.  

 

Бригитта: Сомневаюсь. Это понимание не приходит сразу. И даром оно тоже не даётся. Тебе придётся положиться на своё чутьё, на то, что ты – мать. И очень хорошо саму себя слушать. Любовь сама шепнёт тебе нужное.  

 

 

Я был берегом моря  

 

Кромка берега. Мирддин.  

 

Нет, не так. Кромка берега. Мирддин и Гвенддид. То есть мы!  

 

Отпросились у тётушек на чуть-чуть поиграть у моря, пока ненадолго распогодилось – со дня на день должен был настать Самайн, и нам приходилось всё чаще – это мы придумали недавно – становиться… горячее, чтобы не замерзнуть на воздухе.  

 

Играем в Похищение быка из Куальнге. Эту скелу совсем недавно повествовала Бригитта дяде Феогану, а он, слушая её, тут же зарисовывал черточки с кругляшочками на телячьей коже, проговаривая слова на незнакомом языке. Кажется, на латыни. Повествовала Бригитта где-то дней десять. Феоган, как все нормальные жители Эрина, конечно же, знал скелу о Похищении, но тётя Бриг поведала ему свою версию, где риг Конхобар был полным идиотом, и именно её велела зарисовать. Спорить с ней было бесполезно: «Мне всё равно виднее, а тебя там вообще не было. Да. Да, Феоган, ты абсолютно прав – святой равноапостольный Патрикей, помолившись, перенёс меня в ту древнюю эпоху и показал, как гадко жили язычники, не знавшие Христа. Всё, хватит разговоров, записывай давай! ».  

 

В общем, мы с сестрой выкидываем на пальцах жребий, кому за кого в Похищении играть.  

 

– Гвенддид, я уже в третий раз играю за Круахан. Так нечестно!  

 

– Круахан терпит поражение от Эмайн-Махи. Не любишь проигрывать? – издевается сестра.  

 

Я тоже не лезу за словом за пазуху:  

 

– Почему бы тебе хоть разочек не сыграть за Круахан? Ты – вылитая бан-ри Мэв, такая же гадкая и противная.  

 

– Да пожалуйста! Зато у меня в свите есть Владыка Колеса, который сильнее всех друидов. А ты будешь дурачком ригом Конхобаром. Как раз сгодишься.  

 

– Нет, я буду великим фением Кухулином. Я всех сокрушу!  

 

– Ну да, ну да, сокрушишь. И своих, и чужих. Или ты не помнишь, что с Кухулином случалось, когда он впадал в ярость?  

 

Мы строим два дуна из песка и камней в собственный рост. Так у нас повелось. Один игрушечный дун будет Эмайн-Махой, столицей уладов, а другой – Круаханом, тронным городом коннахтских ригов.  

 

Но внезапно воздух вокруг начинает тоненько звенеть, на берег наползает густой туман, и из него появляется мальчик постарше нас. Подходит близко и спрашивает:  

 

– И кто же из вас побеждает?  

 

– Мы ещё не начали, – отвечаю я. – А ты кто?  

 

– А я… а я ваш скакун. Какая же война без лошадей!  

 

С этими словами он хватает нас с сестрой в охапку и, добежав до моря, сигает прямо в огромную волну, внезапно вздыбившуюся у самого берега.  

 

Мы оказываемся под водой, а наш похититель мигом обращается в чёрного жеребца и увлекает нас всё дальше на глубину.  

 

Наши ноги будто приросли к его бокам, но я всё равно на всякий случай вцепился в конскую гриву, а Гвенддид, сидя позади, вцепилась в меня.  

 

Мы видим морское дно, усеянное острыми валунами. От нас целыми косяками шарахаются рыбы всевозможных размеров. Вот совсем рядом проплыла акула, но с волшебным чёрным жеребцом, видимо, не захотела связываться.  

 

Далеко наверху солнце силится пробить лучами морскую гладь, но нам с Гвенддид всё вокруг позволяет увидеть другой свет, идущий изнутри нас. Я чувствую сестру спиной, она светится так же, как и я. От огромного подводного мира нам радостно и весело. Всё это – ещё одна замечательная игра, только теперь её придумали не мы, а кто-то за нас. Почему-то мы можем дышать под водой, разговаривать, смеяться. А наш морской цвета воронова крыла скакун заливисто ржёт и прищёлкивает зубами.  

 

– Ой, – вдруг произносит Гвенддид, – а наши тётушки уже, наверное, ищут нас везде.  

 

– А ведь правда, – отзываюсь я. – Эй, как тебя там, а ну поворачивай взад!  

 

– Назад, а не взад, – как всегда поправляет меня сестрёнка.  

 

– Мне больше нравится «взад». А ну! Кому говорят!  

 

– Не велено, – отвечает чёрный жеребец и продолжает скакать вперёд.  

 

– Ах, не велено?! – и тут я дергаю его за гриву на себя так сильно и резко, как только могу, а Гвенддид, раз наши ноги намертво прилипли к бокам животного, принимается что есть мочи дубасить жеребца кулачками. Скакун оглушительно громко ржёт от боли и обиды, но поворачивает назад и, наконец, достигает берега. Огромная волна подхватывает нас с сестрой и выбрасывает на сушу. За спиной слышится удаляющееся, разрываемое порывами ветра конское ржание.  

 

Мы оглядываемся. Жеребца уж след простыл, а из волн не спеша выходит высокий седовласый, но моложавой внешности муж с очень древними глазами. Такими же древними, как у тёти Бриг.  

 

Кстати, вот и она, тут же, на берегу. Прямо выпорхнула перед нами из воздуха. А из-за ближайшей скалы к нам, на бегу складывая крылья, мчатся тётушки Флора, Фауна и Весёлая Погода с явно неподдельным ужасом на лицах.  

 

– Госпожа! Госпожа Бригитта! Мы не виноваты! – кричат и причитают все три наперебой. – Они здесь всегда играют, все шесть лун кряду, и всё было хорошо… Мы уж весь берег обыскали, – бросаются к нам, принимаются противно тискать, снимают с нас налипшие везде водоросли. – Дети! Дети, вы целы? Кто это был? Кельпи?!  

 

– Кельпи, кельпи, – цедит сквозь зубы тётя Бриг. – Шесть лун всё было хорошо, а на седьмую – раз, и нет детей! Почему они оказались одни на берегу?  

 

– Да мы же тут! Мы же рядом… бельё сушили.  

 

– Вы не тут, несчастные! Вы – там! А они – тут! И кельпи – тут… был, по крайней мере. Вы что, вчера родились?! Не знаете, что кельпи о-о-очень любят похищать детей?! Нет, чушки, вы не бельё сушили, вы мозги свои все эти полгода сушили, – и по щелчку пальцев бедные Флора, Фауна и Весёлая Погода превращаются в бабочек и нервно зависают в воздухе. – Семь лет вам даю с этом обличье. Летите и думайте над своим поведением!  

 

– Да ладно тебе, тётя Бриг, ты же через месяц заскучаешь по ним, как всегда, и обратно позовёшь, – задорно улыбается Гвенддид. – А нам так было весело!  

 

– А то, – слышим мы позади себя голос незнакомца из моря. – Это мой лучший кельпи, самый исполнительный и ещё не вконец отбившийся от рук.  

 

– Да?! Что-то незаметно! Он не сразу хотел поворачивать обратно, – возмущаюсь я. – Нам пришлось его это… принудить.  

 

– Я всё видел, малыш, – снисходительно улыбается незнакомец. – Не стоило беспокоиться. Это он с вами играл.  

 

– И я так понимаю, – это уже Бригитта, – что именно ты, Мананнан, сын Лира, и послал этого кельпи похитить моих воспитанников, за которых я несу ответственность перед Керридвен.  

 

– Вообще-то, Бригитта, дочь Дагды, я тоже несу перед Керридвен эту ответственность. И вот таким… эм-м-м… оригинальным…  

 

– Хвастун!  

 

– … переполохом решил напомнить тебе, что ты изрядно заигралась в людскую няньку. Причём там, где тебя не чтут так, как должны. И скажи на милость, три ветреные девицы – это надёжная защита для внуков богини? Пока ты налаживаешь быт христиан, двое волшебных детей предоставлены сами себе.  

 

– Ман, не сгущай…  

 

– Как это не сгущать, если мне, наблюдая за плодами твоей неразумности, пришлось присматривать за детворой всё это время, чем я незримо и занимался…  

 

– В кои веки взялся за что-то полезное.  

 

– … А когда твои вертихвостки вконец расслабились, мне, уж прости, пришлось вмешаться и вызвать тебя сюда, чтобы ты хоть ненадолго вспомнила, кто ты есть.  

 

– Я знаю, кто я есть! – тон тёти Бриг шёл на повышение. – И я знаю, что и для чего делаю. Решил кого-то поучить уму-разуму – женись. Или воюй. А меня оставь в покое.  

 

– Спасибо, уже женился. Да так, что до сих пор дольше пары дней землю топтать не могу. И навоевался вдоволь, поэтому уже долго оружие в руки взять брезгую. Но я не об этом…  

 

– Так, об этом и о том – потом. Сперва детям нужно переодеться и обогреться. Поэтому ты идёшь вон туда за их одеждой, а я пока разведу костер. И захвати что-нибудь оттуда поесть, а то после твоей увеселительной прогулки у малышей, небось, аппетит зверский. Да?  

 

– Да! – сказал я. – Сейчас съел бы целого Быка из Куальнге.  

 

Разыгравшееся море слизало обе наши крепости. В следующий раз будем строить подальше от берега.  

 

 

Я был страхом двух богов  

 

Там, на равнине Маг Слехт, где камни встречают колени,  

Кромма Круаха чело принимает кровавую жертву,  

В нашем безумии живы те, кто заранее мёртвы,  

Те, кто и в мире подлунном бродит ненастною тенью.  

 

Когда мы уснули, Мананнан, сын Лира, сказал:  

 

– Я надеюсь, Бриг, ты не оглупела вконец в своей нынешней роли христианской святой, чтобы понять – не забавы ради я пришёл сюда и позвал тебя. Немногие сегодня из числа Детей Неба, Детей Моря и других древних пожелали бы вникнуть в то, что весьма взволновало меня.  

 

Далеко на восходе, я слышал, мудрецы любят рассуждать о совершенстве, о том, что есть нечто идеальное, лучше всего прочего. Я не верю в совершенство. Но я верю в равновесие. Верю в него там, где его не может не быть, и верю в него там, где его нет в помине. И не свет с тьмою, не добро со злом – залог тому равновесию, ибо что такое свет, когда ты о нём не ведаешь? А то, что было тьмою в дни появления этого мира, – тьма ли сейчас? Ну да будет нам говорить об очевидном. Давай о деле.  

 

На заре нашей юности он уже был давно. На заре прихода Фир Болг в Эрин и Придайн он уже был давно. И всем нам казалось, что старше него лишь великая Дану, прародительница наша. А самые могучие из древних всегда сторонились его, ибо грань разума и безумия слишком тонка, а кое-где её и нет вовсе. И стоял за этой гранью – там, где она была, – именно он.  

 

Помнишь историю с тем человеческим ригом, который, стремясь к полной власти в Эрине, явился к его каменно-золотому изваянию, что на Маг Слехт, Равнине Поклонения, принести жертву ему, чтобы заручиться его силой? Помнишь, что стало с оным ригом и со всеми, кто пришёл туда вместе с ним? ОН ответил на просьбу, и сила ЕГО пришла… Их разорванная собственными руками плоть, их выпущенная собственными клинками кровь, их растёкшиеся по двенадцати алтарям мозги, ибо черепа их раскололись, не в силах выдержать иступлённое битье о камни, – всё это уж давно поросло травой и мхом. Но помнить об этом будут ещё очень долго. И мы, и люди. Мы падём и вновь возродимся, а о кровавых жертвах Кривому Горбуну и о безумии, охватившем рига Тигернаха и ближних его, будут помнить, и пересказывать, и переписывать хоть римскими, хоть иными буквами на сотнях языков, о коих ещё не знает мир.  

 

Бригитта ответила:  

 

– Только делать это будут – если найдётся, кому – не только из-за напасти, что постигла тех несчастных. Вспомним и о другой причине. Каменно-золотой идол Горбуна на Равнине Поклонения опрокинул навзничь этот безумный гордец Патрикей. Ведь именно Безумие было скрыто от мира тем, чьи имена – Кромм Круах, Кромм Дув. Кривой Горбун. Темный Горбун. Горбатая Кривая Тьма! Патрикей догадывался, кто я, и считал, что раз уж дочь самого Дагды переродилась и пришла к нему в послушание, то все мы, древние, склонились перед ним. Один лишь Кромм, решил Патрикей, мешает ему воцарить Христа над Эрином.  

 

Я уговаривала его. Долго уговаривала. Просила, умоляла, падала на колени, билась почти в припадке… Никогда не прощу ему этого унижения! Проклятый священник был непреклонен. И казалось, Кромм, слыша нас, питал своим безумием обоих: Патрикея – безумием гордыни, меня – безумием того ужаса, что я предчувствовала. Тот дикий нескончаемый ужас, который обуял меня тогда, помешал мне остановить Патрикея, убить его, в конце концов.  

 

И вот проклятый епископ срыл Кромма Круаха. С крестами, молитвами, хоругвями, святой водой и сонмом прихлебателей-фанатиков. По приказу Патрикея десятки христиан повалили идол Горбуна навзничь и принялись распевать латинские псалмы. Патрикей, конечно же, всех уговорил рассказывать другим, что идол упал сам, едва его облили святой водой и поразила молния с небес. Это ложь во благо веры, сказал им Патрикей. Кто бы мог подумать раньше, что веровать можно и во лжи!  

 

Они вернулись с Маг Слехт, и Патрикей вроде бы оставался таким, как прежде. Но… с новым блеском в глазах. И это был блеск самого тёмного, глубинного безумия. Того безумия, что пришло в наш мир из-за черты, которую Горбун больше не охранял. Христиане славили сей, как они говорили, великий подвиг веры, и, когда Патрикей, выжранный своим безумием, умер, все были свято уверены: скончался он лишь потому, что до конца выполнил свой долг перед Йессу Гристом. И отправились крушить другие изваяния Горбуна по всему Эрину и Придайну.  

 

Мананнан сказал:  

 

– Только никакого мора, никакого падежа скота, наводнений, бурь и прочая – ничего этого не было. Ибо мгновенная жертва как дань могучему противостоянию была бы принесена, продолжай люди чтить нас, древних. Тогда холмы раскрылись бы, и на пути Безумия Кромма, что стократ страшнее Рима, нашлось бы кому встать. Сила против силы. Да, с последствиями, но, уверен, бой был бы выигран. И мнится мне, Горбун только и ждал того, что его идолов кто-нибудь да начнет крушить, раскалывать на части, сбрасывать в реки и моря. Уж не знаю, кто и как, но когда-то давно Горбуна… наверное, уговорили, убедили, заставили, на худой конец, – одним словом, он сковал себя своими изваяниями, оградив мир от безумия, от того безумия, которое вне Аннуина, вне мира людей, вне Неба и вне Моря. Но которое сметёт всё это, дай лишь волю.  

 

И вот эту волю Кромму дал Патрикей. Безумие выходит наружу через людей. Сперва незаметно, судя по всему, не так явно, как в случае твоего священника, нашей теперь уж общей головной боли. Сперва нет ни блеска в глазах, ни светопреставления – ничего. Медленный яд. А потом…  

 

Я был в Придайне эти несколько зим. Я, презрев страхи прошлого, ходил в глубь острова. Там больше нет ни одного идола Горбуна. Я думал, что Артоса-Медведя погубила заурядная междоусобица. И ошибся. Четыре с половиной года ошибался. Вледиги людей Придайна, утратив веру в нас, лишившись своей извечной опоры, тонут в топях веры в Йессу Гриста, не понимая, кто он, зачем он, откуда, что такое грех, Страшный суд, которым всех пугают, зачем исповедоваться чужому человеку, не есть мяса, молиться его матери, которая не богиня... Конечно, люди уже давно всё упростили, особенно те, кто не обитает в бывших римских городах. Память о нас они совместили с преданиями о Христе. А что получилось? Ни веры в нас, ни веры в Христа как в нечто действительно существующее рядом. И безумием заполняется огромная лакуна в их душах, которые теперь не могут опереться даже на веру в единый незыблемый Рим, ибо Рим уж давно переплавлен в Римскую церковь и ещё какие у них там есть верховные жречества.  

 

Сдобренная Безумием Крома жажда – жажда власти, жажда славы, жажда обладать всем на свете, безудержная алчность – толкает правителей на распри, продолжает дробить наделы и ввергает в руки саксов и англов, несущих над собой своих богов, столь же алчных до битв и кровавых жертв. Тот, кто объявил себя преемником Артоса, кто претендует на высшую власть в Придайне, не станет уж единым вождём, подобным знаменитому Медведю. Похоже, ты была права: Придайн обречён – саксы займут его весь, они уж там далеко не чужие. А исконные обитатели острова каждый через трёх готов в любой момент отплыть на материк под руку вледигов Арморики.  

 

Но пока там идёт повальная резня всех со всеми, и безумие царит не в одних лишь вождях и всадниках, но и в тех, кто попроще, коих обуревает неудержимое стремление грабить и разорять. Убивают в Придайне нынче и за полбуханки хлеба. Который теперь и не растёт-то там каждый год – некому растить, все воюют. Кровь опьяняет и множит безумие, укрепляя Кромма Круаха, поистине единственного сегодня на островах Единого бога, коему служат все. Как я это понял? Нетрудно сказать. Я обогнул Эрин и также ходил в глубь земли, укрытый туманом, никем не узнанный даже среди сидов. Здесь, в Эрине, всё гораздо опаснее, и ты, Бриг, судя по всему, решила просто об этом не помнить, раз беда пришла к самому твоему порогу, а ты в упор её не замечаешь. Важные монастырские дела… Хотя ты, видимо, с самого начала знала, чем грозит всем нам вероломство Патрикея, но попыталась скрыться от неизбежного за оградой Килдара. Новая обитель для старой богини…  

 

Так вот, здесь всё гораздо хуже. Христианство сразу ложится на суеверия людей, замешанные на памяти о нас, образует в человеческих душах пустоту ещё более плавно и незаметно. Уходят столетние опоры разума и духа, и вместо них приходит Безумие Кромма.  

 

Неужто тебе не показался странным сей недавний наплыв людей в Килдар? Нет? О, Бриг, милая моя Бриг, сдаётся мне, что ты действительно заигралась в христианскую святую. И ещё сдаётся мне, что сегодня не Йессу Грист наш враг, а некоторые его подвижники нам даже в помощь. Возможно.  

 

 

Я был эхом Безумия Кромма  

 

Всё, что происходило в годы нашего с сестрой детства, я вижу тремя путями одновременно – как видел это тогда, будучи ребёнком; как вижу это сейчас, обращая ауэн в прошлое, будучи способен увидеть многое из того, что не мог ни узреть, ни услышать, ибо меня там не было; и как помнит эти события Гвенддид – недаром мы с ней близнецы. В третьем случае я иногда сбиваюсь, потому что сестра порой воспринимала всё с нами происходившее ну совершенно иначе.  

 

Но я отвлёкся…  

 

… – Решительно ничего не понимаю, – Бригитта, кажется, растерялась. – Их же было, наверное, вдвое меньше, когда я в последний раз выходила к ним. А было это вчера утром.  

 

Мы вчетвером стояли на опушке леса и смотрели на лагерь пришлых людей вокруг монастыря Килдар.  

 

– Тебе не кажется странным… – начал Мананнан.  

 

– Ну, так я и говорю…  

 

– Нет, я не о том, что их стало заметно больше. Бриг, присмотрись. Те, что ближе к нам, кто, выходит, оказался здесь лишь вчера, не развели на ночь костров. Нет пепелищ, хотя утро едва наступило, а ночь, по людским меркам, выдалась студёной – уж зима настала. Сдаётся мне, они больше не ведут себя как нормальные люди.  

 

Край леса выходил на пригорок, поэтому и Килдар, и всё окрест него очень хорошо просматривалось, особенно при взошедшем солнце.  

 

– Ой, как их много! – воскликнула Гвенддид. – Никогда столько людей не видела. А сколько их было, когда мы отправились к морю?  

 

– Семей пять-шесть, не больше, – ответила Бригитта, продолжая разглядывать стоянку вдали.  

 

– Как-то шире поле стало, – заметил я. – Это они столько леса срубили?  

 

– Да, – снова отозвалась Бригитта, – потому что потом их стало больше, чем пять-шесть семей. А теперь… Я отказываюсь что-либо понимать! Теперь их действительно вдвое больше, чем было вчера, и те, что прибыли сейчас, даже не думают чем-либо заниматься. Посмотри, Ман, они бродят взад-вперёд как неприкаянные, иногда о чём-то друг с другом переговариваются. Это творится по той причине, о которой я думаю?  

 

– Боюсь, что да, – сказал Мананнан. – Более того, пока ты постоянно находилась в своём монастыре, твоя сила не давала числу пришлых расти.  

 

– Но я полагала, что именно из-за меня, из-за моей силы их и становится больше.  

 

– В одночасье?  

 

– Да, ты прав, я… заработалась святой, перестала замечать очевидное. Но почему именно сейчас?  

 

– Многое ли ты знаешь о том, что происходит за пределами твоего нынешнего обиталища? То-то же. Безумие не появляется повсюду за день, даже за год. Если я всё правильно вижу и понимаю, оно, сперва тлея в одном человеке, потом, как моровое поветрие, садится на другого, разгорается постепенно. На это могут уйти десятилетия. Если на девять человек один пораженный Безумием, это незаметно, безумный приноравливается к небезумным и продолжает жить, как прежде. А ещё людям свойственно умирать, что в этом случае спасает от Безумия их ближних. Но ежели на девять человек трое безумны, то Безумие становится там почти несокрушимым. Никто его не видит, никто его не осознает. А оно растет внутри человека, годами пускает в нём корни всё глубже. И постепенно… охватывает всех девятерых. Теперь, по прошествии стольких лет с той поры, как Патрикей попрал идол Горбуна, есть места и в Эрине, и в Придайне, где безумны целые общины и каэры. Думаешь, они отдают себе отчёт в том, почему разорили дун ближайшего родственника, друга и союзника и перерезали всех его обитателей до единого?.. Бриг, скажи-ка, как долго ты была при Патрикее после того, как он вернулся с Равнины Поклонения?  

 

– Недолго, – Бригитта помрачнела, вспоминая то время, – почти сразу, увидев и поняв, во что он превратился, я покинула его обитель и ушла сюда.  

 

– И поэтому не могла знать, что там произошло дальше?  

 

– Скорее, просто не хотела ни видеть, ни знать.  

 

– Выходит, зря не хотела. В общем, я полагаю, что первые пришедшие в твой монастырь, с самого его начала, оказались либо не заражены Безумием, либо таковых случилось ничтожно мало по сравнению с общим числом. А Безумие меж тем расползалось по людям. И часть этих людей теперь стоит у твоего порога.  

 

– А я-то радовалась… новые люди, больше сделать успеем… больше скел записать, спасти для невежд будущего… Так, – очнулась от своих мыслей Бригитта, – пойду туда и сама во всём разберусь. Ман, присмотри за малышами!  

 

– Прекрати командовать, ты сейчас не со своей братией, – одёрнул её Мананнан. – Одну тебя я туда сейчас не отпущу, раз уж я здесь. А малыши, – он извлёк из воздуха длинный лазоревый плащ и накинул его себе на плечи, – пойдут с нами, но на всякий случай их никто не увидит. Ну что, карапузы, ныряйте сюда, – и он распахнул полу плаща, – всем места хватит!  

 

– Ура! – обрадовались мы с сестрой. – Играем в прятки!  

 

– Ну как, Бриг, видно нас? – озорно спросил Мананнан.  

 

Бригитта, посмотрев на нас, фыркнула:  

 

– У Детей Моря это что, семейное? Повальная страсть к головам отдельно от тела?  

 

– Не понял, – растерялся Мананнан.  

 

– Капюшон к плащу приделай! А то твоя плывущая по воздуху голова вряд ли благотворно скажется на душевном состоянии наших непрошенных гостей.  

 

 

Я был пророчеством о потопе  

 

Через тысячу лет или полторы  

Кто-то скажет снова, что мы все мертвы,  

Кто-то скажет: все пропиты дары,  

И давно отвергнуты многие миры.  

 

Через тысячу лет или полторы –  

Изнывать вам от холода или от жары,  

Извиваться в одну или две судьбы,  

Избегать элиты или голытьбы,  

 

Жить под сенью слов или немоты,  

Возжигать костры иль строгать гробы –  

Есть резон бросать жребия шары  

Иль не наблюдать свой полёт стрелы.  

 

В каждой капле неба, молнии, цветке  

Мы ведём беседу с вами налегке.  

Если позовёте – мы невдалеке,  

Но вы не зовёте – тьма на маяке.  

 

Мы вышли к ним. Бригитта шла впереди. Нас с Гвенддид, равно как и Мананнана, никто не должен был видеть. И не увидел.  

 

Те пришлецы, что оказались ближе к нам, заметили приближение. Несколько человек отделились от общей сидяще-шатающейся толпы и направились навстречу. За ними последовали другие, и вот перед нами где-то девять раз по семь мужчин, женщин, детей. Все будто на одно лицо. Нет – на один взгляд. Странный такой, отрешённый взгляд.  

 

– Я – Бригитта, мать-аббатиса монастыря Килдар. Рада приветствовать! Что привело сюда столь многих?  

 

– Госпожа, – стоявший впереди немолодой седой мужчина почтительно склонился, – нас здесь много, это правда. Мы пришли со всех земель окрест и даже издалека, ибо всем нам было знамение.  

 

– Знамение? – было ощущение, что Бригитта подспудно ожидала услышать нечто подобное.  

 

– Знамение, – повторил другой, помоложе.  

 

– Скоро сезон Самайна, – третий. И говорили они одною общей интонацией.  

 

– Фоморы придут в Эрин. Снова грядет Великий потоп, – четвертый.  

 

– Но господь всемогущий не даст нам погибнуть, как в дни Ноя и дочери его Кессаир, – пятый.  

 

«Кессаир? » – спросил про себя Мананнан.  

 

«А кто это, Кессаир? » – услышал я собственные мысли.  

 

«Так звалась в стародавние времена наша праматерь богиня Дану, когда впервые явила себя в Эрине и Придайне, – снова услышал я голос Мананнана. – Теперь они, судя по всему, роднят её с героем христианских сказаний. Я слышал, что их тоже когда-то порядочно подтопило, и лишь немногие спаслись. Прямо как у нас. Но это что-то новенькое… Кессаир – дочь Ноя! ».  

 

«Помолчите оба! Мешаете! » – одернула нас Бригитта, а сама продолжила разговор:  

 

– И как же господь не даст нам всем погибнуть? – она уже заметила, как отрешённость в глазах толпы пришлецов зашевелилась диковатым огоньком, едва мы принялись переговариваться, не открывая рта. И эта перемена, сдаётся мне, уже наводила Бригитту на конкретные мысли.  

 

– Господь сказал всем нам, людям из самых разных септов Эрина, идти в Килдар, ибо только здесь мы сможем спастись, – воодушевленно сказал первый.  

 

– Но, уверена, не все из ваших септов прибыли сюда. Что с ними сталось? – спросила Бригитта, уже вовсю подозревавшая недоброе.  

 

– Они… отстали, – безразлично ответил второй, – но мы-то здесь! Услышь нас, о, мать-настоятельница!  

 

– Земля Килдара, вся, на которой стоит монастырь, вознесётся, когда в Самайн грянет буря и фоморы придут в Эрин, – третий.  

 

– И мы все, пришедшие сюда, спасёмся! – четвертый.  

 

– Но твои монахи не пускают нас за ограду. Говорят, что это твой запрет, – пятый.  

 

– Говорят, места для всех нет, – шестой.  

 

– Значит, они спасутся, а мы – нет?! – седьмой, восьмой и девятый хором и почти в крик.  

 

Толпа двинулась на Бригитту. Лишь на шаг, но все разом, и глаза их ещё ярче засверкали недобрым светом.  

 

Бригитта даже не тронулась с места.  

 

«Бриг, ничего не делай! Их безумие усиливается от малейших чар, – слова Мананнана. Толпа, ропща, придвинулась ещё на шаг. – Мы с детьми отходим. Отсрочь свой ответ! ».  

 

Конечно, и Бригитта, и Мананнан могли бы скрутить всю эту толпу в три узла лишь одним щелчком пальцев. Но что делать с теми, кто наверняка наблюдал за происходящим из монастыря? Мананнан не собирался рушить вероятные планы Бригитты, а Бригитта… А Бригитта слишком человеколюбива и никогда не была сторонницей вершить судьбы мира таким способом.  

 

– Братья и сёстры во Христе! – вновь заговорила она, быстро сообразив, что нужно делать. – Мне тоже было видение о потопе, – по толпе пошла рябь одобрения. – И я хочу спасти всех вас. И спасу! – толпа почти ликовала и больше не приближалась. – Я удалюсь к себе в келью и буду молиться до полудня, чтобы господь всемогущий указал мне путь к нашему общему избавлению от кары небесной. А вы, пока я снова не явлюсь к вам, оставайтесь здесь и тоже молитесь. И молитесь истово! Милость господа нашего безгранична, он не оставит чад своих во грехе, яко благ и человеколюбец, не даст пресечься семени человеческому в Эрине, как в те поганые дни, когда мир ещё не обрел Христа. Вместе мы увидим новое знамение!  

 

 

Я был тропою в Аннуине  

 

Мы обошли по широкой дуге монастырь и окружавшую его стоянку пришлецов. Обнаружили, что они взяли Килдар в плотное кольцо.  

 

– Идём через Аннуин, – сказал Мананнан. – Эти не должны почуять, ¬– он взял нас с сестрой за руки, и мы шагнули во внезапно возникший туман.  

 

– Ого! – хором воскликнули мы с Гвенддид, когда вдруг оказались на тропе из сверкающе-желтого, почти золотистого булыжника.  

 

– А вы говорите – римляне, римляне, – усмехнулся самому себе Мананнан. – Маленький народец вымостил этот тракт, ведущий в их изумрудный город. Тут, кстати, скоро должны появиться Страшилы.  

 

– Страшилы? А кто это? – спросил я.  

 

– Те люди, кто в Самайн не добрались до крытого очага. Маленький народец тащит их в Аннуин, набивает волшебной соломой, а вместо головы водружает полую репу с угольком внутри. И так они стоят вдоль этого тракта, на шесты нанизанные. Стоят до самого Имболка.  

 

– А потом? – спросила Гвенддид.  

 

– А потом наступает Имболк, приходит Бригитта, освобождает их, и они спускаются глубже в Аннуин, чтобы затем, возможно, переродиться. Бригитта считает, что Маленький народец поступает очень уж бесчеловечно, но традицию нарушить не может.  

 

– Что же это за традиция такая – репой вместо головы награждать? – хихикнул я.  

 

– Ну, а что у человека вместо головы, если он в Самайн от Дикой Охоты не укрылся?! И покрасоваться Страшилой четыре луны – всяко лучше, чем быть растерзанным фоморами, правда ведь? Но ежели серьёзно, традиция эта давняя, ежегодная. Вы, как вижу, не знаете о ней, потому что христианские монахи отходят от верований Эрина и Придайна. А Маленький народец на свой манер, хоть и с жестокой шуткой над несчастными, чтит одного моего родственника. Здесь неподалёку он когда-то давно дал кровавый бой. И проиграл. Здесь же ему отрубили голову и увезли в Придайн. А Маленький народец, наблюдая всё это, настолько поразился, что теперь каждый Самайн вспоминает Бендигейда Брана…  

 

Шли мы недолго.  

 

– Так, детвора, где нам очутиться, чтобы нас не сразу заприметили? – вдруг спросил Мананнан.  

 

– М-м-м, в хлеву, – отозвалась Гвенддид. – Там сейчас точно никого нет. Коровок с овечками уже должны были покормить.  

 

– Разве у вас нет… ну, этого, длинного дома? – удивился Мананнан.  

 

– Длинного дома? – не поняли мы.  

 

– Ну да. Где живут, пируют и скот держат.  

 

– А разве такое бывает? – спросила Гвенддид.  

 

Мананнан понял, что непростительно давно не захаживал в гости к людям, тем паче в христианский монастырь.  

 

– М-да, – задумался бог, – кажется, я безбожно отстал от жизни… Так, дайте сосредоточиться, вот, кажется, пришли – хлев ваш.  

 

И мы вышли из тумана в месте, где обычно пекли хлеб на весь монастырь. Двое монахов оторвались от трудов и уставились на нас во все глаза. Свои же глаза Мананнан несколько раздраженно закатил, а затем сделал едва заметное движение ладонью, из которой вынырнуло малюсенькое, как мы потом поняли, заклинание. Монахи снова принялись растирать зерно, больше не обращая на нас никакого внимания.  

 

– Хлеб, хлев… Фомор побери! Так, пошли. Эти нас не видят и не помнят.  

 

– Дядя Ман, – спросил я, – а тех пришлецов нельзя было так же – р-р-раз из ладони! – и всё, они забыли о нас?  

 

– Боюсь, что нет, – вздохнул морской бог, – от такого колдовства они совсем обезумели бы. Чем обернулся бы этот всеобщий приступ Безумия? Например, погромом монастыря и убийством всех его обитателей.  

 

Я тут же подумал о маме. Начал глазами искать её среди общей громкой суеты, коей в момент нашего появления был наполнен весь Килдар.  

 

– Дядя Феоган! – радостно помахала Гвенддид шедшему мимо старшему монаху, всему в заботах. Тот, увидев нас, подошёл. За усиленно скрываемой взволнованностью на его лице радости от встречи с нами заметно не было.  

 

– Я так и знал, что матери-настоятельнице нужно было срочно отлучиться в столь неподходящий момент, чтобы обязательно сейчас привести вас обратно. Не вовремя. Тут, знаете ли, такое! – он вопросительно глянул на Мананнана. – Вы из новеньких?  

 

– Прошу простить, брат мой, что не представился, – морской бог выдавил из себя улыбку. – Я… отец Конан. Это меня мать-настоятельница встречала. Я… недавно прибыл на ваш остров.  

 

У Феогана эти слова доверия не вызвали.  

 

– Недавно на острове? Но язык наш вполне сносно знаете.  

 

– Я долго служил в Придайне, в Гвинедде, – вовремя нашёлся Мананнан, уж было собираясь снова пустить в ход чары забвения: заклинание едва собралось на его сложенной лодочкой ладони, но тут же поспешно юркнуло обратно. А мы с сестрой только сейчас догадались согласно закивать в подтверждение его словам, мысленно умоляя старшего монаха поверить, несмотря на всю свойственную ему подозрительность. Худо-бедно наш мысленный порыв начал обретать реальность.  

 

– Хм, понимаю... Но вы, брат мой, не из Придайна, – поскрёб Феоган свой заросший подбородок. – Уж больно вы необычно одеты для слуги Христова из здешних мест.  

 

– Нет, конечно же, я не из Придайна, – Мананнан для верности, видимо, решил пойти другим путём: словил и цепко держал глазами взгляд Феогана. – Я из Киммерии. Это далеко. У нас там свои обычаи. Мы по пути отстали от матушки-настоятельницы – дети хотели показать мне окрестности. А потом пришлось исповедовать нескольких бедняг из тех, что толпятся у монастыря. Тяжела ноша слуги божьего, брат мой!  

 

– Воистину тяжела, – Феоган воздел к небу свои огромные ручищи. – А сейчас, брат Конан из Киммерии, она тяжела для нас ещё больше, ибо грянули великие испытания!.. Что ж, матушка Бригитта у себя в келье, я как раз туда направляюсь. Могу вас проводить. Дети? – кажется, он собирался отправить нас подальше от всей этой суеты вокруг, но тут же передумал, ибо мы, не сговариваясь, снова постарались. – Хотя нет, везде сейчас неспокойно. Лучше будьте рядом.  

 

И мы направились в келью Бригитты.  

 

 

Я был разговором богов и людей  

 

Я снесу к роднику  

Золотую серьгу,  

Разбросаю я бусы в фиалковом поле –  

Может, сиды признают, что мы одной воли  

Да и крови одной?..  

 

И прервется покой  

Тех, кто прятался долго от нас под холмами.  

Что нам Рим?! Что – Христос?!  

Время адовых гроз  

Наступило, и мчимся, забыты богами,  

 

К тем же самым богам,  

Прикрывая свой срам  

Забытья и невежества горстью монеток,  

Измышляя обряд  

И твердя невпопад  

Те слова, что считаем новейшим заветом.  

 

А куда приходить?  

А кому говорить?  

Что там деды от дедов своих вспоминали?  

Как там, Ллудд или Нудд?  

Не друид – сущий плут,  

Звать любого готовый, когда так прижали.  

 

Рядом римский алтарь?  

И пускай,  

Нам не жаль,  

Мы на нём же и справим корявую требу.  

Крест уже не спасёт,  

Коль саксонец придёт –  

Проверяли…  

И былью становится небыль,  

И творится обман:  

Накрывает туман  

Неумёху, воззвавшего к древним владыкам,  

И пройдет в двух шагах  

Ненавидимый враг,  

Не заметив лица с не родившимся криком.  

 

Мы с Гвенддид сидим на циновке из сена у маминых ног (её, кстати, тоже позвали в келью Бригитты). Мы все рады встрече после почти полугода разлуки. С сестрой наперебой ведём свой рассказ о том, как нам весело было в убежище Бриг у огромного ближнего моря.  

 

Мама внимает, но сердце её неспокойно, хотя лишь потом мы с сестрою это поймём. Полные нежности пальцы гладят нас по волосам, взгляд же печальнее самой дождливой погоды. «Я живу в темноте, – думала Ллейан тогда, – что-то грядёт, но добиться ли слова чьего-то?! Люди в долине пугают и здешних, и тех, кто лишь недавно пришёл в монастырь, чтоб принять послушанье. Слава Христу, хоть Бригитта вернула детей, и сама она тоже вернулась. Но мало ли что?.. Может, было бы лучше, чтоб оба они оставались в том месте, где до поры пребывали…».  

 

Бригитта, Мананнан и Феоган с Блехерисом напротив друг друга сидят и о чём-то ведут разговор. Нам же нет дела до взрослых бесед непонятных, но моя память вернулась к ним годы спустя:  

 

– Значит, эти явились вчера, Феоган?  

 

– Да, матушка-настоятельница. Едва ты отбыла по своей надобности, как до заката их собралась здесь целая тьма. Колотили в ворота, требовали впустить. Всем скопом, вместе с теми, кто обитал там прежде. Они словно обезумели. Ты бы видела их глаза!..  

 

– Я видела их глаза, Феоган, и понимаю, о чём ты говоришь. Что дальше?  

 

– Дальше мы их отогнали. Кого-то дрекольем зацепили немножко. Велели ждать тебя.  

 

– Велели…  

 

– Матушка, да чего ж ты так вздыхаешь? Полезли бы снова, мы бы их!.. Всё-всё, молчу, не гляди, прошу, на меня так.  

 

– Я впервые вижу нечто подобное и в Эрине и вообще за всю свою жизнь. Может, за эти годы, что меня не было на острове, нечто подобное уже случалось здесь?  

 

– Нет, Блехерис, не случалось. Ни в Эрине. А также ни в Придайне и нигде в подлунном мире, и не даст мне соврать…  

 

«Брат Конан из Киммерии».  

 

–… Брат Конан из Киммерии.  

 

«Ох, и выдумщик ты, Ман! ».  

 

«Импровизировал дорогая. А твой брат Тук, скажу я, очень неплох. Хорошую смену вырастила, хм, мать-настоятельница. »  

 

«Что ещё за Тук? ».  

 

«Ну, он же с братией потукал дрекольем пришлецов немного. Вот тебе и брат Тук».  

 

«А, Феоган…».  

 

«Его и всех твоих подопечных счастье, что Безумие их не зацепило».  

 

«Уверена, что кого-то оно во время этой стычки и коснулось, но таковых, очевидно, немного. Иначе, ты представляешь, что здесь творилось бы? »  

 

«И представлять не хочу…»  

 

– В общем так, брат Тук… ой, Феоган. Книги из скриптория унести. Инвентарь для письма тоже. Всё закопать.  

 

– Закопать?!  

 

– Ваши проблемы, моя ответственность. Закопать. На всякий, Феоган, случай. И не рассуждать мне тут сейчас! Далее. Служить молебен. Чтобы все пели, да погромче. Петь будете, например, псалмы. И петь так, чтобы эти, за оградой, слышали. Но! Перед службой отряди человек дважды где-то шесть-семь и расставь их у ограды так, чтобы они всех пришлецов смогли взглядом охватить. Сам постоянно обходи их, чтобы вторым знать о малейшем подозрительном движении с той стороны. И чуть что – понял?  

 

– Понял, матушка: чуть что – тут же бежать к тебе.  

 

– Молодец. Ступай! Брат Блехерис и брат Конан, у меня к вам тоже кое-какие просьбы будут. Останьтесь пока. Главное, – с нажимом сказала Бригитта, и Феоган зарделся от гордости даже удаляющимся затылком, – я уже сказала.  

 

 

Я был отчаянием перед лицом неизбежного  

 

Что такое Самайн?  

Это страх перед завтрашним днём,  

Это лютая скорбь о содеянных всуе поступках,  

Это музыка в муках,  

Это ясность небес под дождём.  

Это старых бесед недосказанные слова,  

Когда шёпот шагов отдаётся раскатным эхом.  

И безудержным смехом  

Из брюквы содеянная голова  

Вдруг предстанет вместилищем духа великого Брана,  

Что наши дома от вселенского зла хранит неустанно,  

Взошедшего в мир бестолковых людей  

Из вселенских глубин.  

 

Что такое Самайн?  

Это радость прихода гостей,  

Когда бедным богатые дарят еду безвозмездно.  

Это смертная плата за нарушение гейсов,  

Когда самый великий герой  

Обедает братом своим;  

Это жизнь, что казалась игрой  

На доске, где фигуры так часто похожи на нас,  

И у каждой собственный грим;  

Это грань между всепоглощающей тьмою и яростным светом,  

Где всякому делу свой час.  

И боги приходят к тебе и ждут прямого ответа  

О том, кто ты есть,  

Кем был и кем будешь, во имя кого и чего,  

И сколько лососей тебе предстоит ещё съесть,  

Дабы понять, что тебе не положено ни одного.  

 

Что такое Самайн?  

Это истая вера, что новый британо-ирландский год  

Будет лучше того, что прошёл;  

Это тихий, домашний накрытый стол,  

Это святость яблочных вод.  

И Рогатый Охотник выйдет из-за дерев  

И рукой мне взъерошит вихры,  

И я вспомню припев  

Той песни, с которой я начал путь в иные миры.  

И последние зёрна падут, и собраны фрукты, и к празднику скот зарезан,  

И для умерших предков в доме стоит еда;  

Но даже старый осётр, которому мир наш тесен,  

Не скажет тебе никогда,  

Что такое Самайн.  

 

 

Феоган удалился раздавать указания, пребывая в святом убеждении, что в ближайшее время именно он, некогда нерадивый сын простого общинника, – суть самый главный в монастыре Килдар.  

 

– Ты уже решила, что делать с пришлецами? – спросил Бригитту Мананнан.  

 

– Почти. Это сейчас не столь важно.  

 

– Хм, хорошо, если так. Может, мать с детьми тоже… отправить по делам? Разговор-то непростой намечается.  

 

– Ох, Ман, пусть уж держатся поближе. На всякий случай. Даже прямо за пределами этой кельи теперь неспокойно. Фоморы с ними, с книгами, ежели что случится, новые напишем. Но ради этих детей я… никого в живых не оставлю, если придется выбирать.  

 

«Услышат ведь! »  

 

– Пускай. Если мы ничего не придумаем, станет уже всё равно, кто о чём услыхал или догадался. К тому же для всех будет опасным, если мы упустим из виду двух несмышлёнышей, способных несознательно наколдовать, вызвав этим приступ Безумия у пришлецов. Не переживай, девочка, – произнесла богиня, почувствовав на себе новый, ещё более тревожный взгляд Ллейан, – вперёд твоих детей в любом случае сначала умрём мы с Мананнаном. Согласись, жизнь двух богов далеко не последнего порядка – это неплохой залог безопасности. Кстати, Ман, ты с детьми прошёл сюда через Аннуин?  

 

– Да, ходили тропою Страшил. Ребятишкам оказалось интересно.  

 

– Значит, когда вы появились, нигде в монастыре всплеска Безумия не произошло.  

 

– По крайней мере, никто с диким криком не кинулся царапать нам лица.  

 

– Попробуем допустить, что, даже если кто-то здесь и заражен Безумием, волшебство не вызывает приступ у единиц.  

 

– Всё как в обычной жизни, Бриг, – Мананнан засмеялся своей внезапной мысли, – то, что не трогает одного, может сдвинуть с места целые народы.  

 

– Однако твоя правда. В любом случае, теперь, когда все в обители распевают псалмы, вероятность таких неожиданностей низведена в ничто.  

 

– Все заняты делом?  

 

– Мне всегда нравилось, когда мы понимали друг друга с полуслова, Ман. Если мой расчёт верен, то… труд воистину – спаситель этого мира.  

 

– Аминь, сестра, – рассмеялся Мананнан. – Что ж, я весь внимание. Сейчас тебя слушать особенно приятно. Когда ты принялась давать указания брату Туку, я будто снова оказался рядом с тобой на Равнине Столбов в пору второй битвы с фоморами.  

 

– Да, только сейчас враг страшнее…  

 

Мананнан повернулся к Блехерису:  

 

– Спасибо, дружище, что не сдал. А то я забыл сменить обличье. Небось ваши монашки издалека засматривались.  

 

– Ман, – Бригитта вдруг уставилась на морского бога, – мир на грани гибели, а ты с каждым разом всё задорнее становишься.  

 

– Переживаю. Волнуюсь. Как это ещё назвать?  

 

– Госпожа Бригитта, – произнес Блехерис, – видимо, господин Мананнан очень рад вас видеть.  

 

Мананнан исподтишка показал Блехерису кулак. Тот лишь невинно пожал плечами.  

 

– Спасибо, Блехерис, это я уже поняла, – мягко отозвалась Бригитта и тут же сменила тон. – Итак, хм, братья, положение у нас очень нехорошее. Я бы сказала, препоганейшее. И не у нас – у всего мира.  

 

Блехерис переводил взгляд от богини к богу и обратно.  

 

– Хорошо, священник, давай я объясню тебе, что сейчас на самом деле, а не в ваших проповедях, творится в мире, – сказал Мананнан. – Что мы знаем о Кроме Дуве? Нетрудно сказать…  

 

… Когда морской бог закончил, Блехерис спросил:  

 

– Если Безумие Крома уже давно ползёт по Эрину, почему же тогда за столько лет ни об одной напасти весть не дошла до обители?  

 

– Доходили вести, – ответила Бригитта. – Только что удивительного ты увидишь, если кто-то у кого-то увёл в набеге стадо, или один септ в одночасье перерезал другой септ? Обычная. Человеческая. Жизнь. Да, это стало случаться чаще, чем прежде. Я не могу сейчас охватить взором весь остров, иначе пришлецы могу почуять этот весьма сильный всплеск волшебной силы и броситься сюда – чары их притягивают. Но допустим, что кое-где люди полностью покидали целые дуны и селения и влекомые Безумием уходили много дальше от мест своих кочевий, увлекая прочих и попутно, ни с того ни с сего, калеча и убивая друг друга. В этом случае, скажи мне, кто побежит рассказывать кому-то о произошедшем, если охватившее всех Безумие не просто заставляет считать, что всё в порядке вещей, но и вовсе лишает способности разумно мыслить и ощущать, как прежде? Безумие в человеке – это его новая жизнь, новая реальность, новая… система ценностей, что ли.  

 

– Жизнь без жизни, ценность без ценности, – глухо отозвался Мананнан.  

 

Бригитта продолжила:  

 

– Эрин и Придайн сходят с ума незаметно ни для кого. Скоро Безумие Кромма придёт на полдень, на большую землю, и, набрав силу, расползётся по материку гораздо быстрее, чем распространяется здесь. Ты, небось, видел, Блехерис, сколько людей постоянно отплывает в Арморику из того же Моридунума, стремясь спасти свой образ жизни в привычной им среде, а саму жизнь спасти от саксов и внутренних усобиц.  

 

За стенами кельи раздался частый звон набата, собиравший на богослужение. Вне обители пришлецы, услыхав набат, ещё усерднее занялись всеобщей стихийной молитвой Христу, как и велела им «святая Бригитта». Безумие в них, сосредоточенных теперь на общем действе, на время застыло. В ту пору христианство в Эрине, хоть и быстро распространялось, но пока ещё не догадалось заявить свои права на волшебство, и проповедники, наподобие Патрикея и незнакомого ещё вам Колма Килле, сами нередко прибегали к тайной помощи соблазнившихся на дары друидов, выдавая их волхвование за христовы чудеса. Иными словами, сила Йессу Гриста, хотя и пребывала уже в Эрине, но из неё ещё невозможно было извлечь волшебство. И немало времени побывшая христианской святой Бригитта, веля пришлецам молиться, прекрасно понимала, что никакого волшебства они своим действом привлечь не смогут.  

 

– Не лучше ли, – священника осенила мысль, – спрятать Ллейан с детьми как можно дальше? Если бы кто-то из вас, господа мои, провёл через Аннуин…  

 

Бригитта и Мананнан молчали. Наконец, сын Моря заговорил:  

 

– Увы, дружище, это лишено всякого смысла. Ты говоришь, Аннуин. А выведут ли тропы Аннуина куда-нибудь далеко отсюда? Скажем, в ту же Киммерию, которая давеча пришла мне на ум, или ещё куда. Ты знаешь, неловко говорить, но, насколько я знаю, никто из нас не ходил через Аннуин так далеко. Оно нам… без надобности, что ли. Можно и вне Аннуина пройти, пролететь, проплыть… Бриг, а священник как будто дело предлагает.  

 

Богиня недоумевающе-укоризненно уставилась на бога, и от её резкого взгляда у сидящего между ними человека несколько закружилась голова. Дочь Дагды резко вскочила и принялась ходить вкруг обоих.  

 

– Ман, ты разве ещё не понял?! – наконец произнесла она.  

 

– Не понял чего? Да перестань ты так быстро ходить, в глазах аж рябит.  

 

Раздраженно-наставительно Бригитта почти по слогам отчеканила вопрос:  

 

– Несравненный мой Мананнан, сын Лира, будь добр, скажи, пожалуйста, какое сейчас наступает время?  

 

– Фомор побери! – выругался тот после некоторой паузы, во время которой нужная мысль заполнила всё пространство кельи. Потому что даже игравшие в углу мы с Гвенддид вдруг притихли, прислушиваясь, и, услышав слова тёти Бриг, тут же вспомнили, что сейчас надвигается Самайн.  

 

– В Самайн миры снова станут единым целым, – будто чужим, отрешённым, даже обречённым голосом роняла слова Бригитта, – и Безумие Кромма придет в Аннуин. Нашествие Детей Моря на заре времен, когда Эрин с Придайном сделались островами, покажется лёгкой перепалкой на застолье в Бруге-на-Бойне у моего папы.  

 

Мананнан сказал:  

 

– С Безумием мира людей ещё можно было что-то придумать. Но с Безумием Аннуина… с Безумием Аннуина не справится даже сам Аннуин.  

 

Тишина звенела недолго.  

 

– В таком случае близнецам и их матери лучше всего остаться подле вас. Вы хотя бы понимаете, что происходит, – сказал Блехерис, и ему стало по-настоящему страшно.  

 

– Итак, – задумчиво произнес Мананнан, – у нас под опекой, будем искренни, три ребенка и бывший друид, который, как и мы, связан словом – опекать, беречь и быть рядом. На носу гибель мира, что случится гораздо быстрее из-за наступления Самайна. У нас остаются считанные дни, и мы совершенно не знаем, что делать.  

 

– Тогда давайте начнём делать то, что мы точно знаем, – сказала Бригитта. – Для начала решим вопрос с пришлецами, а затем доберёмся до Керридвен, чтобы перепоручить ей её родичей. Так, думаю, будет правильно. Да и испросить совета у кумушки Кер будет куда как проще, чем, например, мне докричаться до своего отца, а тебе, Ман, до твоего.  

 

– Согласен, – вздохнул сын Моря.  

 

В храме у корней многовекового дуба братия и послушники, мужчины и женщины, складно затянули псалмы. Феоган хорошо знал свою работу.  

 

– Ллейан, – обратилась к ней Бригитта, – собери себя и детей, одень их потеплее. Очень скоро нам предстоит отправиться в путь. Думаю, Блехерис тебе сейчас поможет.  

 

 

Я был беседой о несбывшемся  

 

Нет, не глубже наш путь и не шире,  

Чем основы легенды любой,  

Но живём мы в поганейшем мире,  

Где рифмуются «кровь» и «любовь».  

 

Мы питаем свой мозг новостями  

О вопросах, решённых за нас,  

«Тем не менее выбор за нами», –  

Мы солгали себе сотню раз,  

 

На сто первый воскреснув, и снова  

Убеждаемся в том, чего нет.  

Мы не любим любить, но готовы  

Ждать чужую любовь сотни лет.  

 

Мананнан и Бригитта остались в келье одни. Богам не нужно печься о скарбе в дорогу. Богам иногда нужно поговорить друг с другом о том, что волнует лишь их одних. И в этом боги весьма сродни людям. И, как и люди, боги начинают говорить о сокровенном, лишь когда осознают, что больше такой возможности не представится.  

 

… Тянут до последнего.  

 

– Бриг, ты же знаешь…  

 

– Знаю.  

 

– Ну, а ты?  

 

– Не знаю…  

 

– Может быть…  

 

– А может и не быть. Стоит ли сейчас?  

 

– Стоило всегда.  

 

– И где же ты был?  

 

– Там, где не было нас обоих.  

 

– Вот. Что-то всегда было важнее.  

 

– Или кто-то.  

 

– Не «кто-то». Мы сами для себя, какой видели свою жизнь, такой и жили.  

 

– Мы же не люди, чтобы бояться смерти и спешить.  

 

– Мы и не спешили. А сейчас уже, возможно, поздно.  

 

– Снова нам не до нас?  

 

– Нет «нас», Мананнан. И никогда не было. Всегда порознь и со своими заботами о мире.  

 

– Об общем мире.  

 

– Да, странно получается. Мир общий, а заботы разные.  

 

– И ты не хотела бы…  

 

– Не знаю. Не думала. Вернее, думала. Но давно. Из всей нашей вечности на самые важные слова – считанные минуты.  

 

– Если всё это вдруг перестанет быть, я хочу в тот момент смотреть на тебя.  

 

– Тогда смотри. Зачем снова откладывать всё на конец?  

 

– Бриг, скажи, мы есть?  

 

– Ты есть у меня, а я есть у тебя. Всё это время. Где бы мы ни были. Иногда быть друг у друга гораздо важнее, чем быть друг с другом.  

 

– А если ты не права?  

 

– Значит, я большая дура. Но так это или нет, мы с тобой никогда не узнаем.  

 

– Почему же не узнаем?  

 

– Не с чем будет сравнивать.  

 

 

Я был толпой у монастыря Килдар  

 

Искусной глупости творцы  

Смешали правду с ложью,  

И, как последние глупцы,  

Мы опустили вожжи.  

 

И нашу правду из-за спин  

Рихтуют интересно  

Отец кого-то, чей-то сын –  

Безжалостно, нелестно.  

 

И в этой правде лучше тот,  

Кто красочней обманет,  

И каждый раз не на живот –  

На смерть творятся брани.  

 

Но в этом яростном пылу  

Сражений за придумки  

Другие далеко в тылу  

Уж набивают сумки.  

 

И тот последний, кто падёт  

За ложь, но не за правду,  

Не осознает наперёд,  

Как этой смерти рады.  

И там, где целый лёг народ,  

Уж раздают награды.  

 

Я смотрел – и сейчас смотрю – их, толпы, глазами на Бригитту, Мананнана, Гвенддид, Ллейан, Блехериса, себя. Стоят они, пришлецы, такой нестройною… массой, раскачиваются. Будто волны плещутся в заливе незадолго до ненастья. Причем было очень тихо, это я хорошо запомнил. Мышь-полёвка зашуршала где-то в траве – и то было слышно. Ни единого пошушукиванья, просто толпа пустых лиц, скопление подёрнутых какой-то голодной поволокой глаз. Потом, много лет спустя, я понял, что общая молитва христианскому богу, коей велела им заняться Бригитта, смешала сознание заражённых Безумием пришлецов в общую жижу, стерев все границы между теми, кого незадолго до этого недуг уж поглотил целиком, и теми, в кого он едва прокрался. Общий порыв – молиться, чтобы «узнать истину», сдерживал усиление Безумия, не допуская излития его в некое всеистребляющее действо.  

 

Они молча ждали, какой ответ даст им «святая Бригитта». И она заговорила:  

 

– Возлюбленные дети мои! Вы знаете, что я и вся братия молились вместе с вами. И господь услышал нас – мне было видение! Как во дни Ноя, действительно грядёт потоп, и действительно земля монастыря Килдар вознесётся, став ковчегом. Но и все вы, кто стоит сейчас предо мной, спасётесь! Господь наш дал мне знак! Дева Мария вступилась за чад своих пред вседержителем. Знайте, вы не до конца поняли данные вам знамения: вся земля, что вы огородите высоким валом, может стать монастырем Килдар и вознесётся над водами. Но торопитесь, дети мои! Торопитесь, пока господь не исполнил замысел свой! Трудитесь истово и тогда успеете!  

 

Толпа вздрогнула, промеж людей пошёл говорок, но это продолжалось лишь несколько мгновений. Пришлецы стали расходиться в поисках средств для работы. Теперь им предстояло много работы и никаких иных мыслей о чем-либо кроме работы. Мы ещё некоторое время стояли, оглядывая происходящее.  

 

– Я всегда говорила, что труд – спаситель жизни, – довольно посмотрела Бригитта на Мананнана. – Теперь, даже если сюда придут другие, они всё равно вольются в общее действо. Если я, конечно, верно понимаю Безумие Кромма.  

 

– Интересно, что ты скажешь, когда они закончат, а потопа не случится, – усмехнулся морской бог.  

 

Бригитта разом помрачнела:  

 

– Когда они закончат, это уже будет неважно: или мир, каким он был, и мы вместе с ним, исчезнет, или нам… удастся что-то придумать.  

 

– Тогда давайте выбираться отсюда, пока детвора не увлеклась и не проявила силу.  

 

…Шли мы недолго. На первой же лесной поляне, посреди гигантских тисов, остановились.  

 

– Для начала, – сказала Бригитта, – нам нужно добраться к Керридвен. И побыстрее. Но тут мой план заканчивается. Хоть в Аннуин шагай и устраивай засаду на какого-нибудь сумрачного скакуна, желательно умеющего перебирать копытами по небу. Ман, ты не позовёшь своего кельпи?  

 

– Скажешь тоже! – фыркнул Мананнан. – Дилан всех не унесёт, он ещё молодой. Вернее, вечно молодой.  

 

– Добро, что не вечно пьяный. Как же нам быть?..  

 

– Госпожа, – это был Блехерис, – кажется, я могу подсказать способ.  

 

Боги воззрились на священника.  

 

– Ллейан, дорогая, – повернулся тот к маме, – ты, наверное, помнишь, с какой песни началось ваше с Морвраном… э-э… знакомство?  

 

Мама тут же густо покраснела.  

 

– Очень хорошо, – мелком улыбнулся бывший друид. – Не могла бы ты её пропеть? Ну, хотя бы самое начало.  

 

– Сейчас?  

 

– Именно сейчас, – вкрадчиво ответил Блехерис. – Это будет как нельзя кстати.  

 

Мама шумно вздохнула, отошла на небольшое расстояние и через несколько мгновений запела:  

 

– Чёрный во-о-о-орон,  

Что ж ты вьё-о-о-ошься  

Над мое-е-е-ею голово-о-о-о-ой?  

Ты добы-ы-ычи…  

 

Вверху послышался лёгкий хлопок, и огромная тень скользнула над нами. Отец в вороновом воплощении сделал залихватский круг и спикировал вниз, прямо налету перекинувшись в мужчину.  

 

– Растёшь над собой не по годам, пернатый друг, – оценивающе посмотрел на него Мананнан. Морвран ничего не ответил.  

 

– Дети, вы чего? Это же папа. Вы его помните? – шепнула нам, несколько оробевшим, мать. Нет, мы не то чтобы его не узнали, но… как-то не с руки было кидаться на шею тому, кого крайний раз мы видели где-то год назад. По нашим детским меркам, несоизмеримо давно.  

 

– Мама сказала, что у вас могут возникнуть проблемы, – произнес Морвран.  

 

– Мама сказала «сметана», мама сказала «в крынке», – беззлобно передразнил его Мананнан словам известной шутки.  

 

– Ман, не смущай парня, – нетерпеливо сказала Бригитта, – ему ещё и сотни лет не исполнилось. Морвран, неси нас к маме! У нас, у всех нас действительно очень большие проблемы.  

 

 

 

Я был уютом обители богини Керридвен  

 

Я правлю жизнь свою,  

Худой минуя жребий,  

Себя меняя в лучшую стезю.  

 

Я выбираю путь:  

От жизни на потребу –  

Решительный отказ! Я не дарю  

Напрасную любовь, напрасные мечтанья,  

Сама не обманусь подобным впредь.  

Моей защиты твердь  

Не отягчит сознанье  

Ни мне, ни тем, кто пожелает рядом быть.  

 

И, следующую вписывая нить,  

Я выправляю жизнь от собственных ошибок  

И от ошибок близких мне людей.  

Я не приду туда, где мир жесток, негибок,  

Где предают друг друга без затей.  

 

И времени бескрайняя река  

Несёт меня к грядущему познанью.  

Я не бегу от новых испытаний,  

Но повторений избегу и тупика.  

 

Я управляю жизнию своей,  

И нету власти у других над ней!  

 

 

– Проходите скорее! Мы с Крейри только-только накрыли на стол.  

 

Такими мы с Гвенддид впервые увидели нашу бабушку Керридвен и тётю Крейри, её дочь. Ни к чему описывать, как обе они чуть ли не до смерти затискали нас с сестрой, как Керридвен по-родительски бесцеремонно вертела вокруг своей оси маму, придирчиво, но не без добродушного лукавства в глазах оглядывая её с ног до головы…  

 

– Так-то я вас всех лишь в Котле видела, а тут нате вам, встретились, наконец-то, во плоти! Да, всему своё время… А? Крейри! Посмотри, какая у нас невестка! Хорошие побеги дал древний род бригантов.  

 

… как мы все угощались вкуснейшим варевом из телятины с зеленью и сильно разваренной репой, и как Котёл не пустел, пока все не наелись досыта.  

 

– Кер, – Мананнан облизал пальцы, – всё, как всегда, бесподобно! Я даже забыл, что богам обычно еда без надобности. Но, думаю, твой горшочек сейчас больше нужен кое для чего другого.  

 

– Во-первых, Мананнан, сын Лира, не мой, а наш общий горшочек, я лишь его хранитель. Во-вторых, я уже всё в нём посмотрела и увидела. И именно то, что я там увидела, – она уронила на морского бога тяжелый взгляд, – подвигло меня устроить эту последнюю праздничную трапезу. И вот она закончилась.  

 

После этих слов за столом воцарилась гулкая тишина. Нам с Гвенддид стало как-то не по себе.  

 

– Но я могу ошибаться, – Керридвен как воцарила молчание, так сама и нарушила его, – поэтому, дорогие мои, мне вначале хотелось бы услышать вас...  

 

… – Кромм, Кромм, Кромм, – Керридвен долго пережевывала губами имя Горбуна, породившего Безумие. – Как же нам его остановить? Как же нам повернуть вспять эту напасть? Я уж давно вижу в Котле знамения. Вижу картины настоящего и будущего. Уничтожать друг друга люди могут по-разному, но это… это совсем иное.  

 

Внезапно какая-то неведомая сила резко потянула меня вперёд, и в этом впереди не оказалось ничего, кроме пустоты и Гвенддид, стоявшей рядом. Мы оказались на вершине кургана из человеческих тел. Ноги утопали в кусках кровавого мяса. Рядом какие-то существа, отдалённо напоминавшие людей, перемещались на четвереньках от одного трупа к другому и выгрызали из них куски. Вдруг один из падальщиков, будто очнувшись, поднял окровавленную морду на нас и с гортанным ревом ринулся навстречу, подгребая под собой руками, скатывая трупы вниз. Наш пронзительный крик вырвал обоих из ужасного видения. Бригитта, сидевшая рядом с Гвенддид, тут же прижала её к себе, мама стиснула в объятьях меня.  

 

– Они увидели то, что произойдёт… может произойти, – заключила Керридвен. – Детей надо брать с собой. Они видят, видят вместе. Как минимум, вместе. Они увидят то, чего не увидим мы.  

 

– А мы уже куда-то собираемся? – спросил Морвран.  

 

– Чтобы понять, как остановить Безумие, надо найти Кромма, – сказал Мананнан.  

 

– Кромм Круах, – проговорила Керридвен, – появился здесь гораздо раньше каждого из нас. И никто из нас не сталкивался с ним лицом к лицу. Когда мы, Дети Неба, пришли сюда, он уже был россыпью истуканов, разбросанных по всей земле. Нам нужен тот, кто знает Кромма, кто сможет рассказать, как его найти, одолеть и нужно ли вообще одолевать. Тот, кто знает ответ, что есть его Безумие и как от него избавиться. Нам нужна Кальех.  

 

– Этого я хотела меньше всего, – вполголоса проронила Бригитта.  

 

 

Я был дорогой к богине Кальех  

 

Старый камень, древний камень,  

Ты в себе скрываешь тайну  

От врагов и от друзей  

И от их дурных идей.  

Твой покой – тысячелетье,  

Век твой празднует звезда,  

Ты своей судьбой отметил  

Стать вселенского холста.  

Старый камень,  

Древний камень,  

Ты о чём молчишь, печальный?  

О сраженьях старины,  

Что побед и слёз полны?  

О любви Богов и смертных,  

О сокровищах заветных,  

Ведомых одним тобой,  

Что таятся под землей?  

Старый камень, древний камень,  

Ты открой свою мне тайну!  

Время вышло, поздно ждать;  

Я пришёл: я жажду знать!  

 

 

– Кто сказал, что Керридвен старая карга, – врун, болтун и провокатор. Нет на этой земле карги каргее Кальех! Уж мне поверьте, я у неё училась и даже кое-чему выучилась. Например, не скрывать свой возраст, – Керридвен шально покосилась на Бригитту. Та кокетливо вспыхнула:  

 

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы выглядеть достойно.  

 

– Ну да, ну да, – это снова Керридвен. – А ещё ты терпеть не можешь Кальех и всё, что с ней связано. Знаешь же, как люди поют:  

 

Недаром Кальех злится,  

Прошла её пора,  

Бригид в окно стучится  

И гонит со двора.  

 

– Бабушка Керридвен, а кто такая эта Кальех?  

 

– Нет вопроса сложнее того, что задает ребёнок, – она ласково потрепала меня по голове. – По дороге расскажу. Морвран, пора, перекидывайся в птицу! Крейри, ты – как всегда.  

 

– Да, мама, – нарочито монотонным голосом отозвалась та, – я знаю: дом оставить не на кого, кроме меня никто не справится…  

 

– Умница, дочка. В путь!  

 

И когда отец снова обратился вороном, а мы, усевшись на него, взмыли вверх, Керридвен рассказала:  

 

– Кальех – это лёд и снег. Кальех – это тьма и ночь. Утроба и рождение того мира, который мы знаем. Вот кто такая Кальех. Я была неистовой воительницей и любящей женой, властной правительницей и заботливой матерью. Я не раз умирала и возрождалась вновь. Но в конце концов, отринув всё это, я пришла учиться к Кальех. Было это не так давно, но тебе, малыш, пока трудно представить, как же давно это было! Кальех сняла с себя овчинный тулуп, стряхнула его на меня и приняла в своё обучение. Первое, что она сказала мне, – ни под каким предлогом не подходить ни к одному изваянию проклятого Тёмного Горбуна.  

 

– Почему? – спросил я.  

 

– «Почему» кончается на что?  

 

– На «у».  

 

– Правильно. А у Калех всё всегда кончается на «эх». И не могла я добиться от неё иного ответа. Вот знание – бери, пользуйся, можешь так-то и так-то. А зачем, спрашивала я, а в ответ получала одно лишь «Эх!.. ». «Откуда Кромм? » – «Эх!.. ». «Почему он так опасен? » – «Эх!.. ». Такие вот ответы…  

 

– Бабушка Керридвен, расскажи ещё о Кальех, – попросила Гвенддид.  

 

– Что ж, можно. Кальех – это Матушка Метелица, госпожа холодов, того немногого, что осталось ей от былого владычества. У неё собственные чертоги в Аннуине, куда попадают после своей человеческой жизни самые безжалостные ведьмы, а также те, кто замерз заживо, не найдя тепло. Только сами они не всегда могут найти туда дорогу. Поэтому на помощь приходит Оленерогий, Герн-Охотник. Я вас как-нибудь познакомлю. Наверное… Так вот, в благодарность за эту помощь Кальех пасёт диких оленей Кернунноса.  

 

– Пасёт его стада? – удивился Мананнан. – Не знал! Но ведь это…  

 

– Именно, – усмехнулась Керридвен. – Он делится с ней своею властью.  

 

– Разве ему это нужно?  

 

– На самом деле им обоим это не нужно. Ну, задумайся, солёный мой: богиня-зима и бог-лес и мир зверей. Какая власть?! Они сами по себе и есть настоящая власть в этом мире. Как твой отец и море. Это мы с вами немного… хм… пообтёрлись среди людей, вкусили их взгляда на вещи. А такие, как Кальех, Кернуннос, Лир, – им всё едино. Это людям, чтобы их власть признали, нужно о ней провозгласить, а в наше время, как ты видишь, никто даже не ищет богиню, власть передающую, а просто проводит какой-нибудь ритуал, напоминающий о древнем праве. Это люди считают, что, коль уж они объявили о своей власти, то власть эта навечно с ними. Но мы-то с тобой помним, как в былые времена немало вледигов, выживавших порой в сражениях, было ритуально утоплено в бочках с пивом на Самайн, чтобы умилостивить нас.  

 

– За что их так? – удивился я.  

 

– За неурожай. За падёж скота. За моровое поветрие. За поражения в набегах. Мало ли ещё чем можно умилостивить нас, богов, да и собственный народ – в угоду соперникам, жаждущим примерить торквес вледига. Вот вам, дети, и власть. Зачем богам такая власть?  

 

 

Я был кранногом, ведущим в обитель Кальех  

 

Я тёмный дух, размах беру крылами.  

Я скелу пел, я заклинанье рёк,  

Я буду говорить сегодня с вами,  

С немногими, чей срок уже истёк.  

 

Какие мысли в вас ещё гнездятся,  

Какие в прошлом, а какие – нет?  

Вы силитесь с одними не расстаться,  

Другие – гнать и не махать во след.  

 

А третьи… третьи видят вас едою  

И жрут без срока наперегонки.  

Но вы их заслоняете собою:  

Вдруг мыслей нет, а есть одни венки?  

 

Я тёмный дух, я строчки расставляю,  

Одних уж нет, другие – на лету.  

И вот когда я соберу их в стаю,  

Проснётся кто-то в ледяном поту...  

 

 

Отец приземлил нас на каменистый берег огромного прозрачного озера среди почти плоских высоких гор – таких мы с Гвенддид доселе ещё не видели.  

 

На берегу озера стоял кранног, плетёный дом на множестве свай, уходивших под воду. Сваи были необычайно длинны. К кранногу вёл ветхий деревянный причал, и вид с берега позволил нам разглядеть, что вплотную эти два сооружения не соприкасались. Будто и не жил тут теперь никто.  

 

Неподалёку паслось стадо мохнатых развесисторогих оленей, не обративших на нас совершенно никакого внимания. Лишь один, едва ли не самый старый, вдруг затрусил в нашем направлении.  

 

– Понятно, – вздохнула Керридвен, – нас ждут, но встречать не желают. Узнаю старую каргу.  

 

Она приблизилась к кранногу.  

 

– Домик-домик, повернись-ка к нам передом, а к озеру задом.  

 

– Керридвен, ты где-то видишь у него перед и зад? – хмыкнула Бригитта.  

 

И правда, кранног потоптался вокруг своей оси, взбаламутив мертвецки спокойную воду, но так и не обнаружил на себе даже маленького окошка.  

 

– Неужели никто из вас не помнит эту старую шутку? – удивился Мананнан и позвал: – Домик-домик, повернись сюда передом, туда задом и немножко наклонись!  

 

Тут домик на сваях снова описал полукруг, раскорячился к нам на полусогнутых столбах, и мы увидели, что пола-то у него нет. Сплошная чёрная дыра, зияющая меж круговой нижней гранью плетёных стен. На чём он только держался!  

 

Олень, перебиравший рядом копытами, тряхнул рогатой головой и одним прыжком, не касаясь ногами причала, исчез в кромешной тьме провала, что показал нам необычный дом.  

 

– Я иду одна, – произнесла Керридвен. – Мало ли что старой придёт в голову. Тебя, Бриг, она терпеть не может уж давно, на мужской род у неё тоже, вроде, зуб, а христианами она с недавнего времени… любит закусывать вересковый мёд. Хотя, может, молва врёт, но рисковать мы не будем, да, Блехерис? В общем, вы все остаётесь здесь, а я попробую её разговорить. Если Кальех ничего не скажет мне, то никому из вас – и подавно.  

 

Богиня переминалась с ноги на ногу. Медлила заходить в провал.  

 

– Кер? Что не так? – спросил Мананнан.  

 

– Волнуюсь немного. Я не всегда была прилежной ученицей…  

 

… Припорошенные снегом приземистые, покрытые дёрном холмики шаг за шагом сменяли друг друга. Тропинка вела вверх по склону. Снег валил частыми густыми хлопьями. Застилал лицо, лез в глаза. К счастью, в чертогах Кальех – если их так можно назвать – было заметно теплее, чем по ту сторону. Хотя что там, что здесь был Аннуин. Но Кальех уже давно отгородилась ото всех, а мир людей, как казалось многим, был ей заметно ближе, чем волшебный мир. Но порою некоторые желали, чтобы всё было наоборот – уж очень по-своему владычица зимы понимала роль рода человеческого в своей жизни.  

 

Керридвен ничего не видела перед собой дальше расстояния обычного прыжка, поэтому шла за оленем след в след, пока он не вывел её к россыпи источавших сплошную пелену пара горячих источников и скромно отошёл пастись в сторонке.  

 

Когда глаза Керридвен привыкли к почти обжигающему воздуху, она увидела, что вокруг огромных лунок источников сидят во множестве женщины самого разного возраста и стирают в горячих водах одежду, грудами лежащую рядом. На Керридвен, пробиравшуюся меж ними, никто даже не обратил внимания.  

 

У самой широкой лунки в окружении женщин той же работой была занята самая красивая из них, и только глаза выдавали в ней ту, кто она есть на самом деле.  

 

– Вот тебе и зимушка-зима, – проворчала Керридвен, – вот тебе и карга старая.  

 

– Только тебя и ждали, – отозвалась Кальех, ибо это была она. – Теперь все мои ученицы здесь. Те, кто не закончил обучение, – тоже.  

 

И от этого взгляда бывшей наставницы богине колдовства и мудрости стало очень не по себе.  

 

 

Я был памятью Кальех о Кромме Круахе  

 

Священная мгла,  

Ты тихо жалишь в ночи,  

Твоё единенье от мира весьма велико.  

Когда ты отступишь,  

Я буду уже далеко,  

Меня не ищи,  

Никогда, никогда не ищи.  

 

Священная мгла,  

Ты несёшь отличительный жар,  

Твоё целомудрие манит меня от других.  

Я мёртвых недавно познал,  

Я познаю живых,  

А ты не ходи,  

Ты не следуй за мной, будто встарь.  

 

Ты будешь моей,  

Я ж не буду твоим никогда.  

Моё красноречье под нож подводит людей.  

Священная мгла, ты не дашь никому и двух дней,  

А мне всё равно: я ушёл,  

Я ушёл навсегда...  

 

Камни скрежещут друг о друга. Фыркают угли в пламени костра. Скол пошёл по леднику. Ветер с воем дробит кожу. Кальех ведёт на аркане свою память, говорит о том, что хотела бы навсегда забыть. К главному подбирается не сразу, медлит открывать.  

 

… – Керридвен, глупая девчонка, сбежала от меня, не доучившись. Снова пришла. Учиться? Нет. Узнать. Живой вопрос узнать у мёртвой Кальех. А как же ты поймёшь мои слова, если не доучилась? Вот теперь и доучивайся. На вот платье, стирай.  

 

Нет, лучше возьми вон ту рубашку. Чья она? Моего бодаха. Много их было у меня, бодахов. Что? Мужей? Да, наверное, мужей. Когда я была молода, этого слова не было. Я зову их бодахами, и не ваше девчачье дело было знать об этом в пору вашего обучения. Каждый из них был молод, когда я уже была стара. И каждый из них становился стар, когда я его выбирала, и он шёл со мной.  

 

Я вдыхала в него всю себя и забирала всего его, и он становился старым – бодахом. Моя старость была его силой. Моя мудрость была его силой. Мы были неразлучны и воздвигали по всей земле, матери моей, каирны по самим себе, пели погребальные песни по самим себе. И наша смерть была нашей жизнью.  

 

Кем он был? Не знаю. Кем-то из тех, кто постоянно приплывал сюда. Племя Кессаир, племя Партолона, племя Немеда, племя кожаных лодок. Не всё ли равно? Гордые герои! Им всем была нужна земля, они растапливали лёд моих ледников. Но ОН, растапливая мой лёд, однажды растопил моё сердце. Так и соединились.  

 

И всё бы шло как шло. Но однажды он решил, что может стать мне ровней. Нет, не так. Что он может быть выше меня. Лучше меня. Сильнее меня. Может, я и сама хотела бы этого. Кабы не знала, что это сверх его возможностей.  

 

Я долго смеялась. В ответ он напал. Мы бились долго, упорно. Сотни лет миновали, а мы бились. Я не знала, как победить его, не убив. Ведь он был уже мёртв. Он не знал, как победить меня. Ведь я была мертвее его. Я просто защищалась. Истратила все свои силы. Льды мои от этого стали морем и заливными лугами. А он был готов уничтожить всю землю ради того, чтобы победить меня.  

 

Ты гадаешь, в чём его Безумие. Нетрудно сказать. Он возжелал владеть той, кого любил. Вот в чём его Безумие! И мир не простил ему этого.  

 

Я не простила!  

 

Я сковала его, наконец, исполинскими валунами, коими оскалилась земля, спасаемая моими льдами. Сковала, чтобы Безумие его осталось с ним навеки и не выходило больше в мир. Ты ведь помнишь, Керридвен, как я вырвала из сердца своего камень величиной с тебя и велела врыть в землю и заклясть его самым сильным заклятьем, что ты сумела создать? Это был ещё один из множества камней сердечных, что зрели во мне из того места, где была любовь. Любовь к тому, кто Чёрным Горбуном томился целыми эпохами под твердью камней, заклятых мной и каждой из моих учениц.  

 

Кто-то из них болтал потом больше обычного, и люди стали чтить Горбуна, моего былого бодаха. Чтить перед заклятыми камнями. Резать на них его лик. Он им даже помогал – хранил стада, урожаи, всё, что пришло на смену вечному льду. Приманивал их. Обещал силу. Соблазнял самых нестойких. Пока, наконец, этот недоносок, верховный человеческий владыка Тигернах – чтоб его! – не попросил Чёрного Горбуна поделиться силой. И Горбун поделился. Безумием! Со всем миром поделился!  

 

Как снова сковать его и его Безумие? Никак! Только я могла это сделать своей окаменевшей любовью. Той любовью, которая могла появиться только у мертвой Кальех. Эта любовь и стала дорогой силы и веры глупых алчных людей. Веры в него, моего былого бодаха. Старика, возжелавшего стать сильнее Старухи. Мерзость неслыханная!  

 

Поэтому всё падет теперь. И все падут под его Безумием. Много одежды нам предстоит перестирать. Окунай чаще в воду. Три сильнее, Керридвен, три сильнее от пятен кровавых, что будут завтра.  

 

 

Я был яростью двух богинь  

 

Это солнце нас обязывает встать  

И пойти, куда глядят глаза,  

Где нельзя уйти, а можно только пасть,  

Где творятся на закате чудеса.  

 

Где больной прилив о камни дух рассёк,  

Где любой порок отравлен и распят.  

Это солнце устанавливает срок,  

Мы – за ним, мы силимся понять.  

 

И, взглянув на небо, начав петь,  

Мы смирились с этой ложью лжи,  

Мы давно успели просто умереть,  

Чтобы на рассвете вновь ожить.  

 

 

– Да к фоморам это всё! – Керридвен в злости шлепнула окровавленной одеждой о гладь воды, и скомканная рубаха скрылась под паром горячего источника. – Не собираюсь я тут с тобой вздыхать и слезы лить, когда тут такое! Вечно ты, старая, хоронишь всех раньше времени!  

 

Она вскочила и, расставив руки-крылья, вороной нависла над сидящей на корточках Кальех. Ведьмы, что были рядом, вмиг отпрянули в разные стороны, подбирая подолы своих юбок.  

 

– Ты, мелюзга, на кого голос подняла?! – зло зашипела Кальех, вмиг приняв свой родной старушечий облик. Её изборожденное глубокими морщинами лицо с почти прозрачной кожей вылилось в остервенелую гримасу. – Пришла тут в чужой дом и порядки свои заводишь?! Да я, может, вообще плевала на всё это Безумие. Мне земля – мать! Я в ней схоронюсь – она меня примет – и пережду! И Безумие пережду, и конец света, и пока вы, идиоты, поляжете тут все до одного! А тебя я прямо сейчас раскатаю в крошки!  

 

Каменистая почва разверзлась под Керридвен и вобрала её в себя, погрузив до пояса. Кипящая вода из источника вздыбилась на большую высоту и окатила бы богиню, если бы та не сложила вмиг руки и не расплескала её окрест.  

 

Следующий удар Кальех нанести не успела – старый олень, мгновение назад мирно пасшийся неподалёку, подскочил, встал между наставницей и ученицей и ударил копытами изо всех сил, подняв комья земли, камни и пыль. Керридвен выскочила из ловушки.  

 

Когда пыль рассеялась, олень принял свой настоящий облик.  

 

– И вот надо было тебе, Рогатый, за ней увязаться? – с обидой в голосе произнесла немного успокоившаяся Кальех.  

 

– Мне – нет. Тебе – да, – ответил Охотник, тряхнув увенчанной рогами головой.  

 

– А мне-то зачем? – воззрилась на него Кальех.  

 

– Не-обучение снова сделать обучением.  

 

– Так не здесь она должна обучение закончить. Вон, пусть идёт, ищет Горбуна проклятого, там пусть и заканчивает. Прошло моё время мир держать. Пусть теперь она, вечно со мной несогласная, заступает. Уж давно к этому идет.  

 

– Так ты скажи, карга, где его искать-то, – Керридвен откашлялась, наконец, от пыли и принялась отряхивать всклокочившиеся волосы.  

 

– А позвать не пробовала? – хитро прищурилась Кальех. – Сейчас это легче лёгкого – Безумие Горбуна в пике. В таком пике, что на Самайн нынешний точно накроет Аннуин. Раньше-то мощи, поди, не хватило бы. Так что ты покличь его, Горбуна-то, теперь точно отзовётся, где бы ни был.  

 

– Кальех, прошу, идём с нами. Помоги решить с ним…  

 

– Нет, Керридвен, не пойду. Как увижу его – снова полюблю. И тогда впущу в себя Безумие. А так я хоть… по-своему безумна…  

 

… – Кто бы сомневался, что ты был тем оленем! – воскликнул Мананнан, увидев Герна, следовавшего за Керридвен, появившейся из провала краннога.  

 

– Ты бы и сомневался, – обронил в ответ Охотник.  

 

– Кер? – подошла к ней Бригитта. – Всё в порядке?  

 

– Знаете, – отозвалась та, – я, кажется, поняла, почему люди приняли Безумие Кромма. Безумием было отвернуться от нас… от самих себя ради Йессу Гриста. Безумие притянуло к себе Безумие.  

 

 

Я был кромкой Безумия Кромма Круаха  

 

Не переступит сей предел  

Тот, чей Безумие – удел,  

Кто совершает сто злых дел  

Заместо ста хороших.  

 

Он не получит ничего,  

Ведь это место – не его,  

И навлечет он сверх того  

На плешь свою гнев божий,  

 

Как некогда стяжал свой тлен  

Исчахший над поднятьем стен  

Король-предатель Вортигерн,  

Хоть был он и помазанник.  

 

Во средостеньи кутерьмы  

Себя отдаст он в руки тьмы,  

И будут пусть прочней скалы  

Сии слова, мной сказаны!  

 

 

– Ну? Что сказала тебе карга? – спросила Бригитта у Керридвен.  

 

– Сказала, что искать его не нужно. Нужно просто позвать.  

 

– Позвать? – не понял Морвран. – Это как?  

 

– А вот так, – отозвалась Керридвен и возвысила голос: – Кромм! Кромм Круах! Кромм Дув! Тьма Горбатая, смерть твою за костяную ногу! Ну?! Где ты, падаль? Выходи! Мы тут говорить с тобой хотим! Давай! Горбатый! Я сказала, Горбатый!  

 

По пространству пошла рябь, и, когда она миновала, вокруг вроде бы ничего не изменилось, но ощущаться стало несколько по-иному. Только потом я понял, что зов Керридвен вытолкнул нас из Аннуина в мир людей.  

 

– И о чём же вы говорить со мной хотите? – голос прозвучал так близко, а хозяин голоса на камне вдали сидел и что-то палочкой на земле чертил.  

 

Сутулый весь, смуглый. С брюшком. В лохмотьях поверх чресл. И из всей поросли на теле – седые клочки волос на груди и спине. Это успел рассмотреть Морвран, на всякий случай заходивший по дуге Кромму за спину.  

 

– Да ну! Не поверю! – громко сказал Мананнан. – Это и есть тот самый непобедимый ужас, летящий на чём попало?! Тот самый Безумный Горбун?!  

 

– Поверишь, – отозвался Кромм. – Завтра Самайн случится, и вы все поверите. В меня поверите! Я – тот новый Единый, который вам всем нужен. Поэтому и поверите. В меня! – и чирк-чирк палочкой по земле. – Что вам там старая обо мне наплела? Покорить хотел её? Одолеть? Да нет как бы. Не она была мне нужна. Такую силу! Такую мощь она дала мне! И что мне с ней было делать? Снежочком землю устилать? Я хотел большего. Я хотел… Да уж неважно, чего я хотел. Всё это было нельзя. А почему нельзя? И я решил, что можно. Можно ВСЁ! Всё, чего бы я ни захотел. А она говорила – нельзя. А я считал, что можно. А она говорила – никому нельзя. А я говорил, что никому нельзя, а мне можно! Почему? Потому что вот так! Можно – и всё тут. Ой, не советую, дружочек. Ты же не хочешь, дотронувшись до меня даже краешком своей силы, обезуметь до срока?  

 

– Морвран, нет! – крикнула Керридвен, и её сын, уже готовый ударить, застыл как вкопанный.  

 

– Вот, правильно, слушайся маму, – меленько захихикал Горбун. – Да вы подходите. Не стесняйтесь. Поговорим напоследок. Вы же потом, поди, в клочья друг друга разорвёте. Ой, а что это за малявки? Да не заслоняй ты их так, малахольная, вижу, что мать. Я давно не разговаривал с детьми. Кальех же меня так пригвоздила, что вообще не знаю, где был, откуда на мир смотрел. Из изнанки какой-то. Всё пропустил – и как боги появились, и как мир надвое разделили, и как люди стали много о себе мнить. Но это мне же на руку. Какой я молодец, что подвиг их на кровавые жертвы себе! Так и выбрался потихоньку из изнанки мира. И дурачка того с крестиком приманил. Ох, забавный был дурачок! Ой, я вижу, тут такой же есть! Слушайте, а давайте меняться. Пусть этот дурачок обоих детишек мне в жертву заколет. У них же нельзя. А теперь я скажу, и будет можно.  

И я взамен подумаю – может, и оставлю вас всех в покое. Мне же всё можно! Да не плачь ты, деточка, всё будет очень быстро.  

 

– Ну, ты! Старикан облезлый! Попробуй только тронь моих детей!  

 

Все разом обернулись. К Кромму двигалась разъярённая Ллейан. Походя она подняла с земли увесистую каменюку и швырнула ею в Горбуна. Метко брошенный камень чавкнул о грудь старика и бесследно пропал в ней. Ллейан было некогда удивляться, она наклонилась за следующим камнем, но Блехерис, догнав её, буквально повис на запястье.  

 

– О! Какое материнство! И что ты мне сделаешь, маленькая? Кулачками своими нежными поколотишь? – деланно изумился Кромм Дув. – Да и вообще, зачем упираться? Завтра ты сама своих же деток на обед съешь. Слушай! А давай я тебя в жертву себе принесу, раз ты такая бойкая?  

 

Тут Ллейан заслонил Морвран, выросший в размерах где-то вдвое обычного. Закрыл и Блехериса, и нас с Гвенддид.  

 

– Ох, как интересно! Заодно и пернатого зарежем, – загоготал Горбун.  

 

Перед Морвраном угрожающе выросла Керридвен.  

 

– Ну, а тебе, тётенька, кто поможет? Кому ты тут дорога? – не унимал Кромм своё веселье.  

 

Рядом с Керридвен встал Мананнан.  

 

– А-а-а, должничок, наверное, – зацокал языком Горбун. – И зазноба должничка, – продолжил он, увидев, как к Мананнану приблизилась Бригитта. – А ты что, не с ними, да? – спросил уродливый старик стоявшего сбоку Рогатого Охотника.  

 

– А я от тебя, гада гнилистого, матушку Кальех много зим кряду в себя возвращал. Я тебя просто так убью!  

 

Никто так и не понял, в какой момент стадо оленей, всё это время безмятежно пасшееся неподалёку, устремилось на Горбуна прямиком из-за тумана, сгустившегося по велению Мананнана. Мигом олени сбили Кромма с ног, втоптали в землю и исчезли за пригорком. Тут же мощные древесные корни пробились из почвы и сковали поверженного уродца по рукам и ногам.  

 

Почти сразу ударила Бригитта – огонь охватил Кромма целиком. Керридвен что-то прошептала, и изнутри тела Горбуна послышался треск костей. В довершение врага накрыл Морвран. В своём изначальном облике Кромешной Тьмы. Той Тьмы, которая вселяла ужас в каждого, кто сталкивался с ней в бою.  

 

– И всего-то? – спросил Морвран, выбравшись из ямы в два человеческих роста, где продолжал лежать Кромм Круах. – Тогда зачем ты не дала мне грохнуть его с самого начала?  

 

– Потому что, любимый мой, но иногда бестолковый сын, дотянувшись до него, ты подхватил бы Безумие быстрее, чем люди простуду, – отозвалась Керридвен.  

 

– Но ведь Герн-то дотянулся, – не понимал Морвран.  

 

– Герн не зря привёл оленей, – ответил Охотник. – И добро, что они далеко. Безумие-хворь теперь в них. Тебя бесноватый олень когда-нибудь бодал, воронёнок? Олени мои гнилого истоптали, он ослаб, можно было бить. Безумие – его сила. Но сам он не безумен.  

 

– Когда ты это понял, Кернуннос? – спросила Бригитта. – Потому что мы все били на свой страх и риск.  

 

Керридвен и Мананнан согласно закивали.  

 

– Слушал, – пожал плечами Охотник. – Его слушал. Он говорил разумно. Не-без-ума. Он считает, что он – охотник. Надо было сделать так, чтобы стало наоборот. Теперь он – жертва.  

 

– Действительно, – произнесла Керридвен, – мы не заражены. Правда, дети?  

 

– Да, бабушка, да! – загалдели мы с Гвенддид наперебой. Подбежали, запрыгали вокруг неё, вокруг Морврана, Бригитты. – А здорово вы его… огнем, тьмою! Нет, мы не испугались, мы это… засмотрелись.  

 

– Так, погодите трещать, сейчас не до того, – оборвала Керривен. Итак, если Кромм – источник Безумия, но не безумен, то, фомор побери, что тогда происходит с людьми?! И почему Кромм столько времени ждал пороговой ночи, чтобы заразить Безумием Аннуин, если он сам уже трижды по девять раз мог туда попасть?  

 

– Да потому что, дурачки, – Горбун, отряхивая с себя остатки обугленных древесных корней, выбрался из ямы и ухмылялся нам исподлобья, – Аннуин не принимает такого, как я. Аннуин выталкивал. Аннуин сильнее. Не разделили бы вы когда-то миры, не было бы меня сейчас здесь. А так тут нет никакой силы. Здесь только слабые людишки, которые не могут бороться с моим Безумием. И силу вашу они отвергают уже, потому и нет среди них вашей силы настолько много, как это было раньше. Но вы сами виноваты – разобщили меж собой и людишек своих бросили. Они от вас и отказались, слабые, горделивые, скрытные. Такие же, как вы! Не нужны вы людям, а люди – вам. И друг другу вы не нужны. И себе вы не нужны. Ну, разве что теперь, когда край. Вы и меня сейчас не одолели. Даже вместе. Сами видите! Сейчас же, дурачки, я уже вдоволь силён, чтобы обезумить Аннуин, когда грани миров падут. А почему я это могу? Потому что мне всё можно!  

 

Петлёю из морской воды Мананнан обхватил шею Горбуна. Потянул на себя, сдавил. Огненными путами связала ему ноги Бригитта, дёрнула на себя. Горбун распластался по земле. Руки врага обвил корнями Кернуннос, развёл конечности в стороны. Керридвен принялась водить ладонями, шевелить пальцами – отворять тело Кромма, и внутренности стали валиться наружу. На этом моменте Ллейан и Блехерис отвернули нас с Гвенддид от кровавого зрелища, и мы все вместе отбежали подальше.  

 

Но и теперь Кромм сумел подняться. Морвран зашёл-таки сзади и ломал своими огромными ручищами и ножищами хребет Горбуна, бил в пояс и по самому горбу.  

 

Кровь и сломы костей усеяли землю под врагом, а он вдруг… воспрянул и расхохотался, и всё ему было нипочем.  

 

– Ну, хорошо-хорошо, не такие уж вы и дурачки, – хрипло произнес он. – Поняли, что сам я не безумен. Обманул я вас, да. Мне можно. Но люди-то, люди теперь не знают, что можно, а что нельзя. Им шепнёшь, а они сами за тебя всё дальше додумают. Им же тоже хочется, чтобы всё можно было. Даже то, чего нельзя. Тут хоть из камня, хоть со дна морского шепчи себе да шепчи – всё услышат! А вот как жить, делая то, что нельзя? Во-о-о-от! Не знают они. Оттого и безумны стали. Потому что перепутали, что нельзя, а что можно. Вырастили за столько лет Безумьице. И я теперь всем этим управляю. Вот смотрите!  

 

Длинные алые нити стали проявляться из груди Горбуна, оттуда, где зияли рёбра из-под разорванной заклинаниями Керридвен плоти. Алые нити проявились и из спины, из ног, из рук, из чресл, из глаз, рта и затылка. Они уходили далеко в пространство, почти за горизонт, за почти плоские горы, и откуда-то издали, со всех концов земли, доносились гортанные крики ярости, стоны ужаса, гулкое рычание и протяжный вой.  

 

– Видите, какая у меня сила! Они теперь все мои. И, обезумев, весь мир станет моим. Куда там одна лишь Кальех! – говорило пространство голосом Кромма.  

 

– Держите крепче! Морвран, поднажми! – закричала Керридвен. – Он сейчас вырвется!  

 

– Вырвусь, дорогая, конечно, вырвусь! – осклабился Горбун. – Я смогу! А значит, что? Значит, мне всё можно! Мне! Всё! Можно!  

 

– Нет, нельзя!  

 

Ллейан и Блехерис, сами не желая смотреть на происходящее, отвернулись, зажмурились, съёжились и не заметили, как мы с сестрой выскользнули из их объятий (да, мы можем, когда хотим! ), подобрались к Горбуну, обойдя Керридвен и Мананнана, и очутились нос к носу с врагом.  

 

– Нельзя тебе, – повторила Гвенддид.  

 

Мама, услышав её, увидев, где мы, кинулась следом, но Блехерис просто упал на неё, придавив собой к земле. Было уже поздно вмешиваться, посчитал он: или дети выживут, или…  

 

– Назад оба! – рявкнул отец из-за спины Горбуна.  

 

Но мы не обратили никакого внимания на рёв Морврана. Мы искренне, по-детски были возмущены тем, что какой-то старый обормот уж очень плохо воспитан. До такой грани плохо, что считает несуществующим для себя слово «нельзя».  

 

– Нельзя тебе, понял? – поддержал я сестру.  

 

– Это почему же? – Кромм Круах наконец поборол оторопь. Теперь была уже наша очередь озадачиться. Но мы быстро нашлись.  

 

– Потому что… потому что ты разрешения не спросил.  

 

– У кого?!  

 

Но это было уже неважно. Один из самых древних в мире совсем позабыл о силе едва ли не самых древних слов. Его «почему» означало, что он ПОВЕРИЛ в то, что ему что-то, оказывается, нельзя. Внезапно над нами сгустились тучи, всё вокруг потемнело, и голоса на концах алых нитей устремились по ним к Горбуну. Того начало кидать из стороны в сторону, невредимые места на теле его пошли буграми и огромными волдырями.  

 

– Что происходит? – закричала Бригитта.  

 

– Охотник снова стал жертвой, – гаркнул Кернуннос. – Безумие рождается обратно.  

 

Горбун не переставал дёргаться, корчиться от Безумия, наполнявшего его, стекавшегося со всего Эрина, со всего Придайна, со всех заражённых за пределами островов. Безумие Кромма переполняло самого Кромма, и, кажется, это ему крайне не нравилось.  

 

– Он слабеет?  

 

– Нет. Просто теперь он себе неподвластен. И он больше не держит мир.  

 

– Не отпускайте его! Мы не знаем, что может произойти.  

 

– Детей в сторону! Блез, забери!  

 

– Кажется, держать его больше не потребуется.  

 

Неистовый порыв ветра прицельно устремился на Горбуна, высоко поднял его, трепыхающегося, над землёй и продолжал удерживать в таком положении. Боги сняли свои путы и отступили. Облик Кромма стал ещё ужаснее. Из огромного горба проступили костяные шипы, кожа стала ещё темнее, глаза налились кровью, изо рта полилась слюна, и послышалось нечленораздельное рычание.  

 

– Что ж теперь с ним делать? Восвояси отпустить? – спросил Кернуннос у Керридвен.  

 

– Как бы не так, – отозвалась богиня и подняла лицо к небу: – Кальех! Наставница Кальех! Твоей ученице нужна помощь! В последний раз!  

 

Огромный валун упал на Кромма, придавив его к земле и скрыв от глаз.  

 

– Так я тебе и поверила, что в последний, – проворчала Кальех из-за спины Керридвен. Подошла к глыбе, попутно отряхивая ладони, толкнула камень пару раз, попыталась шатнуть – проверила, хорошо ли врос. – Вроде не должен вырваться. Пусть там, в камне, его Безумие его же и сожрёт, окаянного. А потом и камень не будет нужен.  

 

Я отпустил ладонь Гвенддид и подошёл к камню, рассматривая его со всех сторон. По граням породы поползли блестящие волнистые узоры, прямо как в книге у дяди Феогана в монастыре. Мне стало интересно, и я…  

 

– Мирддин, нет!  

 

Но было уже поздно – я дотронулся пальцем до камня и отлетел назад. Очнулся от того, что Кальех, держа меня на коленях, довольно бесцеремонно била по щекам. Все смотрели на меня с опасением и страхом.  

 

– Сынок! Лалойкен! Ты как? – это мама.  

 

– Я?.. Не знаю…  

 

– Мальчишка-бестолочь, – буркнул Кернуннос и спросил Кальех: – Это с ним навсегда?  

 

– До следующей жизни точно. Эх, был бы обычный ребенок… или даже такой, но тронул бы камень чуть позже, когда сила осела бы…  

 

– Что – до следующей жизни? – это спросил отец.  

 

– Мальчик теперь заражен Безумием, – тихо произнесла Кальех. – Но волшебный мальчик сможет с ним жить. Если научится. Будет расти он – будет расти Безумие в нём. Это его… наша плата за победу над Кроммом Круахом. Теперь нам придётся научить его с этим Безумием жить, если мы не хотим появления нового Горбуна.  

 

Гвенддид, услышав всё это, всхлипнула. Стоявшая рядом Бригитта обняла её. Кальех перевела взгляд с девочки на богиню.  

 

– А, и ты здесь, зиму мою ворующая. Скоро моё время снова в мире настанет. Как начну свой тулуп трясти, будь дома у Керридвен. Приду – говорить будем втроём. Ты тоже никуда не отлучайся.  

 

– Добро тебе, Матушка Метелица, – склонила голову Керридвен.  

 

– Ишь ты! – прищурилась Кальех. – Как помогла, так теперь уж не карга, а матушка? Всё равно ты неблагодарная девчонка!  

 

И она улетела.  

 

 

 

Глоссарий  

 

Пояснения ко всему, что рассказал вам Мирддин, решила дать Гвенддид. Потому что Мирддин рассказывает бегло и далеко не всё успел вам объяснить.  

 

1. «Вызвать меня в ночь Калан Май, в ночь Бельтайна…». Вообще-то Мирддин приходит не когда его вызывают, а когда он сам того хочет. Сам, сидя в Аннуине, находит того, через кого сможет в очередной раз попытаться рассказать нашу историю, и приходит. Я уже смирилась с тем, что каждый раз ему это до конца не удавалось – страх и личные предпочтения не давали рассказчикам передать до конца всё содержание и весь смысл того, что брат им диктовал. И вот в который раз он снова решился, и вижу, что на этот раз ему удаётся. Обо мне, о Гвенддид, например, во все предыдущие разы практически нигде ни слова – ну не хотели рассказчики уделять внимание женщине. Несправедливо, знаете ли! Теперь о Бельтайне. Он же Сияющий Огонь, он же Огонь Бели или Белена, который сам и есть бог-Огонь. Это в Эрине. Он же Калан Май или Калан Хав у потомков народов Придайна в вашу эпоху. Так мы открывали сельскохозяйственный сезон – приносили жертвы Бели, возжигали высокие костры, прыгали через них, надев маски, а потом, не снимая масок, предавались любовным утехам, славя того же Бели во имя грядущего урожая. Это если очень упрощённо, ибо в пояснениях больше и не надо. Праздник отмечался, когда всё было готово к посеву. Название «Калан Май» торжество получило уже благодаря римскому влиянию. Римляне восприняли название месяца мая от греческой богини Майи, которую почитали в это время года. А к тому, как у вас сейчас отмечают этот праздник – исключительно в ночь на 1 мая, – есть очень много вопросов, но не суть. Вы живёте в таком мире, где древние традиции нужно обязательно цеплять за какие-то даты, и в этом большое упущение и большая трагедия вашего мира.  

2. «И да поможет мне в этом пламя великого Бели, разжигающее наш ауэн…». Ауэн – это божественное вдохновение. Если вы считаете, что вам просто так приходят в голову интересные, оригинальные мысли, то вы крупно ошибаетесь. Это ауэн, и снизойти он может на любого, даже если он не чтит никаких богов.  

3. «… из Каледонского леса…». От Каледонского леса на севере страны пиктов, которую позже назвали Шотландией, почти ничего не осталось. Это самый древний лес на всем острове. А как он на самом деле возник, читайте дальше, Мирддин расскажет и об этом.  

4. «…Мидиром, сыном Дагды, величайшего из Детей Неба; владыкой Полых Холмов…». Дагда – бог плодородия, почитаемый в Эрине. Мидир – его сын, тоже бог. Речь о них пойдет позже.  

5. «…Эмрисом, Амброзием, дабы скрыть подальше от врагов истинного Аврелия Амброзия…». Аврелий Амбросий, он же последний из римлян, он же один из наиболее известных полководцев Придайна в эпоху, которую вы называете пятым веком нашей эры.  

6. «… об Артосе-Медведе…». Сейчас он наиболее известен как король Артур. А почему Медведь, он же Арт или Артос, надо спросить у тех, кто дал ему это имя. Как встретите на этих страницах, так сразу и спрашивайте.  

7. Огам – древняя система волшебных символов. Каждый из них означает не только название того или иного дерева, то и многое другое, о чём вы здесь обязательно узнаете.  

8. Придайн – вы называете сей остров Британией.  

9. Фоморы – Дети Моря, Дети Лира, на лицо ужасные и очень недобрые внутри. Но не все, есть исключения. Чаще всего непроходимо тупы, но, опять же, есть весьма коварные экземпляры. Когда-то они вышли из моря на сушу и покорили живших там Детей Неба. Почему-то помнят о них лишь в Эрине, хотя в Придайне они тоже были.  

10. Йессу Грист – так у нас называли христианского бога, произносить привычнее, нежели «Иисус Христос».  

11. «…в долине реки Камлан». Место, где в последней своей битве погиб «король Артур». Расположено, по-вашему, то ли в Девоне, то ли в Сомерсете, я уже и не упомню.  

12. «…Зелёного острова Иверддон». По-вашему – Ирландия.  

13. Пикты – ваши ученые считают, что это самые первые жители Придайна и Эрина из числа людей. Возможно, и так. Только вряд ли их всегда считали людьми. А пиктами кличут, потому что те наносили вайдой на свои тела волшебные узоры.  

14. «…амераудура Артоса». Амераудур значит император. Так говорят в, по-вашему, Уэльсе потомки древних жителей Придайна. Кто называл Артоса амераудуром при его жизни? Чаще всего потомки римлян, а поколения спустя – уже все подряд, кроме, разве что, саксов.  

15. «…на титул вледига». Вледиг – владыка. Не похоже? По-моему, очень. И таков прямой перевод этого слова на ваш язык. Так издревле именовали главных вождей Придайна.  

16. «…в полночном крае Острова Придайн». На полночь – на север.  

17. Эборакум – сейчас это Йорк.  

18. Круитни – см. пикты. Так их называли в Эрине.  

19. Митра – бог солнца, пришедший в Придайн из Ирана вместе с римскими легионами. На острове его почитали широко, но недолго.  

20. «…владыка Максен» – Максен Вледиг, он же Магнус Клеменс Максимус. Правил в 335–388 годах. Говорил, что император. В Придайне, где он воцарился, ему поверили. А вот на материке – не очень, поэтому он там и погиб.  

21. «…он встретил на лесной поляне Герна. Рогатого Охотника». Когда-то Рогатого Охотника почитали везде, где был лес. Потом леса стало меньше, и если бы не новые ведьмы, виккане, вы бы и вовсе о нём не вспомнили. Даже Шекспир с его «Виндзорскими кумушками» не помог бы.  

22. Маленький народ – и не Дети Неба, и не Дети Моря. Вообще отдельный волшебный народ. Вы их называете феями.  

23. «…хрустальных гротов Эмайн Аблах…». Место где-то в Аннуине, где много яблок. Оно же – Аваллон.  

24. Аннуин. Говорить об Аннуине – бесполезное занятие. Там надо побывать. Вам лучше не пытаться, а то выберетесь оттуда лишь к следующей жизни. Ваши изыскатели пишут об Аннуине просто: «потусторонний мир у кельтов». В принципе, верно. Так же верно, как сказать обо мне просто «Гвенддид – сестра Мирддина».  

25. Каэр Мирддин – сегодня Кармартен, при римлянах Моридунум или Моридунон. Морская крепость. Народ Придайна перевёл дословно и перевёл уже тогда, когда римское «каструм», укрепленный военный лагерь, давно стало местным «каэр».  

26. Коннахты, лагены, муманы, улады – четыре народа Эрина. Чаще всего составляли отдельные друг от друга союза. Но каждый союз нерушим лишь временно, поэтому дробились все они так мелко, что можно было, гостив у одного вождя, протянуть ноги на надел другого.  

27. Латифундисты – римляне, которые в Придайне и других землях, покорённых Римом, отбирали территории у покорённых народов и выращивали там всё, что принимала земле и не уничтожала непогода.  

28. Эквиты – римское сословие знати, дословно – всадники.  

29. Аквила – римский военный штандарт в виде орла.  

30. Лугдун – сейчас это город Лион.  

31. Чистое море – Ирландское море.  

32. Бренин – верховный правитель Придайна.  

33. «… в канун Альбана Весеннего». Альбан Эйлер в Придайне отмечался на весеннее равноденствие.  

34. «Гвин с таинственно-мрачной улыбкой, Сын Небесного Бога». Гвин – сын Нудда, то есть Нуаду, бога-Неба. Как у Неба мог появиться такой истый любитель подземного обитания, терпеть не могущий солнца и тепла, для меня самой до сих пор загадка.  

35. Альба – Шотландия.  

36. Ард-риг, туата-риг, септ-риг – верховный король, король туата (племени), король септа (рода) в Эрине.  

37. Пятина – Эрин в древние времена был поделен на пять частей, пятин, и центр в Темре. Хотя обычно делили Эрин на столько частей, сколько можно было друг у друга отвоевать.  

38. Бан-ри – королева в Эрине, дословно – женщина-король.  

39. Апостол Патрикей – святой Патрик, креститель Ирландии. Это так, чтобы всем было понятно. Кое-где в пояснениях придётся именно так и поступать.  

40. Самайн. Это вы привыкли так произносить название нашего праздника, ведь мало кто из вас знает, что на наших языках далеко не всё пишется так, как звучит. На самом деле проговаривается это слово как Саунь или Соуэн. Начало тёмной поры года, когда урожай подсчитан и распределён, никто не кажет носа за порог дома, ибо грани миров стираются и начинается Дикая Охота. У вас его теперь отмечают в ночь на 1 ноября.  

41. Епископ Дафидд – святой Давид Валлийский  

42. «…великий Амаргин, друид сыновей Миля Иберийца» – вроде как главный чародей того народа, который выжил Детей Неба в холмы. Помнят об этом лишь в Эрине.  

43. Балор – один из главных фоморов в эпоху великих битв Детей Неба и Детей Моря, дед бога Луга.  

44. Огма – бог, сын Дагды, покровитель бардов и филидов, создатель Огама. Но это неточно.  

45. Ан-дубно – если есть в Аннуине кромешная темнота, куда Мананнан кельпи не гонял, то это именно ан-дубно.  

46. Аннди – дословно – не-бог, ребенок-подкидыш Детей Неба в человеческую семью.  

47. Пелагий (около 360 — после 410) – вроде христианин, но далеко не все христиане его любили, говорили, что еретик. Жил в Придайне. Говорил, что человек изначально не грешен, как учит большинство христиан. Видимо, за эти слова его и не любили. Вроде как при рождении его назвали Морвран, как и нашего отца, но это неточно.  

48. Похищение Быка из Куальнге – знаменитая скела Эрина о герое Кухулине и о том, как он защищал земли уладов от коннахтов. Если хотите знать, при чём здесь какой-то бык и его похищение, читайте эту скелу.  

49. Имболк – праздник Первого Огня, который возжигает богиня Бригитта. Отмечается в конце января–начале февраля. Возрождение года от тёмной поры и начало его пути к светлому времени. Христиане отмечают его строго 1–2 февраля как день святой Бригитты.  

50. Бендигейд Бран – сын Лира. Получается, фомор. Исполин, коему в размерах нет равных. Пока ему не отсекли голову, правил Придайном. Потом, после отсечения головы, правда, тоже правил Придайном, но мало кого в это посвящал.  

51. Торквес – металлическое украшение в виде обруча, почётный знак власти, отличия или чьего-то расположения, носили его издревле на шее.  

 

 

Литературный редактор – Светлана Комарова, Кишинев, Молдова  

| 132 | оценок нет 00:39 09.02.2021

Комментарии

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.