V (мое видение творчества В. Сорокина, а также всей жизни в целом)

Рассказ / Изобретательство, Мемуар, Постмодернизм
Аннотация отсутствует

 

В вечернее время город напоминал пышно разросшееся созвездие, и чувство праздника в первые дни тепла надежно, словно каменное сияние, распространилось в сердцах людей, потому и улыбки на лицах были во стократ ярче, и щеки раскраснелись, зарозовели даже у стариков, продающих семечки и газеты. Пальцы непоседливо мяли воздух, выдавая желание бега, наступления, жизни, забывшейся в вечном танце. Хотелось уйти пешком куда-то за седьмой горизонт, согнуть в бараний рог цветок фонаря, хотелось любить принцессу и читать Канта, записаться в Иностранный Легион, может, но такие живописные ужасы только чувствовались, и жаль, – не осознавались большинством населения, а значит, не могли быть отлиты из тусклого ощущения в форму действия и, взамен того, чтобы безудержно расширяться, жизнь, натолкнувшись на непониманье себя самой, бурлила, как у плотины, поднималась она вверх лимонадной пеной и выстреливала золотистыми искорками в голосе и во взгляде.  

Арабы в освещенных нишах кафе особенно рьяно клеили девчонок из сельской местности, обещая им с красноречием Саади самоцветные горы сказочного Востока и безоблачную сексуальную жизнь. Подростки толпились у входов в клубы, откуда барабанила музыка, и доносился стрекочущий голосок какого-то новомодного исполнителя, было много парочек и компаний на лавочках под липкими листьями. Автомобили сигналили без оглядки, сладковатый аромат сдобы и свежеприготовленного кофе наполнял воздух. Глаза – пенопластовые буи, поблескивали влагой восторга у фламингового век взморья, и трамваи замыкали свои круги, намекая, что не безгранична жизнь, и даже самое страшное уже кто-то переживал, а значит, бояться нечего.  

Многое видели глаза трамвайных кондукторов, подобные египетским сфинксам взирали бесстрастно кондукторы на всю суету мирскую, на волны и волнения пассажиров, входящих и самочинно распределяющихся по длинной кишке вагона, чтобы через несколько минут схлынуть и вновь набраться, бесчисленные они, как полчища пустынных кузнечиков, как капли морской воды, колеблемые лишь бризом, лунным светом да рыбьим взмахом. Вагон был людьми наполнен: пьяный седой АТОвец хрипло мычал молитву, рыжая большегрудая девочка-подросток ерзала на коленках у субтильного парня с бледной по-конски вытянутой физиономией, закутанный не по погоде бомж прикорнул у самых дверей, обставив свое сиденье клетчатыми баулами, кто-то с пакетом возвращался из супермаркета, кто-то ехал с гитарой в центр.  

В синей жилетке (на поясе надутая сумочка) обходила Мария Карловна свои пенаты, и подмышки ее были мокры от пота. Широкобедрая и коротконогая с обвисшим брюхом и грудями, как кистени, она напоминала палеолитическую скульптуру, но ее плодородная красота в современном мире стала никому не нужна и вместо того, чтобы быть почтенной матерью воинственного рода кочевников, обилечивала она галдящих и долдонящих пассажиров. Сердцем Мария Карловна пребывала в твердыне грусти от осознания мимолетности любого восторга и незыблемости страдания. Ее руки порхали, как мотыльки, над разнокалиберными кружочками из латуни, похожими на центр цветка ромашки, над бумажными лепестками, унося их в гнездо на поясе и роняя голубые чешуйки надорванных трамвайных билетиков в протянутые ладони.  

Мария Карловна видела все на свете, чего только не видела она в нем, степенно и равнодушно выполняла она ритуал, доведенный многократным повторением до бессознательного автоматизма, то, что было, то всегда будет, а чего не было, того несть. Пряча в сумочку помятый полтинник, она вдруг услышала странный звук, напоминающий рявканье голодного льва. «Может, у кого-то на звонке стоит такая зверюга. Технологии ж, едрить их» – решила Мария Карловна и принялась отсчитывать сдачу, но наполнившая вагон кромешная тишина, заставила понять многоопытного специалиста, что, на территории ее капища происходит некое святотатство, нарушающее космический порядок вещей. Торопливо сунула она сдачу в чью-то волосатую руку и, пробившись сквозь месиво спин, локтей и женских грудей, увидела его,  

а он просто стоял и рявкал, держался за поручень, лицом устремлен в окно, издавал нечленораздельные звуки. В голосе сверкали клыки и когти, от пассата подрагивало жабо на могучей шее, и хвост с кисточкой на конце, угрожающе стегал бедро короля саванны, как шпага на поясе испанского дона, – в голосе.  

– Ты чё делаешь, обормот! – закричала Мария Карловна, желая неожиданным и резким напором сломить безумие пассажира.  

Тот повернулся к ней, устало и испуганно посмотрел, и так широ́ко разинул рот, что стал виден отросток нёба и часть лилово-желтоватого горла, при этом человек рявкнул особо яростно (прядь слюны упала на пыльный пол) и спокойно возвратил взгляд к окну, за которым проносились кофейни и бутики. На человеке был бархатный бордовый пиджак, зауженные черные брюки, и футболка с Микки-Маусом, склонившимся над дорожкой белого порошка. Вьющиеся густые каштановые волосы обрамляли овальное лицо с тонкими аристократическими чертами, была в этом лице женственность, но и мужественность тоже была, обоеполое такое было лицо. Человек продолжил рычать, не обращая внимания ни на гневный ропот отодвинувшихся от него пассажиров, ни на ругань наконец-то (за последние -надцать лет) удивленной Марии Карловны.  

– Метеорологический центр сообщает, что психопад сегодня, – неудачно пошутил кто-то, но все были так ошеломлены, что никто не улыбнулся ему из вежливости.  

– Да хуле вы сидите! Мужики, нет? а ну выкините скотину! – истошно завопила Мария Карловна и толкнула в плечо парня с конской физиономией.  

Тот, очевидно, не желая ударить в грязь лицом перед своей подружкой, прикусившей в тревоге нижнюю губку, нерешительно встал и сделал пару шагов к возмутителю общественного спокойствия. К нему присоединился АТОвец, пошатнувшийся при подъеме, бомж перелез через свои баулы и, бормоча себе под нос нелестное что-то в целом о человечестве, встал, ожидая дальнейшего развертывания событий.  

Человек рявкнул снова, но от усталости тише и хрипловато и вытер пузыристый от слюны подбородок. Тут трамвай начал замедлять ход, и слащавый баритон через динамик над головами объявил остановку исторического музея. Двоица героев замерла в ожидании.  

– Сдрысны геть, пижон нэнормальный! – пригрозил АТОвец расплывчатым, как бывает у пьяных, голосом.  

Человек понимающе оглядел устремленное на него лицо с напряженными скулами, насупленными бровями под грязно-белым ежиком, с пучками толстых черных волос, что высовывались из дрожащих крупных ноздрей, как лапки рака-отшельника из раковины рапана, и, засвистев напоследок какой-то сказочной птицей, спустился по ступенькам и вышел в ночь. Взгляды его сопровождали, словно конвойные.  

– Замечателен ты, Володя. Как серно-цедровый обух, – улыбнулся он своему отражению в витрине спортивного магазина и зашагал по спускающемуся вниз проспекту.  

А ему навстречу катила жизнь, оглохшая от канонады звуков, ослепшая от красочной пыли, поднимаемой собою в движении, бесчувственная от эйфории, свисало время выменем с циферблата часов на башне под серо-зеленой крышей похожей формой на цветок колокольчика. И двигались люди, как заведенные, гнало их куда-то сердце-моторчик, мозг их, распушенный электричеством, отдавал команды мышцам и органам, но и сам мозг подчинялся своей структуре, подчинялся внешнему стимулу, внутреннему несовершенству психики, собственной потребности, спешил поскорее чем-то себя заполнить. Тяжко было Володе созерцать проклятие логики и активности в других людях, и еще тяжелее было сознавать это бремя в самом себе.  

Всякие мысли о человеке ему обрыдли, и он, остановив мысли, представил вдруг себя бамбуковой рощей, шелестящей тонкими листиками в рассветной голубой дымке на склоне горы Тайшань. Неожиданность с которой явился образ развеяла немного скорбную думу, а потом, свернув улочку с сохранившейся каменной мостовой, он подошел к стеклянному фасаду одного подпольного паба (то есть само заведение позиционировало себя, как подпольное, удачно играя на протестных настроениях молодежи и подтверждая свою подпольность тем, что пару раз в месяц в пабе играли никому не известные музыкальные коллективы).  

За стеклом паба, будто в океанариуме, застыло вечное желание пищи, и Володя, взявшись за ручку двери, со страхом себе представил, что библейские воды выльются на него, но только улыбчивая компания вышла на улицу с сигаретами, белеющими в пальцах веточками коралла. Пахло горячей стряпней и специями, лакированные столы блестели в желтом свете разлитой жидкостью, у барной стойки на высоких стульях сидели девушки, маятниковая дверь в кухню дрожала серебристыми створками от мельтешения официантов в бордовых фартуках. Слышалось буханье и перезвон и бокалов, сесть было негде, все места оккупировала толпа. Володя миновал стойку, за которой бармен разбрасывал пестрые протяжные струи, словно совершая танец с гимнастической лентой, и прошел по узкому коридору с портретом батьки Махно на левой стене и цитатами на обеих (еще один элемент протеста). За коридором был второй зал с меньшим количеством посетителей, этот зал походил на первый, только скромнее был украшен декором.  

Кешу он увидел сразу, в компании пинты Гиннесса сидел тот за дубовым столиком и выкладывал из разноцветного бисера на темном дереве нечто вроде буддистской мандалы. Володя кашлянул, и друг повернул к нему свое похожее на квадрат лицо с белокурым хохолком над угреватым лбом. На правой щеке был вытатуированный жираф, контур жирафа. Всякие вопросы о смысле татуировки Кеша считал прямым себя оскорблением и упорно отказывался подтвердить или опровергнуть ту или иную интерпретацию собеседника, но Володя-то знал, что жираф изначально был осмысленное животное, и только после отказа своего хозяина от всяких экзистенциальных иллюзий, стал для него стыдливым напоминанием о беспечном нонконформистском прошлом.  

– А ты зря времени не теряешь! – Володя, садясь напротив, кивнул на бисер. – Практикуешься в устремленности на процесс?  

Одним неуловимым движением Кеша смахнул бисеринки в ладонь, возвращая гармоническую структуру к хаосу разрозненных элементов.  

– Почему ты так долго шел? Я уже почти выпивший.  

– Встал на две остановки раньше по понятной причине.  

– А чё сделал?  

– Рычал. – Потупил глаза Володя и тут же поднял их на подошедшего официанта. – Светлого пива. Вашего, крафтового. И свиных ушек, наверно, да?  

– Да, принеси нам. А рычать, брат, – это нехорошо. Мелко и ограничено. Или в тебе отчаянья больше нет? Мы ведь никто – мы пыль, звездная, как астрофизики говорят, а я думаю, что говна. Ну чего у нас своего? : тело – эволюции результат, психика – среды отражение, язык – культурный конструкт. И так за эти рамки не выйти, а ты еще и рычишь вдобавок. Ничего оригинальнее не придумал?  

– Вчера я в скверике у вокзала (там, где цыгане и бомжи на солнышке загорают) ходил в сварочном щитке и предлагал им плоды перезревшего сырого инжира. По цвету зарифмовал: щиток и инжир.  

– Ты зря создаешь систему. Тут принцип, чтобы против систем восстать.  

Заметив, что девушка за соседним столиком на них удивленно смотрит, Кеша вынул из кармана игрушечного солдатика и сунул себе в ноздрю, скорчив при этом ужасающую гримасу, отвел пухлые губы в сторону и выпустил слюну сквозь щели между зубов. Девушка отвернулась.  

– Я вот, – продолжил Кеша, вынимая солдатика из ноздри, – Ловил давеча голубей, надевал им на головы такие клобучки махонькие и выпускал летать. Но летать они не хотели и по земле бродили, а потом наступали на них прохожие. Заметь – без жестокости было сделано. Если б я им головы пооткручивал или глаза выкалывал – тут уже можно осмысленность отыскать. Нравится, мол, мне истязать животных. А так – никакого смысла, даже мусора офигели, когда добрая душа какая-то их вызвала по мою.  

– Без жестокости? – Володя отхлебнул только что принесенного холодного пива. – Хм, я хотел бы мента зарезать. Недавно в новостях видел, как двое ментов (чуть за двадцать обоим было) насмерть разбились в автоаварии. И такая приятная теплота разлилась по телу, когда их фотки показывали...  

– Убивать, может оно приятно, но тоже суета, как и все вокруг. И мне хочется порой убить человека, только чтобы без крови, кишок и вещества мозга, слизнем ползущего по стене. Если б можно было просто «выкл» нажать – словно робота отключить. Жаль, не предусмотрена такая функция в наших роботах. Ну? что ты еще за неделю сделал?  

Володя выудил из внутреннего кармана пиджака блокнотик с ориенталистским узором, и сидели они, как ангелы Вима Вендерса, повествующие друг другу о самых ярких моментах человеческого существования. Иногда то один, то другой смеялся и вставлял свою реплику, прерывая речь собеседника (Кеша читал по памяти, Володя пользовался блокнотом) касательно наиболее абсурдного действия, тогда разговор неожиданно поворачивал, и был он подобен большой реке с сотней мелких притоков, стоячих заводей, стремнин, перекатов и бурлящих у порогов течений, что пенными гнездами хранят валуны от страшной черной воды снаружи. Кеша задумчиво вертел солдатика между пальцев, Володя допил пиво и заказал еще. На стеклянной кромке бокала, когда официант подал его ко столу, сидела крохотная белая бабочка, очевидно, занесенная в бар на одежде кого-то из посетителей. Володя смахнул ее, и бабочка, отравленная парами алкоголя, осталась лежать на столешнице на боку, изредка перебирая тонкими ножками.  

– Это ты хорошо придумал про голодовку в супермаркете, – ухмыльнулся Кеша и пригубил бокал, – но непрактично. Видишь, тебя сразу охрана вытолкала. Тут молниеносно действовать подобает. Два пальца в рот – и на стеллажи с товарами. Как панк, после первой вмазки.  

– Слишком очевидно. Подумают, я против общества потребления протестую. Хотя – фиг с ними. Обессмысливание можно и в одиночестве практиковать, тут зритель вообще не нужен. Протест без зрителя выше есть. Покажи что ты на дело взял?  

Кеша хмыкнул, и губы его изогнулись в нехорошей улыбке. Наклонившись, он вынул из-под стола черный ребристый тубус, внутри которого что-то звякнуло приглушенно. Своротив крышку тубуса, извлек оттуда монтировку с красным телом и серебристую по краям, следом извлек вторую – ржавую, покороче. Монтировки были обернуты тяжелой ворсистой тканью. За ними появилась небольшая кувалда, пара молотков, зубило и пучок каких-то отверток, пилочек и кусачек, которые Кеша по причине их незначительности только показал из руки и сразу спрятал обратно в тубус. Володя повертел монтировку, сделал, не вставая с места, осторожный замах, потом отдал инструмент другу, и вытянул из-за пояса молоток с бурой, треснувшей ручкой и сталью, вылезшей за края бойка, блестящего, подобно озерной глади под лучами первого солнца.  

– Позаимствовал у брата из гаража.  

Кеша сложил всё в тубус и вернул его обратно, он сидел, подперев рукой желтощетинную щеку, пока Володя увлеченно изучал на головке собственного орудия оспины раковин и сыпь ржавчины, поворачивая молоток то вправо, то влево, чтобы изменение угла света открывало все новые детали рельефа.  

– Куда же они, блин, делись, – задумчиво протянул Кеша. – Хиппи, эмари, панки … Короче, нефоры всякие. Закованные в прозрачный пластик уныло шелестят вётлами? Пробивались к себе сквозь грёзы, отфутболило их обратно – в сырой овраг пестрой кротости. А ведь выбрались, стали уже на путь, через протест к чему-то прийти могли, шли они и блевали, блевали блаженные панки с хохотом – и там, куда попадали вспененные рвотные массы, взрывались дикие розы из асфальтного покрытия тротуаров.  

Володя убрал молоток за пояс и прошелся пальцами по густым каштановым волосам, разминая мысль, затекшую от созерцания недвижимого объекта.  

– А смысл сейчас кому-то протестовать: разрушено все до нас. В дымящихся развалинах великих соборов покоятся тела исполинов, пробираются между ними сирые и отверженные, вертят головами: ни соборов, ни исполинов. Разве только отщипнешь малость гниющей плоти, кирпичик выколешь из стены, убежище какое-то себе слепишь, чтобы от солнца спрятаться. И во Вселенной ни одной песчинки не уничтожить, ни одной не создать, количество материи и энергии остается неизменным, независимо от суммы наших усилий. Так зачем тогда что-то делать? или не-делать тоже? Сожжешь ты книгу, она станет теплом и пеплом, продолжит материально существовать. И в жизни общества нет никакого пресса, повсеместно свобода слова. Флагом коммунистическим ты лишь над головой не размахивай, а так все, что захочешь, делай. Ничего не довлеет, вроде ж.  

– Это в обществе не довлеет? Я как иду по улице, будто в антиутопии нахожусь, где каждое свое действие просчитывать надо, где даже во сне правду нельзя сказать. Иду себе спокойно с пакетом: глаза, глаза. Всестороннее давление глаз.  

– Ну это ты видишь. Да и я вижу. И еще кто-то, наверняка. – Володя поднял руку, подзывая официанта. – Тут, словно в судебной практике, очень прецедент важен. Сдается мне, переросли мы существование.  

– Счет принеси-ка нам. И почапаем.  

Они допили выдохшееся пиво и, расплатившись, вышли на горячую улицу, шум которой походил на месиво копошащихся мушиных личинок.  

– Стой, Кеш!  

Володя снял с ноги темно-коричневую туфлю броги и, взяв ее на руки, как художник Йозеф Бойс усопшего зайца во время одного из своих перформансов, принялся отчитывать туфлю за какой-то плохой поступок, величая ее именем Алексей. Когда людской поток, движущийся им навстречу, загустевал, Володя начинал материться особо громко, капельки слюны разлетались в лица удивленным прохожим хрустальной пылью. Кеша так закатил глаза, что остались видны лишь одни белки, он бил себя по груди и издавал горловое пение. Прохожие сворачивали в сторону или прижимались к витринам, уступая им дорогу, словно царским особам, кто-то снимал их на телефон, кто-то грозил полицией, многие шли следом, насмешливо комментируя.  

По улице Шолом-Алейхема они вышли к зданию цирка, чей бетонный шатер, обклеенный яркими афишами, белел в полумраке, а дальше освещенная фонарями и запруженная гуляющими виднелась набережная, чугунным ограждением обнесенная со стороны колышущейся воды. Володя обул туфлю, а Кеша перестал барабанить по грудной клетке, им нужно было смешаться с пестрой толпой, чтобы добраться незамеченными до своей цели и там уже во весь голос возопить о человеческой несвободе.  

Только поведение их перестало отличаться от общепринятого, люди от них отстали, у цирка они выкурили по сигаретке, подождав, пока несколько особо настырных преследователей, потеряют к ним интерес. В мире полно других сумасшедших и даже статус безумца нужно ежесекундно подтверждать соответствующими действиями.  

Володя и Кеша перешли проезжую часть и ступили на тротуар, вымощенный серой брусчаткой, между тротуаром и шоссе был газон, утыканный елями и лиственными деревьями, под которыми сидели отдыхающие с руками занятыми хотдогами и напитками, что в изобилии продавались в киосках по всей протяженности набережной. Со стороны воды расположилось несколько ресторанов: играла музыка и внутри сидели. Много было гуляющих, проносились велосипедисты и скейтеры. С пиратского корабля под красными парусами зазывали на экскурсию по ночному Днепру. Компания чернокожих столпилась у спортивного автомата с висящей грушей и каждый по очереди ударял в нее с резким громким хлопком, испуганно вздрагивали и оборачивались маленькие дети на звук удара.  

– Фестивальный причал. Пришли, – улыбнулся Кеша и дернул тубус, отчетливо звякнули инструменты.  

Здесь набережная расширялась, образуя большую площадь, у края которой выстроились припаркованные автомобили. Слева в дальнем углу на круглом ступенчатом возвышении с уткнувшимися в смартфон или кушающими горожанами блестел, отражая гладкой поверхностью огни фонарей, огромный стеклянный шар.  

– Ну что? – спросил Володя. – Начнем, давай?  

Кеша вместо ответа упал на брусчатку и принялся отжиматься, разбивая лоб о серые камни, две девушки захихикали под сенью каштана, пожилая пара остановилась. Володя сбросил пиджак и, наступив на рукав, потянул за воротник на себя, так что ткань с треском лопнула и разошлась по шву. Со лбом и щеками, залитыми кровью, Кеша вскочил (девушки уже не хихикали) и выхватил из тубуса монтировку. Выкрикнул «Кушай кашки! » и побежал, размахивая инструментом над головой сквозь человеческую толпу, Володя рванул за ним.  

О, как приятно было видеть на лицах тупое оцепенение, задеревенолость души проступила в этот момент на лицах. Мамочки хватали своих детей, несмотря на их возмущенный лепет, человек на гироскутере врезался в человека, женщина в желтом платье отступила назад, натолкнувшись на подростка с сахарной ватой, пораженные нелепостью происходящего люди сами совершали такие же нелепые действия, и куда только делся отлаженный годами механизм поведения, одна старуха от испуга прыгнула в воду.  

Тем временем друзья добрались уже до ступенек и, размахивая руками, падая и вставая, взбежали до стеклянного шара. Тот был малахитового оттенка и составлен из тонких, расположенных горизонтально полос, покрытых надписями маркером с именами, датами, признаниями в любви. Шар стоял на блестящей шестигранной платформе. Володя оглянулся на людей, оставшихся внизу, и увидел огни, переливающиеся красным и синим цветом, белая тойота резко затормозила у края площади.  

– Быстрее, давай, – выдохнул Володя.  

– Стрелолист! Василий Шуйский! квантовый леприкон!  

Широко замахнувшись, Кеша обрушил монтировку на податливое стекло, со звоном брызнули колючие искры и монтировка на пару сантиметров провалилась в полую сердцевину. Вывернув ее вбок, так что несколько малахитовых полос отломились и вывалились наружу, Кеша замахнулся опять и повторил действие. С другой стороны шара орудовал молотком Володя. Брызги рукотворного льда летели ему в глаза, поэтому он закрыл лицо рукой, но стеклянные жала все равно впивались в бледную кожу.  

– Что вы там делаете! – донесся грозный голос.  

Полицейский, стройный, как воробей, стоял на нижних ступеньках возвышения, другой полицейский сосредоточенно надиктовывал что-то в рацию.  

– Не пойдут они на нас, – Кеша погрозил мусору монтировкой и нанес удар по кромке черной расширяющейся бреши. – Будут ждать, когда их тут толпа соберется. Ностромо! Никтинастия! Найтингейл!  

Еще несколько десятков ударов и от шара осталась только груда осколков, большие скорлупки разбили они ногами и с хрустом топтались по блестящему крошеву, очень напоминающему звездное небо города. Из порезов на руках и лицах вытекали ручейки крови, капе́ль крови пачкала серую площадку вершины. Володя, постанывая и морщась, вынимал из рук продолговатые кусочки стекла, пока Кеша яростно исполнял первобытный танец, дергался как шаман и возносил литании одному ему ведомым божествам абсурда и пустоты. Легкий ветерок овевал разгоряченные лбы, от ресторанов доносился запах жарящегося мяса.  

Становилось все холоднее, солнце испарялось из атмосферы, и подъезжали автомобили с красивыми красно-синими ирокезами, из них выходили люди в черной красивой форме; у подножия ступенчатого усеченного конуса группировалась тьма. Бурное море, набегает на невысокий остров, и волны, белеющие пеной цвета человеческой кожи, поднимаются все выше и выше с каждой секундой, пока целиком не скроют беззащитную сушу неодолимой громадой буйствующей воды. Последние шаги вниз сделали они сами, словно добровольные жертвы, отданные полинезийским племенем, дабы умилостивить жестоких морских богов. Море, проглотив подношение, всколыхнулось и отхлынуло, так и не достигнув вершины, красно-синие огоньки стушевались среди толчеи машин.  

Седая старуха с веточкой элодеи, застрявшей в длинных спутанных волосах, была поднята из воды.  

– А зачем они так буянили? – спросила она у темных фигур без лиц, что стояли под кронами каштанов и лип.  

– Да больные какие-то! – ответили ей темные фигуры без лиц.  

Возбужденно болтая о странном случае, горожане возобновили свои прогулки, а через пару месяцев городскими властями был торжественно установлен новый стеклянный шар.  

 

 

Обложка1: Фрэнсис Бэкон. Фрагмент распятия. 1950  

Обложка2: https://rutraveller. ru/place/24913? tab=dc  

 

 

| 35 | оценок нет 12:33 23.05.2020

Комментарии

Arnold_layne19:33 24.05.2020
lyrnist, злое такое кафкианство. Персонажи, устав блуждать в лабиринтах, правилах и условностях решают разрубить их, словно гордиев узел.
Скульптура такая стоит в Днепропетровске на набережной. И действие происходит там же, география города сохранена. Шар периодически бывает разбиваем всякими интересными личностями.
Lyrnist14:38 24.05.2020
Кафкианство...
Скульптура офигенная ))
Arnold_layne19:45 23.05.2020
oribikammpirr, я тоже не понимаю как можно оставлять коммент, не читая произведения.
Называя текст вторичным, я имею в виду развитие/продолжение/переосмысление идей, предложенных другим автором.
При чем здесь мое мнение о себе, когда здесь мое мнение о тексте?
Если у вас есть какие-то предложения по доработке, тогда прошу выскажитесь. Только не забудьте прочитать перед этим.
Oribikammpirr19:06 23.05.2020
arnold_layne, я одного не понимаю, если даже вы такого плохого мнения о себе... то зачем выставили? *я ещё не читала, но как-то удивилась. Если не нравится, можно ведь доработать и потом... ну вам виднее)*
Arnold_layne13:51 23.05.2020
gebbels, метафоры надоели, решил написать без них, а те, что есть в тексте, сами собой просочились через меня. Да, предложения - кособокие. Вообще это вторичный текст - фанфик по Сорокину, а скорее такой синтез прозы Сорокина, Лимонова и Пелевина. Не нравится он мне, слишком легко писался.
Gebbels13:42 23.05.2020
А где метафоры? Философия? Чё их так мало в тексте?
И предложения какие-то сколиотические.
Arnold_layne12:51 23.05.2020
Когда в школе сидела я на скучных уроках, мне всегда хотелось вскочить вдруг и закричать, сделать что-то странное, необычное, только бы ниспровергнуть этот улиточный порядок вещей. Чаще всего я думала о том, чтобы вспороть себе шариковой ручкой живот. Жаль, что в нашем мире нельзя кричать без последствий, всегда отыщется неравнодушная сволочь, которая попытается из лучших побуждений заткнуть мне рот.
У Сорокина крик скрыт калом. Думаю, его ужасает (ужасало) то, что он пишет, иначе откуда такая отстраненность в текстах? Когда я беру его книгу, у меня мерзнут руки. Думаю, кроме стёба и эпатажа, он пытается обнажить хаос, бушующий в Человеке и во Вселенной, но беда в том, что даже этот хаос не хаотичен, а подчинен неким законам и представляет собой вполне упорядоченный конструкт с чуть более разветвленной системой, чем та, к которой привычны мы.
Протест моих героев – есть акт отчаяния. Бессмыслицу противопоставляют они разумности, устаканенности, всякой системе.

Книги автора

IV (некрофилия) 18+
Автор: Arnold_layne
Рассказ / Лирика Любовный роман Постмодернизм
Аннотация отсутствует
12:02 26.04.2020 | 5 / 5 (голосов: 1)

ІІІ (олечка)
Автор: Arnold_layne
Рассказ / Альтернатива Постапокалипсис Постмодернизм
Аннотация отсутствует
15:34 30.03.2020 | 5 / 5 (голосов: 1)

ІІ (евангелие) 18+
Автор: Arnold_layne
Рассказ / Постмодернизм Психология Религия Сюрреализм Философия
Аннотация отсутствует
14:31 06.03.2020 | 4.85 / 5 (голосов: 7)

І (мушкетеры) 18+
Автор: Arnold_layne
Рассказ / Постмодернизм Психология Сюрреализм Хоррор Чёрный юмор Эротика
Аннотация отсутствует
19:24 13.02.2020 | 4.88 / 5 (голосов: 9)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2020