В темноте

Повесть / Проза, Психология, Реализм
Аннотация отсутствует
Теги: Подростки слепота жизнь
незавершенное произведение

Тело казалось невесомым и немножко не своим. Глаза еле открылись, но мне тут же пришлось их зажмурить от продравшихся сквозь шторы лучей солнца. Погода была какой-то праздничной, что удивительно середины сентября. Повернешь голову, а там, в щелке между тюлевыми шторами, проглядываются красно-желтые кляксы листьев, танцующих вальс на ветру. На самом деле весь мир был простыми кляксами, пока я не нашел очки и не завалился обратно в кровать. Минутная слабость, и я уже зарылся обратно в теплое, почти родное одеяло. Нет, всё же стоит поесть. С кухни доносится сладкий запах подгоревших маминых блинов и тихая медитативная музычка.  

— Сашка, вставай! — мама как обычно колдует в своем кремовом переднике и улыбается миру. Улыбается, не смотря на то, что только неделю назад пришла с поминок отца и тихо выла в подушку. А я сидел тогда, как идиот, и не знал, как к ней подступиться, да даже самому себе помочь не мог, а только жевал пальцы так, что на них до сих пор остаются синяки. Когда-то мы были семьей. Единым целым. Но два года назад всё это попросту раскололось, распалось на осколки, сгнило. Теперь мы только притворяемся семьей, а на деле  — два недо-человека. Мы пустые, но мы живем. Живем, потому что хотим и потому что должны сами себе. Пятки неприятно обожгло холодом плитки, которой был выстелен почти весь наш дом. Ларси терлась об ноги и мурлыкала как трактор, но я то знал, что свою порцию корма она уже получила и теперь только подлизывается ко мне.  — Твои любимые блинчики,  — пробормотала мама улыбаясь — Ты, кстати, когда олимпиаду-то пишешь? Может пригласить Давыдову, чтобы она с тобой позанималась? — сказала она, не дав мне отправить первый кусок блина в рот. Перед глазами сразу всплыл образ дряхлой старушки, закутанной в миллион шалей и вещающей старческим голосом о пользе учения и вреде телефонов.  — Нет, мам, спасибо, не надо. Я и без этого неплохо понимаю математику,  — на последней фразе я дернулся, вспомнив про сегодняшнюю контрольную и то, что списать мне никто не даст… Особенно если не задобрить какую-нибудь отличницу шоколадкой. Я знаю математику, ну конечно знаю! Правда на уровне начальной школы…  — Ну, как хочешь,  — мама пожала плечами и уставилась в окно, а я всё хотел побыстрее слинять отсюда, всё-таки не хотелось схлопотать трояк в начале года. И слинял ведь почти, не получив наставлений на тему надетой шапки и школьной формы, но споткнулся на выходе из квартиры об откуда-то взявшийся ботинок и распластался на полу.  — Не забудь взять денег на питание! Не вздумай кусочничать бутербродами! — и чем это плохи бутеры? Ну ладно, невозможно отказаться от оставленных на столовую двух сотен рублей, на них и куплю пятерку. Хотя надо бы мне взяться за учебу, но пока времени нет. Да и нужно ли это сейчас? Пропахший сыростью и грязью подъезд остался позади, а солнце обдавало слабеющим жаром, который вот-вот должен был смениться теплым, но освежающим дождем. Ветер задувал в лицо пыль, но на душе было по-странному радостно. Я шел по мостовой, спотыкаясь о бордюр, а в голове мелькали философские мысли о том, как же всё-таки странно всё было в этой жизни устроено. Что-то теряешь, что-то обретаешь и это всё в безумной круговерти жизненных событий и иллюзий сознания, в безумии. Но безумие — это всё равно в какой-то степени хорошо. По крайней мере до того момента, как переступишь порог школы. Там отовсюду начинают появляться вездесущие, раздражающие своим наплевательским поведением люди. То плечом толкнут, то на ногу наступят, а как им замечание, так всё — пропали твои нервы. Вот уж адское место, ничего не сказать. Куртки кислотного цвета и «тяжелые» по сравнению с первоклашками портфели напрягали, а уж лицо охранника, покосившегося на меня отнюдь не добрым взглядом за то, что я опять забыл карточку, и вовсе удручал. Наше бешеное стадо, наверное, уже расселось в кабинете и трясется перед контрольной, а я тут…  — Гридин, ну вот и что из таких как ты вырастет? — причитала помощница вахтера — этакая привычная бабка-Шапокляк, но весом килограмм под сотню и ужасным скрипучим голосом. Ну чего уж тут сделаешь: гениальные люди в какой-то степени со странностями. Хотя я не гениален, а странность возведена в абсолют, но какая, в общем-то, разница?  — Великий поэт, Анна Викторовна. — Еще скажи художник! Ага! Живо дуй в класс, а карта чтоб завтра же была,  — она проскрипела это с особенным ехидством, а в подтверждение её словам охранник покачал головой, на которой проглядывались седые пряди и я еще раз убедился в том, что не стоит связываться с людьми, которые настолько одиноки, что образуют слаженную пару, которая будучи вместе готова свернуть мир, но при этом они несчастны. Бесконечная череда серо-желтых комнат протянулась до самого конца коридора, который заполонила чертова куча старшеклассников, загородивших почти весь проход к кабинету химии. Пришлось протискиваться между людьми, пару раз чуть было не припечатавшись к полу носом и не сбив при этом идущую впереди химичку. Химичка по внешнему виду представляла из себя ученицу средней школы, но кричать она умела погромче директора, так что попадаться ей на глаза, зная, как она не любит появляющихся в последнюю минуту учеников было делом рискованным. Вот и проскальзываю я теперь по стенке, в надежде с этой стенкой слиться. А в идеале бы пройти сквозь неёе и попасть прямиков в класс. Но способности телепортации у меня, к сожалению, нет. Кабинет встретил ярким светом люминесцентной лампочки и запахом гари, который в общем-то был привычен для этого места.  — Виииктор! — Кирилл, мой друг детства, а по совместительству и хитрый прохвост, разбирающийся в химии как Менделеев протянул фразу нарочито медленно и дружески стукнул по плечу, правда так, что я чуть было не свалился на стол с препаратами.  — Виииктор! — за спиной раздался заставивший подскочить и в мгновение перенестись к своей парте почти детский, но угрожающий даже в одном слове голос химички.  — Тааакс — она выразительно покопалась в журнале и поправила съехавшие на нос черные очки — А вот ты-то мне, Гридин, и ответишь, что мы получаем при взаимодействии лития с кислородом — почти радостно выкрикнула она, а очки снова оказались на переносице. Литий, литий… Литий! Да откуда ж я знать-то могу, как он взаимодействует и с чем. Перооксид? Или что? Так, ну ладно, проверенный способ просто ткнуть пальцем в небо и дело с концом. Чем слушать это выразительнейшее молчание учительницы и одноклассников всё лучше:  — Оксид лития…  — Не прошло и года! — очки держались уже на самом кончике носа, рискуя упасть на пол. Она повернулась к доске и хмыкнув в своей привычной манере вывела формулу, понятную, судя по этим прискорбным лицам окружающих, только Кириллу. Хотя, если представить, что 4 Li+О²=2 LiО² — это 4 девушки, в компанию к которым добавляется квадратный кислород-парень, от которого две девушки тут же убежали, то всё становится вполне себе понятно и просто. Конечно. Так, что-то я не о том думаю. Надо бы собраться с мыслями и хоть как-то вытерпеть это урок. А время тянется как резинка у рогатки, которой обычно я окна разбивал. Хорошо было бы и сейчас побегать по двору с босыми перепачканными в грязи ногами, задорным улыбкой и взглядом, полным надежд. Сам взгляд как у кота из Шрека никуда не делся, но перестал быть таким наивным, что ль. Да и кто останется по-детски доверчивым, если есть столько разных людей, ситуаций, событий, характеров, мнений, которые тебя закаляют и меняют. Так, что-то я не о том думаю. Вернемся к нашим баранам, то есть к записыванию формулы взаимодействия лития с другими химическими веществами… Наши оставшиеся девушки воспламеняются при соприкосновении с кислородом, а с водой бурной реакции не последует, они лишь будут плавать на поверхности. Они распаляются от любой мелочи, но если их угомонить станут беспомощны и покорны. Всё, запомнил, кажется. Теперь бы еще умудриться всё это правильно записать… Уф, наконец-то звонок. Он хоть и пронзительный, но в этом случае всё хорошо, что означает отдых. А если точнее, то острую необходимость бежать в столовую и отвоевывать там чай. Задев по пути стул ногой я чуть было не упал, но так ли это важно, когда на кону почти единственная возможность почаёвничать? Толпа из мелких и вполне рослых двигалась нескладно и всё норовила вдавить меня в стену или скрипучие двери классов. Но нет уж. Не на того напали, чтоб я то, Гридин, уступил кому-то место. Пролезать пришлось Растолкать бы их, да только рост у меня, ну не выразительный, и всё тут. Подумаешь, метр пятьдесят восемь — зато по статистике жить буду дольше.  

— Чего тебе?.. — промычала буфетчица, у которой сегодня явно было не самое лучшее настроение. Да и тушь по щекам размазалась. Ну точно, значит плакала. Интересно — а почему?  — Чай! — пришлось вытерпеть ёё недовольный, почти ненавидящий, но измученный взгляд, чтобы в руках оказалась кружка пахнущего сахаром и лимонной коркой еще не остывшего, практически горячего чая. Когда «кипяток» с привкусом сладости коснулся губ мне показалось, что изчезли всё постороннее движение, шум, канитель, а на смену этому пришло умиротворение, и существую сейчас только я и мой собственный мир, который можно увидеть, только если закрыть глаза. Просто покой. Ценю такие минуты, когда можно забыть про проблемы и расслабиться. Даже если я сейчас в толпе старшеклассников, а им без разницы, сидит ли кто-нибудь за столами, между которых они маневрируют. Но даже это сейчас такая мелочь… Лимонная долька скатилася по стенке чашки и чуть было не упала мне на нос. И точно упала бы, если б прозвеневший звонок не заставил побежать на урок. Математика, к черту. И как я напишу контрольную? Ладно, разберусь как-нибудь. Все люди медленно распределялись по классам и становилось всё свободнее. Путь по лестницам вприпрыжку был для меня обычным делом, но я всё же умудрился споткнуться и рухнуть перед самым пролетом в ноги какому-то младшекласснику  — Аккуратней, дяденька! — малыш засмеялся и отошел в угол, а потом и вовсе достал тетрадь и записал что-то, наблюдая за тем, как я корчась от не самых приятных ощущений в коленках, на которые я и приземлился, пытаюсь встать. Но дяденька — это конечно комплимент. А мальчишка, наверное, сейчас пишет, о том, что «взрослые"тоже бывают неуклюжи и нелепы, тоже опаздывают на уроки и бездельничают. Но мне то контрольную никто не отменял, так что руки в ноги и вперед, а еще одно такое падение и фразу можно будет воспринимать в прямом смысле. И снова пришлось бежать по коридорам. Кабинет математики был не просто серо-желтым, а натурально белесым и огромные шкафы с книгами ни чуть его не украшали. Книги эти были, не столько о математике, сколько об образовании и законах, и уверен, если спросить о них математичку она с легкостью раскажет, например, историю конституции.  — Извините за опоздание! — почти выкрикнул я ввалившись в кабинет и борясь с отдышкой.  — Мг, проходи, только быстро… — пробубнила учительница и продолжила копаться в листах с вариантами контрольных. Контрольная обешала быть сложной. Класс притих и готов был, кажется, на всё, только б эта пытка прекратилась, а Кирилл, как всегда сверкал лучезарной улыбкой во все 32 пломбы. Свободные места, как на зло, были только на последней парте, с заядлыми двоечниками, от которых толку нет. Как и у меня выбора. Вот и плюхнулся я на парту рядом с Юрием, который бесцельно грыз карандаш и бормотал себе под нос о том, чтобы я не занимал его половину парты, чего я делать и не собирался. Наверное. Математичка стала напевать себе под нос какую-то старомодную песню про грусть и печаль, которая лучше всего олицетворяла всё происходящее. Перед тетрадью оказался чуть помятный, но белый лист с не слишком понятными уравнениями, но решить их можно, надо только постараться, только и всего, да. Вот и грыз я карандаш весь урок, но под конец, на третьем исписанном листе черновика всё начало складываться в полноценное и довольно простое равенство. Звонок. Вот уж когда начинаешь проклинать перемены, так это тогда, когда что-то не успеваешь, а тебя еще и отвлекают крики одноклассников, уходящих из кабинета.  — Сдаем работы! — пропела учительница и помахала перед моим носом желтой указкой. Как же хотелось на неё разозлиться, крикнуть о том, что я знаю как решить, решил, но не записал. Но таковы правила. Лишний раз лучше не спорить со старшими — зачем подрывать доверие? Устало откинувшись на стул я сдал сделанный на 2/3 тест и пополз в столовую закусывать пирожком и снова думать, а может и просто страдать фигней. Остальные нескончаемые 6 уроков были серой массой из монотонный речи, жестов, слов, от которых хотелось поспать, или как минимум прилечь на парту носом, чтоб не видеть лица, говорящие о важности и непоколебимости исторических событий, пунктуации и соблюдения размеров стиха. Всё относительно, разве нельзя понять? У каждого человека был и будет собственный взгляд на то время, в которое он живет, но опираться на чье-то мнение даже не составляя собственного — неразумно и глупо. Хотя как это объяснишь одноклассникам, для которых важна лишь оценка, а не знание? Но наконец я был свободен от оков школы, а возможность отдохнуть, поспать, да порисовать, в конце концов маячила всё ближе. Светофор приветливо мигнул зеленым. Шаги сменяли друг друга ни чуть не удивляя легкой дрожью в коленях после стольких часов сидения за столом. Меня оглушил свист шин, а через секунду стало невозможно дышать. Удар и застилающая всё темнота. Сознание отключается и полностью подчиняется невыразимой боли… Не уверен, жив я или мёртв, но так или иначе россказни про свет в конце туннеля — бред. Какой там туннель, вообще ни зги не видно. Только я, кажется, в больнице. Мерное пиканье аппаратов и резкий, раздражающий запах спирта. Авария? Во всем теле боль, причём такая, что невозможно терпеть, да и на лице повязка, раздражающая настолько, что хочется расчихаться. Значит жив. Уже хоть что-то. Не уверен, правда, что что-то хорошее. Нечто над ухом запикало непростительно громко, послышался скрежет ботинок о пол.  — Гридин? Очнулся? — женский немного грубый голос вкрадывался в мозг и эхом отражался от черепной коробки. Вот бывают же такие женщины — не женщины, а граммофоны…  — Да… — связки не слушаются и выдают что-то хриплое. Она подбежала ко мне, всё так же стуча ботинками и нажимала какие-то кнопки, звала кого-то… Мысли путались, танцуя и отбивая свой набат ударами по нервам.  — А что со мной? — язык еле ворочается, а голова и вовсе как на всех уроках — чумная…  — Тебя сбила машина и ты… Зрение потерял, очки разбились… От твоих глаз и лица вообще мало что осталось… В тот момент внутри что-то рухнуло. Смысл слов доходил с трудом. Как так? Да нет, это просто сон. Сон… Который закончится? Он не может не закончиться. Всё рано или поздно будет хорошо. Не так ли?  — Здравствуй,  — проговорил мужской бас приближающийся к кровати. — Как ты? А я не мог ничего ответить. Что должен сказать человек, который предполагаемо ослеп? Весь мир звенел в ушах, и казалось барабанные перепонки скоро не выдержат. А ведь действительно. Я не могу моргать. И под тем, что фактически является веками как-то горячо и пусто… Все надежды и мечты прогорели спичкой, брошенной в камин.  — Саша, я сожалею… — говорит мужской бас, поправляющий пластиковые прохладные трубки, впиханные в мою несчастную руку.  — Нет… — я не могу в это поверить. Неужели так просто можно лишиться всего? Да так же не бывает! Голова болит. Раскалывается и расслаивается. Страх растекается по венам вместе с кровью. Хочется забиться в угол, уйти куда угодно, как можно дальше, забыть этот день как страшный сон, но всё бесполезно. Я уже точно не буду таким, как прежде. Всё как и в день смерти отца, сломалось быстро и даже незаметно для кого-то.  — Отдохни. Твоя мама придет к вечеру,  — говорит женский голос и удаляется со своими чертовыми ботинками. А я и не слышал. Мама? Она не переживет этого, просто не сможет. Сначала отец, теперь я… Нет, нет, нет…  — Который сейчас день и час?.. — спрашиваю, заливаясь в истерическом хохоте. Почему? Абсурд всей ситуации смешит, просто шел в школу ведь, просто шел. В чёртову. Школу.  — Девятое сентября, полдень,  — прохрипел бас, ходящий из стороны в сторону по палате. Три дня. Три дня я был то ли в коме, то ли без сознания. Девятое сентября. Три девятки. Три «счастливых» числа, сломавших мне жизнь. И этот некто, сломавший мне жизнь. Хотя правильней было бы сказать нелюдь. Хочется спать и снова увидеть хоть какие-нибудь сны. Не важно — серые, красочные или и вовсе кошмары, наплевать. Сны уведут от реальности, в которой сейчас так плохо.  

Перед глазами всё металось и крутилось. Белые мухи, полосы, кляксы во всепоглощающей темноте. И я в эпицентре. Меня засасывает в эту бездну. По коже с отчаянным свистом дует ветер, становится всё холоднее. Я зову на помощь, но из горла не выходит крик. Пытаюсь закрыть глаза, но не могу. Я просто пленник этого кошмара, который стал реальностью. Всё резко прекратилось с хлопком двери и безумным криком. Кричала, конечно, мама. Я помню, помню этот крик. Она так кричала, когда узнала о том, что сердце папы остановилось, швырнула тарелку в стену, а я услышал и прибежал испугавшись, а дальше помню только, как избивал кулаками стену раздирая костяшки в кровь, а учителям врал, что на боксе так отделали. Мама кинулась на меня и плакала, плакала, плакала. Мне было больно. Не только от её судорожных «объятий», но и от того, что я слышу её слезы и даже примерно представляю её вид. Потрепанный деловой костюм, потекший макияж, и много слёз, стекающих по щекам прозрачно-черными струйками, этот взгляд щенка, которого принесли усыплять и запрятанная в глубине глаз злость.  — Саша, Сашенька, Саша! Этот ублюдок ответит… — она визжала, начиная колотить мне по груди, а потом перешла на шёпот, потом снова надрывая голос выла. Я больше так не мог. Хотелось реветь, лезть на стену, да всё что угодно, только бы хоть ненадолго забыть. «Этот ублюдок ответит»… Если он и ответит, то это не вернет мне зрение. Мне очень хочется точно так же лишить его смысла и света жизни. Но у меня не получится. Мама пыталась еще говорить, но прибежали врачи. Она всё кричала, что не оставит меня больше ни на секунду, но её увели. Почти вытолкали её, слабую и беззащитную, не повинную ни в чем, а мне сказали это неправдоподобное слово «Держись». Что значит держаться? Не сходить с ума? Да я, кажется, сошел с ума еще тогда, когда очнулся, если не тогда, когда родился. Простить этого человека? А имеет ли это смысл? Я ненавижу его. Не-на-ви-жу. И буду ненавидеть всю оставшуюся жизнь, но это ничего не изменит. Не поддаваться горю? Как? Даже мать, всегда сильная, сейчас вот такая. Её наверняка и до этого вывели, раз она не появилась еще когда я очнулся, а только спустя полчаса. Счёт времени никак не отследить, не занять себя чем-то, не спросить, а каждое движение причиняет страдания. И я всё еще смотрю в анархию вечной темноты. Теперь, видимо, действительно вечной. С улицы доносятся гудки машин. Раньше я этого не замечал. Наверное, обостряются другие чувства. Раньше я считал, что хороший слух — способность как у супергероев, но, видно, за всё в этой жизни необходимо платить. Простыня кажется куда жестче и неуютнее. Снова клонит в непроглядно-страшное затмение. Я не хочу засыпать, чтобы снова попасться в ловушку своего сознания, но и остаться один-на-один со своими мыслями и том, что это конец еще хуже. Это не конец, ну конечно нет, но мои кошмары считают иначе. Эти мысли меня съедают. Я не хочу так думать, но это не отпускает. Не отпускает страх этой темноты. Что меня ждет? Инвалидность и сидение на шее матери? Я не хочу так. Не хочу быть беспомощной марионеткой в руках судьбы. Но передо мной снова эта плеяда белых штрихов и проваливающийся пол. Если, конечно, это можно назвать полом. Скорее стекло, которое раскалывается, расходясь крупными трещинами. И я падаю в пропасть. В пропасть, полную жидкой темноты. В легких кончается воздух, а органы как будто связаны узлом. Сплю ли я или уже проснулся? Не знаю. Знаю только, что упал в темноту и она меня поглотила так же, как и утопленников. Что голова стала легче, и что мама пришла. Она стоит в углу и смотрит, стараясь не издать ни звука, но я узнал её. Только она может так дышать — нервно и тепло. Она подходит и гладит меня по волосам. А меня дрожь пробирает. Слёзы не катятся, конечно. Как глупо ждать слёз от себя сейчас… Она уходит, сглатывая всхлипы и пошаркивая кроссовками в бахилах, а я резко понимаю, что внутри уже мёртв. Мне незачем жить без зрения. Но маму жалко. Она же так меня любит, и потерю сына просто не выдержит. Хотя я так думаю только пока мне вкалывают успокоительные, а их точно вкалывают, я уверен… Иначе бы я разнес тут всё к чертям во время панических атак, но их нет. Есть только пульсирующая мысль о том, что этот мир в красках я больше не увижу. А потому, наверное, стоит его представить таким, каким он является. У палаты белые стены. Я лежу на кровати, закованный в капельницы, а у кровати точно есть ручки. Где-то в соседней палате плачет маленький ребенок. В углу комнаты, возможно, стоит раковина, ну или каталка с лекарствами. А еще пол немножко вздулся, слышно было, когда врачи проходили и ругались на ремонт, а точнее его отсутствие. Врач заглянул в палату, снова бася:  — Александр? Дай тебя осмотреть. — Как я могу не дать себя осмотреть, ну вот как? Он что-то проверяет, поднимает руки, заставляет напрячь лоб, а потом выдает: — Ты идешь на поправку. Да о чем он?! Какая тут может быть поправка? Я больше не полноценен! Тряпичная безглазая кукла, которую еще в древности заговаривали на порчу! Руки сами сжались на одеяле, а потом и упали от усталости. Я чувствовал себя лучше, но эта постоянная усталость, головная боль, невозможность увидеть хоть что-то, кроме кошмаров, даже во снах убивает. Медленно, но верно меня губит, даже физически. Я снова засыпаю, но на этот раз мне ничего не снится. Темная непроглядная пустота. Именно то, что станет моей реальностью. Пустой и очень холодной. Проснулся я от того, что на мою кровать кто-то облокотился. От него пахло спиртом и чем-то сладким, вроде конфет, а может и торта «Наполеон», который мама покупала в соседнем магазине.  — Хей, привет… — голос парня немного младше меня. То есть ему около четырнадцати, но что он делает здесь? Не хочу никого видеть, но и быть тут один тоже не хочу.  — Привет. — всё же здороваюсь, так как плохой собеседник лучше, чем его отсутствие  — Ты же после ДТП, да? — так наивно это говорит. В какой-то степени даже мило…  — Да. Я ослеп,  — отвечаю, будто это просто факт, как будто отвечаю матери, что купил молоко, а внутри всё сжимается в судорогах.  — А можно я тебя просто обниму? Знаю, что помочь твоему горю не получится, но попробую облегчить твоё состояние,  — он аккуратно прикасается ко мне, и только тут замечаю на его легкой руке гипс. Он просто прижался не отстраняясь. А я бы на его месте даже и не зашел бы. Но он другой. Мягкая теплая кожа и эти пухлые губы где-то на ключицах…  — Опиши себя,  — хочется понять, как он выглядит, этот странный парень.  — Я брюнет, мне шестнадцать и я увлекаюсь музыкой, но неудачно упал с лестницы и вот теперь здесь. Он приподнялся на локтях и положил загипсованную руку так, чтобы я мог полностью её ощупать. Пальцы касались то кожи, то гипса и мне было так хорошо ощущать что-то кроме простыни и ручек кровати! Нога у меня вывихнута, потому мы даже чем-то похожи…  — А я Саша. Рисовал раньше, но теперь, видимо, перестану,  — выдаю я, и будь у меня такая возможность я бы заплакал. Но не получается. Как будто весь мир издевается надо мной. Не имею права даже на слёзы?!  — А я верю, что у тебя получится рисовать даже и так, ты же помнишь всю свою жизнь,  — он и дышит. Теплое сбивчивое дыхание попадает на руку и скапливается в пальцах. А я не верю, но… Почему-то ощущая это дыхание мне хочется наплевать на всё. И жить. Но пока я всё равно не могу встать с кровати.  — Скажи, какая на улице погода? — что ж творится за стенами из бесконечных страданий и боли, которые кто-то так правдиво обозвал «больницей», от слова «боль»?  — Пасмурно и серо. Скучно. — Ха-ха. А я ведь уже не увижу это серое небо в своем великолепии спокойной тишины, что так любил. Не увижу ничего.  — Ммм, а солнце видно? Хотя бы сквозь тучи?  — Неа. А может тебе блокнот и карандаш принести? Мне родители передали! — а мне вот ничего не передают, кроме тошнотной больничной еды, да и то не мать, а медсестры.  — А давай, почему бы и нет? — Больничные тапочки унеслись по коридору. А я ведь даже не знаю, в каком отделении лежу. Секунды тянутся как вечность. Он вернется? Да, слишком уж жизнерадостный у него был голосок. А вот и он. Даёт в руки тонкий обгрызенный шестигранный карандаш и блокнотик с акварельной бумагой. Я делаю штрих, вслушиваясь в шорох карандаша и вдруг начинаю плавно двигать грифелем, а перед глазами яркая и будто живая картина туманного неба. Невероятная, почти что сюрреалистичная красота. Парень, стоящий где-то за моей спиной пробормотал:  

— Красиво. Жаль, что ты этого не видишь…  — Вижу. Но не так. Я чувствую ветер, слышу облака, ощущаю холодный туман.  — Ты удивительный,  — говорит так тихо, будто боится, но это не так.  — Можешь сказать, как выглядит тумбочка возле моей кровати? Если она, конечно, вообще есть.  — Есть. Темно-коричневая с разводами, а еще на ней лежит бутылёк спирта, открытый, и много разноцветных таблеток и капсул,  — опять перед глазами картинка. Воспоминания? Фантазия? Иллюзия?  — Закрой, ради всего святого, этот спирт,  — а карандаш снова крутится в чуть не «своих» руках. Вместе с треском крышки запах спирта немного утих.  — Как тебя зовут, кстати? — странно обращаться к человеку не зная его имени.  — Лёша,  — ответил он задумавшись. Видно снова смотрит на мои каракули.  — Я даже не удивлён. Имя соответствует характеру. Оберегаешь, но не ясно от чего — редко такое бывает в природе. Тишину, смешавшуюся с шорохами разрезал крик:  — Алексей! — непередаваемо скрипучий голос медсестры, а может и врача-ординатора.  — Мне пора, пока! — выбежал, забыв про блокнот. А я попытался вспомнить, как выглядит моя собака, Чарли. Милый мопсик, купленный мамой на моё пятнадцатилетие. Линии как-то вырисовывались, но, даже не видя их, мне они совершенно не нравились. Одно дело — четкие геометрические фигуры, а совсем другое — животное с обвисшей кожей и умильными глазами. Но в сон клонило всё сильней. В этот раз сон был просто чудесным. Мне снилось это синее небо, и множество таких неприветливых, строгих высоток и антенн. Но сознание быстро очнулось, стоило только опять услышать плач матери.  — Мам, оставь это,  — говорю я железным тоном, хотя самому бы хотелось реветь так же. Она кивает, как-то исступленно подставляет голову мне под руки, позволяет потрогать прямые каштановые волосы. Она снова шепчет это «Сашка» и дрожит. Съезжает с катушек вместе со мной. Но только по-другому. Я сгораю в тихом одиночестве, она — в громком и заметном отчаянии.  — Я никому не сказала, что ты здесь,  — почти выпаливает она на ходу, глотая воздух, а я удивляюсь. У неё же такая привычка — всё всем разболтать, через некоторое время, правда, но всё же разболтать. Ну да ладно. Я и сам рад, что с жалостью ко мне не относится кто-либо кроме неё. Жалость — самое худшее чувство в человеке, которое не облегчит жизнь никому.  — Хорошо,  — но она меня не слышит. Только и твердит своё «Сашка» и «Зачем же я тебя тогда отпустила?!"А мне это уже и не важно. Не нужно. Жизнь не кончилась, но изменилась уж точно. Примерно с этой мыслью я и существовал те несколько недель, что был в больнице. Рисовал и говорил с Лёшей, которого выписали незадолго до меня. Мать всё так же убивалась, приходя по нескольку раз в день, а я постепенно учился ходить. Помню, какими же неприятными оказались больничные тапочки — шершаво-колючие. Как первые шаги на травмированной, но, как оказалось, вставленной в правильное положение еще при операции ноге были сложными, будто она была мягкой и норовила прогнуться каждый раз, когда на неё наступаешь. Помню, как врачи сняли повязку с глаз. Ничего не изменилось, но ничто уже больше не сковывало. Они сказали, теперь мне следует носить темные очки, чтобы как минимум не пугать прохожих и поберечь нос, так как собирали его буквально по кускам. Хорошо же я лицом об асфальт приложился… А я понял, что мало-мальски могу двигаться. Спотыкаясь, иногда даже падая, но совершая шаги ходил по палате и трогал там всё, начиная стенами и заканчивая люминесцентной лампочкой. Алек был со мной рядом и именно это, наверное, и сыграло решающую роль. В его наивности, а может и понимании, была заключена та поддержка, которая дала толчок жить, а не существовать. И я живу, рисуя картины, о которых теперь мне рассказывает мать, сидя на лавочке в парке и вдыхая запах прелой листвы с примесью дождя. Мне остается только вспоминать и рисовать, опираясь на ощущения от старой, невозвратной жизни.  — Как ты себя чувствуешь, Саш? — спрашивает мама, а я на сто процентов уверен, что сейчас по её осунувшемуся лицу бежит слеза.  — Отлично, мам,  — да, я и сам удивлен, но сегодня мне не так уж и плохо. Во всяком случае лучше чем вчера, когда какие-то дети подошли ко мне, сдернули очки и отшатнулись, испугавшись моих шрамов. Мелкие совсем, судя по голосам им около восьми, а еще такие бестактные, но не мне их судить. Я же должен был среагировать, или разбудить маму, уснувшую под боком, и как-то наивно сопевшую в такт очередной мелодии, которая присутствовала в её сне. Теперь мне намного лучше, и даже роза с клумбы сегодня особенная, красивая что ли, нежные лепестки как будто потягиваются, оживая. Хотя всё изменилось, стоило только переступить скрипучий порог дома. Стоило ощутить запах еды и собаки, чуть не накинувшейся на меня, как внутри произошел пожар. Пожар, убивший во мне всю надежду на нормальную и светлую жизнь. Всё полыхало и трескалось в тишине. Пусть я и дошел до комнаты, пару раз ударившись о дверные косяки, пусть и выпил успокоительное, которое дала мне мама, но я опять ничего не чувствовал. Медленно и мучительно страдал. Я страдал, касаясь пальцами ног одеяла, страдал, вспоминая как жил здесь ДО. Я умирал, чувствуя как Ларси трется о мою ногу, а Чарли лает где-то на кухне требуя еды. Я умирал в душе, и знал, что делать это придется сотни и даже тысячи раз. Как-то сам собой нашелся блокнот. Он был изрисован почти полностью, но пара станиц всё же оказались пустыми, хотя я в этом и не уверен. Но рисовать было нечем. Ни карандаша, ни ручки, ничего, что могло бы сгодиться под «кисть». Пришлось подниматься, чуть не падая от закружившейся головы. Руки прошлись по парте, а если точнее, по запылившемуся письменному столу, на котором я какой-то месяц назад делал уроки. А теперь… Но ручка нашлась так же быстро, как и мысли об утраченном счастье. Мне не хватило силы воли дойти до кровати, я смог лишь дотянуться до записной книжки и начать что-то чиркать, рисовать, не контролируя ни линий, ни пальцы. Как будто рисовал не я. Не помню и не знаю что, но мама после этого убивалась слезами. А я утопал в себе. Вся жизнь, с радостями и горестями испарилась, исчезла, а ей на смену пришла холодная обыденность. Я бы мог развиваться, ходить, гулять, но не хотел. Месяц я бессмысленно мотался по квартире, слушая причитания матери, рисуя окружающие вещи, опять же слушая причитания матери уже на рисунки, и лениво пытаясь обучиться читать по найденной в шкафу книге с шрифтом Брайля. Но это оказалось сложно. Точки, которые легко почувствовать, но невозможно понять. Прямо как жизнь. Ощупывал свои шрамы на лбу и носу, теперь уже с горбинкой, и то, что является глазами и иногда так хотелось кричать. Кричать, чтобы избавиться от боли, а отнюдь не за тем, чтобы услышали. И я кричал. И мама тоже. По-разному, в разных местах и разными чувствами. Она кричала на кухне таким высоким голосом, будто ей наплевать на весь мир и на меня тоже. А я скорее рычал в тишину спальни и сам слушал отражавшийся от стен крик. Боль, понимание и вопрос. Почему? Этот вопрос, казалось, обострялся, грыз сознание изнутри, не давая и шанса на покой. Почему это всё происходит? Было холодно и страшно. С кем бы я не находился, я всегда был один. Один. Невидящий. Приходили родственники, прознавшие про меня через мать, и, сочувствуя, хлопали плечу, говорили что-то про «так бывает», но я их не слушал. Так не бывает, но я попробую справиться сам. Я же врал друзьям, что просто уехал с родителями отдыхать, пусть даже ложь близким и съедала меня, пусть даже так, но я не хочу, чтобы еще и они относились ко мне как к неравному. Они так много спорили, кричали про меня, но разобрать их слов не получилось, татарский то я не знаю. А потом мама со всхлипами и, наверное, слезами на глазах повела меня куда-то. Идти по улице опираясь на трость и слышать все эти сотни голосов было сродни пытке. Многие осуждали, а кто-то и говорил моей матери, чтоб она не клянчила деньги, хотя она просто проходила мимо, стараясь оградить меня от людей, которым без особой разницы кого толкать, главное протиснуться в толпе. И что заставило её идти этим путем, а не тихими парками с ворчливыми бабульками? Мне опять нужно в поликлинику или… интернат? Но мысли разбились о подъемник для колясок и множество детских голосов. В душе что-то защемило. Такое количество шумящих детей не может быть ни в одной больнице города. Какая-то женщина допытывалась всей информации то от матери, то от меня, но как таковой её не получила, а в голове у меня теперь только темнота, не дающая думать.  

В этом месте удивительно сильно пахло гремучей смесью чьих-то духов и одеколона, а еще кашей. Да, именно свежей геркулесовой кашей, которую я когда-то любил. Мать обняла меня и это совершенно не было похоже на обычные, и даже на несчастные объятия. Объятья расставания, скорее так. И эта догадка колотилась в груди, бьясь об ребра и переворачивая всё как в центрифуге. Пол медленно уходил из-под ног. Мать уже тихо плакала и бормотала "прости", а я повинуясь шел в неизвестную для меня жизнь. Эта женщина куда-то ведет меня, по всей видимости в медицинский кабинет, раз оттуда так панет спиртом и…смертью. Да, во всех больницах всегда пахнет смертью, даже если в них никто не умирал физически. Смерть психологическая временами хуже…  

– Я Ирина, твой воспитатель и наставник. Ты же не против, если немного поживешь здесь, освоишься, научишься общаться, читать, жить с тем, что с тобой произошло? …. Ребятки у нас хорошие, не обидят. Но очень разные, так что постарайся их не задевать – сказала это так, будто от неё это совершенно не зависит.  

Врач, от которого так приторно пахло мятой поднял мои очки и возможно поморщился шумно выдохнув и сказав, что меня записывают в третью группу. А я ведь не знаю, как выглядят мои "глаза". По чувствам грубые ошметки кожи, криво зашитые, но по-другому было скорее всего было никак.  

Третья группа…А всего их, интересно, сколько? И какими диагнозами они, этм дети третьей группы?  

Ирина повела меня на лифте, который, наверное, здесь для колясочников. Да, лестницы я бы не выдержал. Тысяча ступеней и чувство, будто ты сейчас упадешь назад, споткнешься, еще что-то и страх. Страх этой темноты и беспомощности. Снова. Я так давил его в себе, а он возник просто потому что я подумал про лестницу. Лифт неприятно запищал и меня ввели в комнату, в которой видимо находились подростки – были слышны шёпот и скрип обуви.  

– Это Саша, прошу любить и жаловать – десятки невидящих взглядов было обращено ко мне. Это пугало, как и нарастающая тишина, переменная с редким кашлем.  

– Я Егор – мне протянул руку парень, сидящий неподалёку. У него были такие сухие и грубые руки, что прикосновения Ирины, подталкивающей меня к толпе показались счастьем. Я неуверенно шагнул и меня окружили шумящие люди, попеременно спрашивающие что-то про поставленный диагноз и путь к слепоте:  

– Тихо! И так, Александр, что же, собственно, с тобой произошло? – крикнул Егор и положил мне руку на плечо вынуждая присесть  

– Авария… – сложно далось это простое слово. 6 букв, 6 звуков, а как всё изменилось с этим кроваво-гниющим словом  

Со всех сторон послышались вздохи, а где-то и неподобранные слова сочувствия, явно от девушек. Как же скверно. Я думал хоть здесь меня не будут жалеть, а примут, но надеюсь это придет со временем. А пока остается стиснуть зубы и ждать поселения в комнату.  

Колокольный звон прервал гомон обращенных ко мне вопросов. Все поднялись на ноги и сказали, а точнее пробормотали мне идти за ними. Смущать их не хотелось, но мне было действительно тяжело передвигаться здесь, среди множества ног и тел, так и норовящих зацепить и уронить на пол. Всё сливалось в пучок. Голова закружилась, а в глазах, если их можно так назвать заплясали всполохи красно-зеленого. Земля уходила из под ног и я кажется упал. Всё металось бешанным шквалом, а затылок от удара еще и прилично побаливал.  

– Поосторожней, хлопец, – буркнул в ухо Егор, вместе с Ириной, тут же сбежавшей куда-то, подхвативший меня и поставивший мне руки на поручни в стенах, давая спокойно шагать по краю коридора и добраться таки до комнаты, вроде класса. Там сильно пахло краской и было шумно от непрекращающегося передвижения стульев. У двери нащупалась парта, возможно чужая, но главное что свободная. Я присел востанавливая дыхание. Рядом плюхнулось какое-то тело неопределенного возраста и пола, но от тела исходил ощутимый запах соленых огурцов и недовольное бормотание. Так есть хочется... Как же я давно не ел по человечески. Только перекусы, которыми меня пичкала мама. Но всё говорила, что творог – это полезный для костей продукт. Полезный, я и не отрицаю, но есть же хоть что-то, кроме творога и супов!  

– Как звать? – лениво позёвывая протянуло тело, являющееся, как оказалось, моим соседом по парте.  

– Так говорили же. Александр. – не нравится мне, когда у меня по сто раз на дню спрашивают имя и не запоминают его. Это что, так сложно?  

– Мм... интересно... – промычало тело и растянулось на столе. Неизвестно, как выглядело это тело, но как таковых положительных эмоций оно не вызывало. Как будто неестественно сласщавый голос разливается по барабанным перепонкам и блокирует слух. – А я Валик, Валя, Валерьян… – так как его называть-то? Валерий. Да, точно. Не официально, но и не неформально.  

– Здравствуйте, дети! – сказала учительница, а может и наставник, но голос был не такой, как у Ирины. Если это интернат, то тут уж точно есть уроки, куда уж без них. Ну если следовать логике, что лучшая концентрация внимания у людей с утра, то и более сложные предметы лучше ставить на это же время. Хотя посапывающий над ухом Валерий со мной явно не согласен.  

– Здравствуйте! – стало понятно, что людей в классе немного, человек 15. И всё они здоровались, четко, отточенно, будто по команде. И даже Валерий моментально подскачил с места, чуть было не опрокинув стол. Будто и не дремал секунду назад. И тихо шепнул:  

– Сейчас математика,  

– Саша, ты как много успел пройти по программе? – спросила преподавательница, проходя мимо и гремя чем-то мелаттическим. У нее была мягкая походка и обувь без каблука, которая только немного задевала плитку. Она будто порхала, и была радостной. Радостной, но явно немного сонной.  

– Интеграллы… – да, точно, что-то такое нам объясняли. И я даже это понял. Удивительно. Я обычно плохо понимал сухие цифры, особенно когда о них вещал монотонный голос математички. Она всегда менялась от веселой, даже чуть злорадной до серьезной и злой. А я все таки больше за постоянство, когда ты не ждешь от человека подлости каждую секунду.  

– Мы начали логарифмы, так что вникай в тему. Если что-то не поймёшь – обращайся. Итак, определение логарифма:логарифм по основанию a от аргумента x — это степень, в которую надо возвести число a, чтобы получить число x... – так, вроде всё довольно просто. И объясняют понятно, не так, что потом ломаешь голову над каждой задачей. Валерий снова посапывал, а все остальные сохраняли странную, удивительно смиренную тишину. Я и не знал даже, как выглядят все в этом классе, через что они прошли, но сравнить их с обычным классом невозможно. Они…другие. Они не шумят, не уверен даже, что они общаются друг с другом. Каждый в своей темноте, маленьком стеклянном шарике из черной пустоты.  

– Сейчас раздам вам по прибору и запишем формулы. – учительница снова запетляла между столами и загремела еще сильнее. Что это за приборы такие? Ко мне на стол плюхнулись две металлические пластины. Одна с дырками, другая с углублениями… А, тут вроде еще ручка есть. И пара листов бумаги. То есть нужно расположить лист между двумя пластинами…  

– Тепепь запишите равенство и уравнение... – я не понимал толком, как надо записывать буквы, а уж тем более цифры, хотя сама формула понятная и довольно простая. Так, в секции есть отделение из шести углублений, значит и буквы и цифры обозначаются там, но как, как можно уместить столько информации в простые 6 точек? И главное, а как писать-то?  

– Валерий, помоги мне записать формулу, пожалуйста – шепнул я соседу, а он только потянулся. Я немного толкнул его в бок  

– Ну чего тебе? – он явно разозлился на меня. Но я не виноват в том, чего не умею.  

– Помоги мне с формулой – я отставал от всех остальных, которые уже решали уравнения, по-прежнему в тишине. Учительница тоже замолчала и кажется копалась в шкафу с фигурами, во всяком случае грохот был, будто она уронила какую-нибудь древнюю антрисоль с посудой.  

– Мх… – Валерий перелез на мою сторону стола, а я еще раз убедился в его, скажем так, немелкой комплекции – он чуть было не придавил меня пока быстро набивал что-то на бумаге. Я придвинул пластины к себе и провел пальцем по точкам. Маленькие выпуклые точки, как на ощипанной курице. Правда сколько ни бился, а как читать и как вообще построен этот язык не понял. Никто не хочет думать наперед, а если и думает, то представляет будущее радостным и светлым, но все обычно складывается с точностью до наоборот…  

– Гридин, давай-ка ты решишь уравнение устно, раз пока что с письмом все плохо – сказала учительница подошедшая к столу и увидевшая мои тщетные попытки что-то написать – Я не представилась, да? Меня зовут Виктория. – уф, вот и отлично. Не могу же я не знать имя хорошего учителя. Виктория продиктовала легкое уравнение и нарочито громко постучала пластиной от прибора по столу, разбудив заснувшего Валерия, который оказался отъявленным двоечником, совсем не знающим математики. Но формулу в перерывах между сном он записать все же умудрился. Решить пример было плёвым делом, но в остальном, когда другие писали на табличках без труда, и даже Валерий под неусыпным надзором пытался что-то решать я не мог выдавить ни одной буквы. Эти шесть углублений были минным полем и я боялся нажать не туда. Но еще сложнее было запомнить все, что говорит Виктория, даже не смотря на то, что она помогла мне с освоением темы.  

Наконец раздался звонок. Голова уже порядком кружилась от переизбытка информации, а желудок отчаянно требовал хоть немного еды.  

Двери столовой со скрипом распахнулись и все звуки стали неразличимым гомоном. Дети галдели, кто-то стучал ложками, кто-то беседовал, а кто-то перекрикивал друг друга в этой тесноте простора. Да, именно так. Теснота, людей тут слишком много и с ними жутко находиться в одном помещении, но простор – это вся столовая, являющаяся судя по количеству голосов просто огромной. Ну не могут же столы быть натыканы вплотную, не так ли? На столах тоже были приделаны железные ледяные поручни. Чей-то хриплый голос баритоном сказал присесть. Я повиновался, чуть не свалившись с обрашпанного кожаного стула, когда мне на плечо легла теплая крупная рука, и тот же баритон заговорил:  

– Новый? Назовись.  

– Д-да, Александр Гридин. А вы, собственно, кто? – почему-то сразу возникло чувство, будто я маленький ребенок, который только пришел в садик и всего боится. Рука грела, но не успокаивала. Хотя мне ли говорить о покое?  

– Василий. Наставник третьей роты. Ешь давай, рядовой! – Человек явно служил в армии и попросту одержим ею…И как его занесло в такую глушь, как это место? Надо будет обязательно расспросить о его прошлом.  

Ложка никак не нащупывалась. Кажется, за столом помимо меня сидели и другие. Шумно дышали, смотрели в упор, но не говорили ни слова. Что-то не так? Нужная мне ложка всё же нашлась и была передана из чьих-то рук. Почему же они молчат?  

– Здраствуйте… – только и выдавил я. В ответ кто-то потянулся к моей руке и аккуратно пожал её фортепианно длинными пальцами с мозолями, попутно пододвигая тарелку.  

– Они неразговорчивые. Из четвертого отряда. Ты с ними подружишься, но первое время вы будете понимать друг друга только через касания – сказала Ирина, идущая на каблуках между столов. Говоря со мной она была рада, пусть я и был тут не больше часа, но она радовалась за меня. Удивительная женщина. Так для кого же это место? Наверное у них тоже нарушения зрения…  

Ложка утонула в каше. Каша не была вкусной, нет, но она была какой-то другой, особенной. Со вкусом залежавшейся корицы и сахара-рафинада, но корицу бы туда никто не добавил. Или мне просто так кажется…Мне вообще в последнее время многое кажется. И цветные пятна перед глазами, и мама, и небо. Пронзительно голубое и чистое. Живое. Живое небо для неживого меня. И ангелы. Ослепительно яркие и спокойные. Маленькие дети и взрослые, самые разные. На них белые одежды, а лица спокойные, даже слишком. Они улыбаются мне, молчат так же, как и мои соседи по столу. Но они не немые, это я для них просто еще глухой. Надеюсь ненадолго. Я хочу быть рядом с ними. Жить. Пусть даже уже и не такой, как раньше, но может стоит попробовать? Вместе с ними…  

Следующий звонок был уже совсем другим. Аналогичен школьному, поэтому и раздражает, а если точнее подбивает на слёзы. Как там сейчас одноклассники? Ждут ли меня? Нужен ли я им? "Просто-серая-масса"как диагноз. Не выделялся и не хотел привлекать внимание. Ведь люди так часто жестоки, что временами понимаешь – животные куда разумней и бескорыстней раз лишены сознания. Без всей этой лжи, которой подвержен каждый. И я тоже. Никогда не был и не считал себя чем-то, кроме обычного человека. Кем же я стану теперь, раз потерял самое важное для "обычного человека"? Не могу я снова быть безликим. Съедят и затопчут, если не свои, то чужие.  

Вся толпа задвигалась толкаясь и прижимаясь к поручням. Меня опять взяли за руку. Обладатель невероятно теплой руки грубо потянул меня в толпу людей и наставников, страющихся их развести по разные стороны коридора. Но кажется, что к стенам отходили только бывалые, а маленькие дети, ну, может и не такие маленькие, но голоски у них тонкие и писклявые, пробегали мимо меня с невероятной скоростью и даже паникой. Мой попутчик утянул меня в угол и невнятно промычал что-то, а я так и не понял что. Рука еле как нащупала мягкие длинные(капец длинные конечно) волосы до середины шеи. Девушка моего возраста чуть ниже ростом. Почему-то видится, что в реальной жизни она русая и глаза у неё красивые. Красивые, пусть и застланные белёсой пленкой. Рука пошла чуть выше. У неё оказался острый нос и немного впалые шёки. Она перехватила мою руку и медленно вывела моим пальцем в воздухе буквы. "А" и рука немного дрожит от энергии, исходящей от неё. Откуда в ней, такой…другой столько жизненной силы и воли? "СЯ"по телу разлилось откуда-то взявшееся невероятное тепло и…понимание? Дети медленно рассасывались, уходя группками в комнаты, а я всё стоял и не понимал, что происходит, тоже выводил пальцем буквы своего имени и улыбался. Впервые за эти месяцы я улыбался. Странный парфюм опять ударил в нос, а значит Ирина рядом, но стоит и просто наблюдает за происходящим.  

– Вижу ты подружился с Асей, да? – пропела в ухо Ирина, да так, что моя попутчица дернулась и отскочила куда-то в бок. Я заметался, ища её, слыша сбивчивое дыхание где-то там, в углу, и наконец нашел. Приобнял, а она всё тряслась и что-то невнятно мычала.  

– Все женские голоса вызывают страх – психологическая травма…Прости, Ася, я не хотела тебя пугать – произнесла Ирина почти покашливая, специально занижая голос, а Ася успокаивалась и дышала ровней. Я не знал, что с ней случилось, почему она онемела и ослепла, почему попала сюда…Я этого не знал, но очень хотел ей помочь. Ирина взяла меня за руку и повела в комнату, а может и еще куда. Коридоры тянулись казалось бесконечно, но вот и то самое место, на подобии небольшой залы, в которой сидели наши и уже слушали преподавателя. Я присел позади всех слушающих и пишущих, читающих, а Ася оживилась, будто расцветя в моём обществе, учила меня языку прикосновений, медленно касаясь то плеча, то потеплевших рук, пока все остальные зубрили историю, которую мне, конечно, тоже нужно было знать, но говорить не словами, не фактами из учебников, а прикосновениями, которыми можно сказать куда больше для меня важней. А может я и просто хотел быть с ней рядом. Она сказала "Я. Тут. 2. Недели. Надорвала связки. Через пару недель заговорю" Да, она тоже оказывается новенькая…Зато будет тот, кто расскажет хоть что-то об этом месте, пусть даже и так, проводя моим пальцем в воздухе и чертя слова на ладони, так, что становится невыносимо щекотно, а скоро и голосом. Интересно, какой он у неё? Писклявый? Высокий? Глухой?. На нас оглядывались и бормотали о том, чтоб мы слушали учителя и не мешали им. Но пожилой мужчина, вещающий о важности коммуникаций в обществе двадцатого века ни разу на нас не шикнул. Даже по интонации слышно, что он добрый, но это покажет время. Холод из открытого окна обжег кожу. Со стороны Аси послушался шорох и тихое мычание и я подал ей кофту, которая, насколько я помню была черной. Она потрепала меня по голове и вроде как усмехнулась, хотя слышалось это простым дыханием. Было удивительно тепло и спокойно, хоть во внешнем мире сейчас были грызущие гранит науки подростки с учителем, а без кофты сидеть в разы холоднее, но это казалось таким несущественным и ненужным, что прозвеневший звонок выбил меня из "беседы". Все опять куда-то поспешили, а мне оставалось только повиноваться толпе и держа за руку Асю идти за ними. Там, куда мы забрели было довольно душно. Я стоял где-то по середине и не сразу понял, что эта комната – спальня и нужно лечь в кровать, как это сделали остальные. Но я и не знал где мое спальное место.  

– Вот здесь, хлопец, запомнил? – выразительно громко отчеканил Егор поставив мне руки на спинку койки. Ася отошла, испарилась куда-то, а я только подметил, что все мои скромные монатки лежали на кровати. Блокнот, карандаши и одежда. Я бы всё променял за возможность взять еще и книги, но читать я их, понятное дело, не могу. А ведь раньше так зачитывался, погружаясь в фантастические миры или пугающий детектив! Раньше…Неуклюже плюхнулся, чуть не потеряв равновесие и подметив, какие же они неудобные, эти кровати. Но видимо с этим придётся смириться. Как и со всем в моей жизни. Или не-жизни. Мертвый, но живой. Живой, но мертвый. В коме, если уж выразиться ближе к истине. Я снова тянусь к записной книжке, хочется зарисовать этот день в красках, ну или в графике, зависит от того, какой карандаш попадется. Лотерея, русская рулетка в выборе карандашей. "Фиолетовый. Трехгранный. Приятно пахнуший краской"думаю, а точнее кидаю мысль наугад и она отскакивает от стен комнаты возвращаясь ко мне. Почему-то резко стало очень больно. Я потерял всё, за что хватался целую жизнь, в один момент. Один роковой, холодно-жесткий момент, разливший перед глазами черноту. Звуки шебуршания одеял, голосов, вещей не долетали до слуха. Я просто касался карандашом бумаги, а руки немного подрагивали, были как будто легкими и такими же капризными, как шелковые ткани. Но я рисовал. Поддавшись предположению о цвете карандаша я опять рисовал небо. Но в нем были стаи птиц, то ли гусей, то ли еще какой неведомой зверушки, только летели они не клином, а сбившись в кучу, кривовато, кое-как, иногда чуть не сбивая других. Они напомнили мне это место, этих детей, подростков, взрослых, которые так же, кучей, идут по жизни спотыкаясь и падая, нескладно и испорченно, но летят, шествуют уверенными шагами. А я вот, прибившийся юнец, которого не спешат принимать к себе, кидают встревоженно-подозрительные взгляды и всё равно летят. Какое им дело до какого-то там сородича? У каждого есть своя цель, непоколебимая и построенная на боли. Да, именно тут у детей могут быть такое цели и такое упорство, которого нет у большинства взрослых. Карандаш доводил кажется сотую черточку и так захотелось кричать. Кричать, потому что одиноко. Да, конечно, есть Ася, но она прибилась ко мне точно по тем же причинам, что и я к ней, а значит мы фактически и не нужны друг другу, нужна только опора. Опора которая особенно необходима Асе, учитывая количество тех травм, о которых я смог догадаться, а сколько еще скрывает этот безмолвный голос и мягкий, но невидящий взгляд? Тут плеча что-то коснулось. Возможно рука, а может и простая подушка, не знаю, но с этим прикосновением в голову пришла новая картинка. Цветок алой лилии с каплями росы. Хотя нет, это даже и не роса, а просто вода, которой старушка опрыскивает цветы, шаркая старыми тапками и пытаясь совладеть с бегающими вокруг бесоватыми внуками. Я снова медленно засыпаю, и даже не важно, что мне принесет этот сон. День и так был богат на эмоции, чувства и краски.  

Приятная легкая слабость укрылп меня, точно одеялом, и опять замелькали картинки. Красный, желтый, зеленый и…. фиолетовый. Весь этот сон и заключался в цветах, то ярких, то совсем бледных, то темных, то светлых. Они никак не хотели выстраиваться во что-то вразумительное, а проносились пятнами и бликами. Их непозволительно много, с ними тревожно, будто каждое такое пятно может тебя поглотить, убить или свести с ума. И мне страшно. Но я понимаю, что это просто сон, просто порождение моего поехавшего подсознания. Не понимаю только, как проснуться и вырваться, а вихрь всё ближе, все сильнее напирает, заставляя упасть на коленки. Всё оборвалось резко вспышкой света, за которой по идее должен был бы последовать вид на потолок, на весь мир, на свет, но это всего лишь обман. Света уже никогда не будет…  

Голова гудела, а в ушах адским скрежетом звучал голос Ирины, пришедшей будить нас. Очки, единственная преграда междк моими глазами и всей остальной реальносттю болезненно впились в голову и мешали мыслить. Но Нет, у меня под боком всё таки кто-то спал, нагревая спину прерывистым дыханием просыпающегося бегемота. Ноги будто онемели и противились тому, что я пытался подняться с кровати. Сопение с причмокиванием за спиной переросло в недовольное мычание, а оно в глухое бормотание. Значит это не Ася. Я повернулся, но понятное дело, никакой радости от вторжения в моё личное пространство не было. Носом я уткнулся кому-то в шею. Запах был до боли знакомый. Так похож на смесь специй для засолки, которою мама каждый Новый год готовила с особенным усердием и рвением, но в итоге большую часть овощей она съедала сама.  

– Мммм…Ай! – пропищало нечто, упав с моей кровати. Нечто ожидаемо было мужского пола, судя по отборным, но смешным от высоковатого голоса ругательствам и последовавшему от Ирины крику "Валерий! Ну кто ж так выражается?!"  

– Прости…Я кажется опять…лунатил, сделать с этим особо ничего нельзя, само пройдет как нибудь – проговорил Валера, вздохнул и дружелюбно положил руку мне на плечо. – Как спалось, хлопец? – странная у них речевая привычка – это непонятное "хлопец"  

– Хо... – хотел ответить я  

– Ну вот и отлично, так ведь? – он перебил меня и подергал за рукав кофты, вернув в мир, в котором добрая половина детей уже отчаливала на ужин.  

– Да, – ответил как выплюнул, оставив его где-то там, позади, а сам хотел успеть к толпе, и даже как то плевать было на внешний вид. На то, что не помню, где в последний раз оставил кофту. На то, что кожей чувствовал почему-то отнюдь не добрый взгляд чьих-то невидящих глаз. На то, что меня вот-вот сбили бы с ног нестройные ряды, или оглушили бы, или я сам бы упал, мне было без разницы. Я чувствовал себя несносно и даже в какой-то степени болезненно-грустно, несмотря на боль в ногах, но ощущение легкой паники от того, что я опаздываю заполнило душу и тело до краев, не оставив ни кусочка. Почему, какого черта лфсого я чувствую грусть, именно грусть, легкую, невесомую и даже почти спокойную сейчас, когда мне пора бы испугаться, взвыть от боли, от того, что больше не с матерью, да от всего?  

– Поаккуратнее с Валерием, а то мало ли…Он – зверь, а ты рискуешь стать его жертвой… – шепнул в ухо Егор. Что он имел в виду? Это чувство, оно…из-за Валеры? Но как? Психологическая уловка? Да нет, это не из этой степи, но как он, такой, судя по голосу маленький и щуплый может быть, как он выразился "зверем"? Кто здесь, вообще, по-настоящему главный? Егор – кто-то вроде старосты, но он не управляет, а просто говорит, просто мелькает как посыльный информации, и слушают его только краем уха. Как устроенно это место? Меня явно не спешат сюда принимать, но пока и не отторгают. Как будто я призрак здесь, а они обычные мертвецы, бродящие по кладбищу. У них есть разум и оболочка, у меня же такой нет и не предвидится. Связи, умение общаться, опыт. Всё это всего лишь мелочи, но от этого она не перестает быть важной.  

Дверь скрипнула, а нос обожгло ароматом борща. Такой еще в деревне готовят. Наваристый, со свеклой и картошкой, которую еще и чтобы откопать силы нужна, с мягкими кусками хлеба, так вкусно, что кажется можно только им питаться. Но здесь так не будет. Ася опять взяла меня за руку. Стало спокойней и даже легче от того, что кто-то просто рядом, просто дарит тепло, такое нужное, мягкое, нежное. Не вижу, но мне кажется она улыбается, подстраиваясь под мои шаги, чуть постукивая туфельками с низким каблучком и наконец присев на стул. Оказалось, мы с ней соседи, и даже здесь можем продолжать разговор. Все окружаюшие шумели обсуждая меню и какие-то несуразные мелочи. А немые, значит, где-то за ближними столиками. По каким причинам они больше не могут говорить? Врожденное, или… травма? Нет, не стоит об этом думать, Не надо. Они все здесь как безвольные сломанные куклы идут в темноте. И темнота у каждого – своя. Не стоит мне туда лезть.  

Борщ казалось гипнотизировал своим мягким, обволакивающим вкусом, а прикосновения теплых пальцев Аси к руке заставляли забыть обо всем происходящем вокруг и в душе. Оставалось только невероятно нежное чувство покоя, которое было нарушено громким и протяжным:  

– Сааааня! – и тяжелая туша Валеры облокотилась и плюхнулась на плечи. Почему они все держатся вокруг меня? Ну и что, что я здесь новый, я же не экспонат в музее, в конце-то концов, с меня пыль стряхивать не нужно!  

– Вале… – не успел я договорить, как туша села рядом и принялась без умолка говорить  

– Я спросить забыл, сколько тебе лет? – напрочь разбив всё мое умиротворение спросил он. В голову снова полезли холодные липкие мысли о маме. Она вернется за мной?  

– 17. – сказал я, набивая себе рот супом и стараясь просто не слушать, не думать, а только чувствовать эти напрягшиеся пальцы на своем локте и еле слышное дыхание.  

– Ой, вот и чудненько! Мы ровесники! – столько в нем и его словах было неестественности и фальши, что хотелось поскорее уйти и прекратить этот совершенно бессмысленный разговор, но он всё говорил и говорил.  

– А какое твоё любимое блюдо? – Слова таранили мозг, а терпение медленно расходилось по швам. Эта интонация, он тут развлекается, а я…А я просто хочу обратно спать. Во сне себя мучаю только я сам, а не кто-то посторонний, влезающий со своим взглядом на общение.  

– Не важно… – Ася вжалась в мою руку пальцами и потянула меня вверх, а потом в бок, туда, где была эта шаткая дверь, отделявшая столовую и коридор. Правда про то, что она шаткая пришлось узнать методом проб и ошибок, случайно ударившись лбом об косяк когда выходил. Лоб неприятно нарывал и я уж точно посадил какую-то занозу… Вот же невезение! Позади слышался шум и чья-то обувь настойчиво, даже немного зло ко мне приближалась. Я напрягся и немного помедлил, вспомнив, что Ирина ходит совсем не так, а от бедра, немного перебирая ногами, но при этом через пару шагов размашисто, а это были четкие отточенные шаги, возможно сапог, возможно и мужских туфель.  

– Рядовой! Руки по швам! – раздавшийся голос подтвердил мои догадки. Я рефлекторно распрямился, сведя занывшие лопатки, а Ася вжалась в моё плечо и тоже вытянулась по струнке. Было слышно, насколько ей было страшно слышать эти шаги. Я аккуратно переставил её, почти не сопростивляющуюся, перед собой и обернулся  

– Ну-ка, вернулись в столовую! – Василий как-то тяжело вздохнул и повел нас обратно, туда, где по прежнему сидел Валерий.  

– И чего вы убежали? Я вас чем-то задел? – этот тон меня напрягает, мне кажется, что от него и в правду не стоит ждать ничего хорошего. Его голос звучит так, будто это он нажаловался Василию, и это возможно даже не далеко от истины. Не знаю.  

Ася со вздохом поскребла ложкой по пустой тарелке. Борща не осталось, как и котлеты с пюре. Да, еда тут, конечно, отменная, но добавки не попросить. Даже если попытаться окликнуть Ирину вряд ли она услышит. <tab>Скорей бы нам отсюда уйти. Надо узнать расписание уроков, ну или что это здесь.  

По уху снова резанул звон. Громкий, гораздо более протяжный чем раньше. Ася по обыкновению, повела меня за двигающейся по направлению к своеобразному классу, группой нашего стола. Несмотря на то, что теперь я сижу не с немыми, никто, кроме Валерия не стремится общаться со мной.  

В этот раз люди пошли дальше и запетляли по коридору в практически абсолютной тишине, только какие-то парни перешёптывались в середине толпы. Что это значит и куда мы идем? Меня начинает беспокоить эта гробовая тишина и полное отсутствие эмоций в голосах говорящих. Почему они… Как будто застывшие во времени? Хотя нет, они не застыли, но и живущими их назвать можно с натяжкой. Существую как в своих собственных реальностях. Их миры уникальны, особенны, может даже наполнены красками, но отчужденные. Мама в детстве говорила мне, что человек — это отдельная планета со своими правилами, атмосферой и фауной. Раньше я и не пытался думать об этом, не хотел исследовать поведение людей, но здесь всё не так, здесь мне нужно жить. А жить без общения невозможно, так недолго и попросту съехать с катушек. Толпа повернулась направо и мы вошли в комнату. В ней сильно пахло пылью и старостью, как в деревянных домах. Стало совсем тихо и я спросил Асю где мы. Она начертила на моей ладони слово"Книги». Так тут, получается, есть библиотека. Что ж, это очень круто. Я всегда любил читать, но как читать, если я не понимаю ни слова этим шрифтом? Точки, просто непонятные сотни, тысячи точек! Скрипнула половица и послышались неуверенные тяжелые шаги.  

— О, снова вы ко мне пришли! — старческий, очень неприятный, тонкий женский голос. Библиотекарь. — Чего хотели бы прочитать?  

— Здравствуйте, Кристина. Что-нибудь из классики — отозвался Егор — «Мастер и Маргарита» или «Чай из ромашек».  

— Да-да, сейчас будет! — пропела библиотекарь и заскрипела полом что есть силы, видимо пытаясь влезть на лестницу. Она долго копалась в книгах, шелестела страницами и пыталась отдышаться, бегая между полками. Мне она представляется маленького роста, с круглыми черными очками и седыми волосами до плеч. Хотя может и не до плеч, а просто короткие.  

— Нашла! Ребятки, вам почитать? — вынырнула откуда-то Кристина.  

— Да — дружно, как один отозвались все. Они не смогут сами прочитать столько… Вот, наверное, и просят что-то сверх того, что дают на уроках литературы. Библиотекарь плюхнулась на кресло с книгой. Почти все сели за длинный и узкий стол, за который можно было бы легко посадить человек 50. Кстати, я ведь даже и не знаю, сколько нас в этой «третьей роте» Двадцать? Тридцать? Уж точно не больше.  

Голос Кристины изменился. Как только она открыла первую страницу, то стала будто совсем другим человеком. Радостным, цветущим, что ли. Каждое слово было как море. Ярко, красиво, глубоко. Постоянно скачущая по разным эмоциям интонация, тон… Это был действительно интересно слушать. Окунулся в детство и вспомнил родителей, которые наперебой читали мне старые сказки, оформленные в тяжеленной красной книге и у них был совершенно разный взгляд на даже простые вещи, завязывался спор, обычно переходящий в смех и было так хорошо, так свободно и спокойно, что всю жизнь я готов променять только за то, чтобы еще на секунду всё это увидеть. Увидеть… Пережить тоже самое, что пережил этот мальчик из повести, так же кататься по траве, так же вдыхать запах росы и солнца, и ромашек, с которыми получался бы самый вкусный чай.  

Рассказ все продолжался и продолжался затягивая всё больше, но вдруг дверь скрипнула и в библиотеке стало очень шумно. Множество детских голосов перебили Кристину, но она почему-то не разозлилась и даже не сказала ни слова, не поднялась, а просто продолжила сидеть, как и все остальные. Дети?  

— Здравствуйте… — еле слышно сказала она и тут же замолкло всё.  

— Простите! — выкрикнула какая-то бойкая девочка и двинулась вперед, постукивая обувью,  — Вы можете почитать нам сказку про Царевну-Несмеяну? — к голосу девочки присоединились еще несколько и упрашивали почитать. Настолько они были милые… Они ведь тоже не видят. Пусть никто из них, наверное, и читать не умел и не сумеет, но они тянутся к знаниям, как и каждый здесь. Им, наверное, тоже очень больно и одиноко без родителей. Оставь меня в таком возрасте одного я бы только слезами и упивался, а они…  

— Могу, конечно, только в следующий раз не шумите так сильно, вы же перебиваете меня. Я вот не успела дочитать третьей группе… — На этих словах, почти все резко встали с мест, и двинулись к выходу, который все еще был заполнен малышами. Даже Ася потянула меня за руку, но идти в этот раз не хотелось. Я аккуратно отодвинулся от неё и отпустил руку. Она сипло вздохнула и побежала вслед за нашими, которые уже шествовали по коридору. А я хотел остаться с ними, с этими маленькими детьми-бойцами, которые пришли послушать сказку. Да и сам был бы не против освежить память.  

— Можно мне с вами посидеть? — тихо спрашиваю я, а Кристина отзывается громко и радостно. Будто она маленькая девочка, пришедшая на первое сентября с цветами и бантами в пол-головы. Никогда не понимал такой моды. С ними же, наверное, жутко неудобно ходить.  

— Можно! У вас сейчас свободное время, еще час примерно,  — да, надо узнать расписание дня и побыстрее, а то как неприкаянный. Свободное время значит…  

Раздался телефонный звон, как у антикварных домашних телефонов с дисками. Библиотекарь моментально убежала куда-то стуча тапочками по полу. Не повезло. Ей похоже позвонили, чтобы сказать что-то важное, раз она запиналась, когда отвечала и тараторила что есть силы.  

— Может ты нам почитаешь? — спросила та самая бойкая девчонка с туфельками.  

А почему бы и нет? Сказку я эту вроде вспомнил, там же про Царевну и про то, как ее всем миром пытались рассмешить? Ага. Это будет просто.  

— Жила-была на белом свете царевна. Царевна непростая, капризная такая! — вполне себе складно получилось. Рифма избита и стара как мир, да и по сказке все, конечно, немного не так, но какая, в общем-то, разница, если дети… Улыбаются? Не все, кто-то отмалчивается, наверное с серьезным и грустным лицом, но и они что, действительно сейчас с интересом наблюдают за тем как я вскочил с места и стал вести себя как идиот, но зато читать с выражением и… Тоже улыбаться?  

— Дальше, дальше! — бойкая девочка опять застучала каблучками и подбежала ко мне, изображая плачущую Несмеяну. Такая смешная… Интересно, а как она выглядит? Тугие косички отчетливо бьют по моим локтям и у неё, возможно, светлые волосы, а на голове синие бантики. Она смеется через раз и мне как-то становится легче. Будто и не существует целого мира, есть только я, эта девочка и дети. И библиотекарь, пытающаяся услышать хоть что-то в телефонной трубке.  

— Так ревела целый день,  

И реветь то ей не лень!  

Бедный батюшка наш царь  

Всё царевну утешал… — актриса прыжками обошла стол, а я перешел на шепот, чтобы Кристина не выгнала меня за шум с лучшими пожеланиями.  

— Почему я всё кричу?  

Вам какое дело?  

Ничего я не хочу,  

Все мне надоело! — да тут целый съезд поэтов и благодарных слушателей. Маленьких, но потрепанных жизнью слушателей… Им всем выпала тяжелая доля, а они смирялись, стискивали зубы… И наверное среди них тоже есть такие «Несмеяны», которые сами себя и смешили…  

— Как же быть?  

Как царевну рассмешить? — со всех сторон послышались разные варианты в перемешку со смешками. Кто-то предлагал куклу, а кто-то и объятия, конфету, платьишко с оборками, робота… Все они были такими искренними, радостными детьми, которым впервые за месяцы, а может и годы весело…  

— Как заставим хохотать?  

Дружно будем щекотать! — подхватил мальчонка с тонким голоском. Почти все залились смехом, а девчонку и вовсе защекотали где-то в конце стола. Как это оказалось утомительно — развлекать детей. Но за этот смех я готов на многое. Этим детям было весело. Почему? Интонация? Голос? Или просто они не привыкли к теплу и развлечениям?..  

— А ты молодец — похвалила меня Кристина, стоявшая у меня за спиной.  

— Простите, что мешал… — совсем крышу снесло. Я же всегда спокойный и рассудительный, но делал им сказку, забыв про всё, про то, что не вижу этих смеющихся белесых глаз.  

— Ты не мешал вовсе,  — прыснула она, наверняка увидев мой растрепанный виноватый вид. — Но тебе лучше поторопиться к своим — точно. Сколько времени-то прошло? И куда идти? Ну ладно, найду как-нибудь. Малыши замолкли и только бойкая девочка сказала: «Приходи еще», а я почувствовал себя как-то грусно. У меня получилось сделать их счастливыми и я тоже счастлив…в какой-то степени.  

Теперь о тишине в коридорах не могло быть и речи. Где-то оживленно спорили, а где-то шушукались обсуждая секреты, но разобрать что-то было почти невозможно. Показалось, что всё пространство заполнено старыми радиоприемниками, которые барахлят и не выдают ничего, кроме раздражающего белого шума.  

Комнаты, комнаты, комнаты, и нигде нет знакомых голосов. Даже Ирина подевалась куда-то, хотя с её энтузиазмом она, наверное, могла бы присматривать сразу за всеми отрядами. Но снова эта теплая рука, ставшая уже почти родной. Ася… Мне почему-то показалось, что она обидилась, раз повела меня в залу без единого жеста и звука. Просто замолкла, будто не существует ни меня, ни её. Не надо было оставлять ее одну, я же видел, что она нашла во мне поддержку и отпустить не сможет. Да и кто добровольно уйдет от покоя, если хоть раз его почувствовал?  

У «третьей роты» вовсю шла партия в шахматы. Двое с азартом соревновались в интелекте и даже и не скажешь что они не видят доски. Я присел и наощупь нашел две из выброшенных в пылу игры фигур. Какие странные. Прямо как шашки, но на них нанесён шрифт Брайля. А еще они немного прохладные, пахнут деревом и гуашью. Да, именно яркой детской гуашью. На них по две буквы, но понять какие это фигуры — всё равно, что пальцем в небо ткнуть.  

Ася все еще сидела рядом и неровно дышала. Она не держала меня за руку, не чертила на ладони слова, не делала ровным счетом ничего.  

— Ась, прости, что я тогда остался в библиотеке, а не пошел с тобой… — лучше извиниться перед ней, чем остаться без этой теплоты и какой-то наивной, но искренней заботы. Она единственная, кто не оставил меня здесь в те моменты, когда мне было тяжело.  

С её стороны послышался сильный кашель.  

– А я и не обижалась – тихо и хрипло сказала Ася. А я выпал в осадок и не мог наслушаться этим мягким голосом, похожим на пение музыкальной шкатулки. Она может говорить, действительно может! Она даже не могла прошептать? Не уж-то не доверяла мне и решила, что не стоит из-за новенького"тратить усилия на разговор?  

– Ты почему раньше-то не говорила?  

– Врачи советовали не раздражать горло… – так же шепотом. И как мне не пришло в голову, что тут есть медики, которые бы точно не пропустили мимо глаз надорванные связки? Никогда не интересовался этой стороной медицины, не знаю, чем ей помочь, но я все же человек, и заставлять ее разговаривать неправильно. Ей, наверное, больно.  

– Не мучайся, подожди, пока полностью востановишься.  

– Ничего, – Ася пододвинулась ближе, но я все равно не понимал, где она находится. Она молчала пару секунд, которые показались вечностью, я даже успел вернуться к версии, что обидел её, но заданный каким-то особенно глухим голосом вопрос:  

– У тебя такие яркие шрамы…Не болят? – так мои шрамы розовые, а может и красные, цвета, который можно описать словом "яркий. Правда я думал, что рубцы побелели как тот, что от пореза ножом на руке у мамы. Но нет. Вот почему врачи так настаивали на постоянном ношении очков. Стоп, а как она узнала? Я же вообще не заикался про них, а к лицу Ася не прикасалась.  

– Ты можешь видеть? – что делает здесь, в школе-нинтернате для слепых зрячий человек? И почему она попала сюда?  

– Вижу, но плохо. Через год, два я… – напоследних словах ее голос задрожал и мне показалось, что она вот-вот заплачет. Кое-как найдя ее я снова просто держал за руку. Ася резко расслабилась и тяжело выдохнула закашлявшись. А партия в шахматы все продолжалась и продолжалась, но ни звон будильничка, извещающего о том, что время на "подумать"вышло, ни периодические выкрики в попытках поддержать одного из шахматистов почти не были слышны. Всё, что было важно – это Ася, облокотившаяся на моё плечо. Стало понятно, что она носит очки с толстыми линзами, которые довольно болезненно впивались в кожу. Она опять молчала. И зачем я спросил? Ася оказалась человеком, который очень много срывает и ее так просто приравнять к тем детям в библиотеке. Такая маленькая, даже чуть-чуть ниже меня ростом, беззащитная, но сильная.  

– Всё будет хорошо – я обнял её с какой-то простодушной верой в собственные слова. Каких-то полчаса назад мне было невероятно хорошо, 20 – ужасно, а сейчас я был где-то на грани между этими чувствами. Мысли о том, что все будет хорошо должны была иссякнуть еще давно, но попав в это место я понял, понял, что надежда в любом случае есть. И даже если надежда – худшее зло, я не собираюсь от нее отказываться.

| 368 | 5 / 5 (голосов: 5) | 21:13 05.12.2019

Комментарии

Alina200113:22 02.01.2020
Наверное сложно писать на такие темы, тем не менее у Вас получается затронуть души людей! Удачи)
Daun18:31 28.12.2019
Так печально....

Книги автора

Сломанная кукла
Автор: Aleksandraangel
Стихотворение / Лирика Поэзия Психология Философия
Аннотация отсутствует
Теги: Депрессия
19:15 01.12.2019 | 5 / 5 (голосов: 5)

Механизм
Автор: Aleksandraangel
Стихотворение / Лирика Поэзия Психология Реализм
Аннотация отсутствует
Теги: Человек музыкальная шкатулка
20:09 30.11.2019 | 5 / 5 (голосов: 6)

Криком
Автор: Aleksandraangel
Стихотворение / Психология Реализм Другое
Аннотация отсутствует
Теги: Подростки взрослые семья скандалы ненависть
11:03 29.11.2019 | 5 / 5 (голосов: 5)

Ангел
Автор: Aleksandraangel
Песня / Лирика Религия Сюрреализм Другое
Аннотация отсутствует
Теги: Ангел ребенок вера
12:07 27.11.2019 | 5 / 5 (голосов: 4)


Палачи
Автор: Aleksandraangel
Стихотворение / Лирика Поэзия Психология Философия
Аннотация отсутствует
Теги: Люди философия жизнь
12:45 22.11.2019 | 5 / 5 (голосов: 2)

Король
Автор: Aleksandraangel
Стихотворение / Лирика История Другое
Спорная иносказательная баллада о семье
Теги: Иносказание короли королевы семейная жизнь
14:28 17.11.2019 | 5 / 5 (голосов: 5)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2019