Страшный Суд

Рассказ / Абсурд, Психология, Реализм, Сюрреализм, Философия
Страшный Суд над тупостью человеческой.

Надежда Валентиновна очнулась во мраке. Голова звенела тупой болью, очаг которой находился в затылке, кисти рук щипало и тянуло в разные стороны. Женщина сделала резкий вдох и закашлялась – воздух был холодным и спёртым.  

 

Одновременно с её вдохом вспыхнул яркий свет, который на секунду ослепил женщину. Постепенно слепота сходила, и сквозь остаточные фиолетовые пятна Надежда Валентиновна разглядела помещение. Это был куб с кремового цвета стенами, без мебели, кроме металлически-серого квадратного стола и стула, на котором она располагалась. Входная дверь, по-видимому, находилась за спиной.  

 

Когда зрение окончательно пришло в норму, Надежда Валентиновна взглянула перед собой, и её тотчас кольнул страх. Напротив неё, спрятав за спиной согнутые в локтях руки, стоял некто в классическом костюме и бумажной маске Павла Воли, скрывающей лицо. Неизвестный не отрываясь смотрел на Надежду Валентиновну, и с каждой секундой женщина всё больше и больше съёживалась от этого взгляда. Чувствовалось в нём что-то тяжёлое, жуткое – и непонятное.  

 

Затем неизвестный заговорил приятным прохладным голосом:  

 

— Наконец-то ты очнулась, Надежда Валентиновна. Знаешь, почему ты здесь оказалась?  

 

Смысл этого нехитрого вопроса долго доходил до контуженного сознания женщины.  

 

— Ты обвиняешься в преступлении против человечества, Надежда Валентиновна.  

 

Женщина ахнула про себя, её пробрала дрожь. Какое-такое преступление? О чём он говорит? Она — преступница?! Надежда Валентиновна не понимала...  

 

— Собственно, это и есть твоё преступление, – неизвестный чеканил каждое слово, – ты не понимаешь и не хочешь понимать. Сегодня я попытаюсь тебе объяснить, в чём ты виновна, Надежда Валентиновна. Ты будешь звать меня Антон, и к своему судье ты будешь обращаться на «вы».  

 

Надежду Валентиновну трясло от страха. В нарастающей панике она не находила слов, как вдруг одна фраза вырвалась сама по себе:  

 

— Антон, отпустите...  

 

— Надежда Валентиновна Хрященко, – стальной голос Антона перерубил мольбу женщины, – шестьдесят три года от роду, продавщица в гастрономе на пенсии, потенциальная вдова. Потенциальная потому, что мужа, Быкова Валерия Петровича, ты видела последний раз тридцать один год назад, в зале суда, после его третьего рецидива – кражи ковра со склада. Детей нет.  

 

Надежда Валентиновна смотрела на человека перед собой как на самое жуткое существо на свете. Каждый озвученный факт попал в точку.  

 

— В настоящее время ничем не занята официально, – продолжал Антон, – фактически же замечена за следующим. Каждый день, в шесть тридцать утра и шесть тридцать вечера, ты садишься на круговой маршрут третьего троллейбуса и занимаешь два сидячих места – для себя и своего клетчатого баула. Далее ты проезжаешь три с половиной круга на этом маршруте, всё это время энергично жуя плоды хурмы, которые достаёшь из баула. По истечении трёх с половиной кругов ты выходишь у блошиного рынка, в котором либо бесцельно торгуешься и пререкаешься с торговцами, либо делаешь это же с целью пополнения запасов хурмы – в зависимости от их остатка. После, с наступлением вышеозначенного вечернего часа, ты повторяешь первую процедуру, в конце которой отправляешься отсыпаться в свою квартиру на третьем этаже хрущёвки. Затем эта итерация повторяется.  

 

Надежда Валентиновна еле дышала. Откуда Антон знает о ней всё? Господи, да он же самый настоящий...  

 

— С составом преступления выяснили, теперь у меня вопрос. – Антон вздохнул, после чего заорал. — Серьёзно?! СЕРЬЁЗНО?! Да ты же абсолютно никчёмна, Надежда Валентиновна. Тобой бы даже биореактор побрезговал.  

 

Маньяк?! Надежда Валентиновна вспомнила, что о таких рассказывали по телевизору; ужас сковал её, и она забыла как шевелиться. Он убьёт её...  

 

— Наверняка ты сейчас думаешь, что я какой-то маньяк или что-то в этом роде, – продолжал Антон, – но я, по сути, никто. Не стану щеголять своими заслугами перед этим городом, так как в рамках нашей с тобой беседы я всего лишь твой судья, Надежда Валентиновна. Прямо сейчас я вершу над тобой Страшный Суд, страшнее, чем тот, про который писали в брошюрках от тех милых людей на улицах. Но ты этого даже не понимаешь…  

 

Как... Как он угадал про маньяка... Надежда Валентиновна даже не заметила, что Антон верно подметил и про брошюры. Как он залез ей в голову...  

 

—... потому что у тебя голова не работает. Да ты бы даже не заметила, если бы тебе её оторвали, и ещё три дня бы ездила на рынок по инерции. Ты живёшь на условных рефлексах, как растение, которому то включают, то выключают свет, показывая, куда надо двигаться. Звучная фамилия – надо проголосовать. Юноша сидит в транспорте – надо наорать. Что-то болит – надо сделать больно другим, да? Как же это беспомощно.  

 

В сердце Надежды Валентиновны что-то ёкнуло. Она не могла пошевелиться: видимо, Антон привязал её к стулу. Кисти рук по-прежнему щипало.  

 

— И ладно, я могу сделать поправку на возраст, но ты наверняка всю жизнь была такой, с самой школьной скамьи. Знаешь ли ты, сколько зубов у человека? В какую сторону по часовой стрелке вертится Земля – по или против? Как будет «доктор» по-английски?  

 

Надежде Валентиновне было страшно. Ей хотелось опрокинуть стол, взяться за стул, как за оружие, сбежать отсюда, но она никак не могла это сделать, будучи связанной. Поэтому она просто сидела, дрожала и смотрела на жуткого человека в маске Павла Воли перед собой.  

 

— Ты ни черта из этого не знаешь и даже предположения делать не хочешь. Тебе достаточно того, что тебе внушают. Я тебя даже не связал, Надежда Валентиновна...  

 

И правда – никаких верёвок не было.  

 

—... но ты просто сидишь на месте и дрожишь вместо того, чтобы опрокинуть стол, взяться за стул, бороться за свою жизнь с каким-то психопатом, каким ты меня видишь. Ты веришь, что я связал тебя, я внушил тебе страх, и поэтому не двигаешься с места. Я бы сказал, что ты не думаешь из-за страха, но ты же в принципе не думаешь.  

 

Человек в маске Павла Воли вдруг сорвался с места, развёл спрятанные за спиной руки в сторону и обрушился на стол перед женщиной. Он навис над столом, в паре сантиметров от её лица, и в нейтральном бумажном лице горели яркие искры настоящих глаз.  

 

— ОТВЕЧАЙ, ЧТО ЭТО? ЧТО?!?! — Антон держал в руках два маленьких предмета телесного цвета.  

 

Неужели это...  

 

Ноющая боль в кистях...  

 

Надежда Валентиновна опустила взгляд на ладони...  

 

Не увидела свои большие пальцы...  

 

И начала плакать.  

 

— Антон, зачем вы отрезали мне пальцы... – сквозь всхлипы промямлила женщина.  

 

— А вот и нет, это мои пальцы. – Антон бросил предметы на стол и выставил свои кисти тыльной стороной ладони вперёд.  

 

Больших пальцев видно не было.  

 

Сумасшедший...  

 

— И я это сделал просто так, потому что могу, – Антон отодвинулся от лица женщины и теперь не нависал над столом, но стоял у его дальнего от женщины угла. – Ты бы так смогла, а, Надежда Валентиновна?  

 

Её судья посмеялся сквозь бумажную маску, и Надежда Валентиновна невольно улыбнулась. Да он же просто сумасшедший! Так очень просто объяснялось то, почему она не понимала Антона; с дурака, как известно, спроса нет. Жуткая атмосфера мгновенно рассеялась, и даже дышать стало как-то свободнее.  

 

Но сердце всё ещё билось как бешеное. Надежда Валентиновна вдруг вспомнила про свои проблемы с давлением и ухватилась за это как за соломинку. Если он сумасшедший, то может сжалиться и отпустить. Можно попробовать...  

 

— Ант-тон, отпустите, пожа-жалуйста, у-у меня... – заикаясь, тонким жалобным голосом начала женщина.  

 

— Что? Давление скачет? Сердце болит?  

 

Как он угадал...  

 

— Я не отпущу тебя, пока не закончится Суд, Надежда Валентиновна, – её судья сверкнул глазами из-под маски. – Вот ты знаешь, что такое «музицировать», а, Надежда Валентиновна?  

 

Надежда Валентиновна не поняла.  

 

— Му-зи-ци-ро-вать. – по слогам проговорил человек в маске Павла Воли. – Смотри, – он дважды хлопнул в ладоши.  

 

Над головой женщины возник широкий пучок света, который упёрся в стену напротив, создав цветное изображение. На Надежду Валентиновну смотрела какая-то нарисованная женщина с глупой улыбкой.  

 

— Что, думаешь, какая-то женщина с глупой улыбкой? – Антон снова вытащил мысли прямо из её головы. – А это «Мона Лиза» – самая известная картина Леонардо да Винчи. К твоему сведению, Надежда Валентиновна, эту «глупую улыбку» он рисовал одиннадцать лет.  

 

Антон снова дважды хлопнул в ладоши, и изображение сменилось. Теперь на стене было что-то непонятное, какие-то согнутые часы. Картина казалась полупустой. Найди Надежда Валентиновна такой рисунок на сидении в троллейбусе, она бы скомкала его и выбросила.  

 

— А это «Постоянство памяти» Сальвадора Дали, самая известная работа в стиле сюрреализма. – Её судья снова дважды хлопнул. – Что это значит, Надежда Валентиновна?  

 

На стене на чёрном фоне красовались синий прямоугольник и кучка красных треугольников справа от него. Надежда Валентиновна молчала. Она не понимала.  

 

— ОТВЕЧАЙ! – гаркнул Антон.  

 

— Ант-тон, п-простите, но это же п-просто... цветные фи-фигуры... – совсем тихо ответила женщина.  

 

— Ну конечно, – насмешливо протянул человек в маске Павла Воли. – Просто прямоугольник и треугольники, да? А что, если я скажу тебе, что синий прямоугольник – это убитый горем мужчина, а кучка красных треугольников рядом с ним – это его погибшая возлюбленная, которая до трагедии была целым прямоугольником? А чёрный фон – это выражение тоски и печали мужчины?  

 

Звучало непонятно. Как фигуры...  

 

— Как фигуры могут быть людьми, да? На самом деле, этой картине можно придумать какое угодно толкование – каждый может найти в ней что-то своё. Но не ты, Надежда Валентиновна, ты не хочешь находить, ты не хочешь и не можешь думать. Ты даже не знаешь, что значит твоё имя. Хочешь знать?  

 

Антон, помолчав несколько секунд, вздохнул и затем продолжил:  

 

— Если святой Валентин, в чью честь был назван одноимённый день, – это символ любви, а Надежда – это то же самое, что вера в лучшее, то получается, что вера в лучшее – это дочь любви. Ты – дочь любви, Надежда Валентиновна! Я готов поспорить, что ты ни разу за свою жизнь об этом не задумывалась.  

 

Антон хлопнул трижды, и из боковых стен загудел боевой марш. Изображение на стене напротив сменилось пляшущими языками пламени.  

 

— Ты – доброкачественная опухоль на теле человечества, Надежда Валентиновна. Тяжеленный якорь, который хлипкий корабль под названием «человечество» зачем-то бросил в водоворот. Полный гноя аппендикс, который всё никак не лопнет и разросся на весь живот, придавив другие органы. Клетка-плацебо, которая не несёт никакой полезной информации. Свинья, которая жрёт всё, что ей понятно, и топчет всё, что ей непонятно. Типичный электорат, который выживает во время репрессий только потому, что ничего из себя не представляет. Стометровый слой семечковой шелухи, в которой никогда не водились семена. Плевел, неотделимый от зёрен. Человеческий ресурс, как, например, водные или продовольственные ресурсы. У тебя нет формы, ты гладкий шар, чёрная дыра, пустое место с биркой «Надежда Валентиновна», по которой тебя различают другие пустые места со своими бирками. Мне омерзительна сама мысль о том, что и мой, и твой голос имеют одинаковый вес.  

 

Марш из-за стен усилился, огонь стал ярче, Антон повысил голос, начав размахивать руками:  

 

— Знаешь, что сделали такие, как ты, когда Маркелова Алистарха Андреевича, доктора математических наук, единственного академика на весь этот город, зарезал какой-то безработный эмигрант? НИЧЕГО! ОНИ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛИ ПРОСТО ПОТОМУ, ЧТО ОН ЧЁРНЫЙ! Потому что им сказали, что чёрные – это угнетённая группа, и это нормально!  

 

В языках пламени произошёл взрыв, одновременно с этим в марше грохотнули барабаны. Антон уже кричал:  

 

— Знаешь, что сделала какая-то бабка, не ты, когда я, узнав эту новость, ехал контуженный в троллейбусе? ОНА УДАРИЛА МЕНЯ КЛЮКОЙ И НАЧАЛА ВИЗЖАТЬ, ЧТО Я ХАМЛО, РАЗ ПОСМЕЛ ПРИСЕСТЬ!  

 

Барабаны били как сумасшедшие, огни бешено танцевали в их ритм. Антон орал во весь голос и в один момент сорвал с лица маску Павла Воли, скомкав и отбросив её в сторону. Его лицо было страшно искажено, а в широко раскрытых глазах блестели слёзы.  

 

— ОН ДАЛ МНЕ ВСЁ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ, ВСЁ! ДРУГОГО ТАКОГО НИКОГДА НЕ БУДЕТ! НИКОГДА! И ВЫ УБИЛИ ЕГО! ТЫ УБИЛА ЕГО!  

 

Барабанный штурм постепенно стихал, огни на стене плясали менее и менее оживлённо. Антон опустил голову вниз, сжав руки в кулаках, глубоко дыша. Надежда Валентиновна снова втянула голову в плечи, боясь пошевелиться или забыв, как это делается. Она не понимала.  

 

— Ты не понимаешь. Ты ожидаешь, что, раз я тебя похитил, я должен непременно убить тебя, а потом открыть охоту на тебе подобных, начав карьеру скучного, банального серийного убийцы. Это так же логично, как и бессмысленна моя тирада перед тобой, ведь ты ни слова не поняла. Это так же логично, как и необходимость досконально изучить культуру, чтобы тебя просто начали воспринимать всерьёз. Это так же логично, как и то, что выжить важнее, чем жить. Это логично.  

 

Языки пламени загорелись синим и зелёным цветами.  

 

— Но такая логика – это гарантированная смерть человечества, пусть и слегка отложенная. Такая логика в перспективе сделает всех подобными тебе, Надежда Валентиновна, лишёнными индивидуальности болванчиками, с одним коллективным разумом на всех, точнее его отсутствием. Я лучше отрежу себе пальцы, потому что могу, чем стану благополучным кем-то там, потому что должен. Я лучше воочию увижу ослепительную красоту ядерного взрыва, чем сбегу от него в шахту метро, где меня всё равно настигнет или взрыв, или давка толпы. Я лучше свершу абсолютно бесполезный Страшный Суд, заранее зная о его бесполезности, чем буду до затяжного невроза пытаться вытащить людей из болота и тупика, углядев в этом обманчивый проблеск смысла. Чёрт возьми, да я МОГУ прострелить себе башку в любую секунду, потому что я МОГУ выбрать между жизнью и смертью, но не делаю этого потому, что я МОГУ выбирать между «плохим», «хорошим» и «лучшим», а не только барахтаться в «нормальном». Но ты не понимаешь этого. И не поймёшь. И именно из-за таких, как ты, Надежда Валентиновна, мы – нет, не обречены на вымирание, слишком поэтично. Мы подохнем в безвестности.  

 

Её судья щёлкнул пальцами обеих рук, и за спиной Надежды Валентиновны что-то мягко зашипело. Женщина обернулась – в гладкой белой стене образовался чёрный прямоугольный проём.  

 

— Меня зовут Маркелов Антон Алистархович, – голос молодого человека, а это был юноша лет двадцати приятной наружности, уже почти не дрожал, – адрес этого места ты найдёшь в конце лестницы на поверхность, на двери. Ты можешь воспользоваться этими данными, чтобы сдать меня в полицию и ты, конечно же, так сделаешь. Я не выйду отсюда – не сдвинусь с места – потому что я так решил.  

 

Надежда Валентиновна тупо уставилась перед собой. Она ничего не видела, кроме задорно пляшущих зелёных и синих огней.  

 

— И да, если ты не заметила, Надежда Валентиновна, мои большие пальцы на месте. – Антон ещё раз пощёлкал пальцами для убедительности. – Я не совсем идиот, чтобы отрезать их себе просто так. Не спрашивай, откуда взялись те, которые валяются на столе, – всё равно не поймёшь.  

 

Антон трижды хлопнул, и огни на стене погасли, пучок света над головой потух.  

 

— Страшный Суд завершён, Надежда Валентиновна. Ты признана виновной и приговорена к существованию. Свободна.  

 

Надежда Валентиновна не двигалась.  

 

— СВОБОДНА! – рявкнул Антон.  

 

И женщина на подкашивающихся от слабости ногах вышла из помещения.  

 

Пока Надежда Валентиновна поднималась наверх по лестнице, освещаемой мертвенно-белым синтетическим светом, ей было страшно.  

 

Страшно.  

 

Страшно.  

 

И ничего не понятно.  

 

Взгляд был замылен, и Надежда Валентиновна не смогла прочитать, что было написано на золотой табличке на тяжёлой металлической двери. Толкая дверь на выходе, женщина услышала где-то в глубине глухой выстрел.  

 

Тусклое белое освещение разом сменилось ярким солнечным светом. Жизнь снаружи кипела: шумные автомобили проезжали мимо, суетливые прохожие спешили по своим делам. Женщина очутилась на главной улице города.  

 

Ноющие от боли кисти рук снова напомнили о себе, и теперь, при солнечном свете, их можно было рассмотреть.  

 

На тыльной стороне ладоней, между большими и указательными пальцами, были вытатуированы два жирных креста.  

 

«Татуировки! » – пронеслась ужасающая мысль. – «Что люди с рынка подумают?!»  

 

Теперь придётся носить перчатки.  

| 24 | 5 / 5 (голосов: 1) | 02:58 12.11.2019

Комментарии

Enslaved_waterfall14:09 12.11.2019
>не стану щеголять своими заслугами перед этим городом, ведь в рамках нашей с тобой беседы я всего лишь твой судья

Видать, некий подспудный меценат или иного рода активист — чёрт их, сыновей докторов наук, разберёт.
Cach7308:19 12.11.2019
Очень хорошо написано, но что в жизни сделал сам Антон Алистархович?

Книги автора

Энтропия
Автор: Enslaved_waterfall
Рассказ / Лирика Психология Реализм
Обломов поколения миллениалов.
Теги: будни астения любовь
02:55 12.11.2019 | 4.5 / 5 (голосов: 2)

Сентиментальность
Автор: Enslaved_waterfall
Рассказ / Лирика Реализм
Сонливость бытия как она есть.
Теги: рутина сон сентиментальность
02:51 12.11.2019 | 5 / 5 (голосов: 2)

Дрыц-тыц 18+
Автор: Enslaved_waterfall
Рассказ / Психология Философия Хоррор
Отчаяние идеалиста-наркомана.
Теги: наркотики экзистенциализм
02:46 12.11.2019 | оценок нет

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2019