Чагатай (отрывок)

Роман / История, Постмодернизм, Проза, Психология, Философия
В романе рассказывается о жизни второго сына Чингисхана. Чагатай, как и другие герои, сталкивается с мучительным выбором-следовать Ясе или покориться судьбе и смириться с тем,что происходит вокруг. Для широкого круга читателей.
Теги: Чингисхан Власть Заговор Курултай Чагатайский улус Яса

Гафар Гусейнов  

 

ЧАГАТАЙ  

 

ЧАГАТАЯМ ПОСВЯЩАЕТСЯ  

 

Предисловие  

 

Создать художественное произведение об истории, исторических личностях и сложно, и легко.  

Сложно, потому что много сил и времени уходит на изучение истории, культуры, этнографии, географии, государственного устройства того периода и региона, о котором решил написать. Причём, надо отнестись к этому серьёзно, изучить отрезок, длиной в 150-200 лет того времени, на который пал твой выбор.  

Мой выбор пал на Чагатая, второго сына Чингисхана и на период его непосредственного правления Чагатаевским улусом. Окунуться в тот мир, в историческом, культурном, этнографическом контекстах помогли монументальные работы Рашид-ад-дина, Марко Поло, Мухаммеда Джевайни, В. В. Бортольда, Л. Н. Гумилева, Р. Рахманалиева. Благодаря их работам живо представил, а затем и увидел всё то, что связано было с Чагатаем – гениальным чингизидом, воплощением ума, учёности и блюстителем закона и порядков, традиций и обычаев многочисленных народов, населявших империю Чингисхана.  

Сложно было и потому, что в ходе работы выработалось какое-то субъективное отношение к личности Чагатая. Порою эмоции рвались и возобладали над реальностью, объективностью. Иногда перебаривал эмоции, а порою пускал всё на самотёк. Ибо они оказывались сильнее.  

Легко было писать потому, что с юношеских лет интересуюсь историей тюрок, становлением могущих тюркских государств, как в Передней, так и в Средней Азии. Родившийся и выросший по меркам XIII – XVI веков в Чагатаевском улусе, наслышанный о нём, знающий десятки легенд и сказаний, решил, что настало время выложить душу на бумагу, рассказать о личной и семейной жизни великого каана Чагатая, причем, как об интригах, заговорах, насилиях, так и о превратностях судьбы, необычных любовных приключениях, что происходили в юрте Чагатая в широком смысле этого понятия. Конечно, многое выдумано, некоторые имена даются в других вариациях, несколько осовременён подход в изображении характеров. Но одно осталось неизменным: это – историческая основа. Базис – Чагатай, со своим Улусом, очень верно названный в его же честь. Такое в истории встретишь редко. А значит «Ура» Чагатаю, имя которого будоражит умы по сей день.  

И ещё об одном.  

Меня постоянно интересовали топонимы, связанные со Средней Азией. Согдиана, Бактра, Мавераннахр, Хорезм, Самарканд… Уточняя перевод этих названий, всегда интересовался и примечательными историческими личностями, их именами. Так вот, после долгих поисков и многочисленных трактовок имени Чагатай (сильный, смелый, справедливый…) столкнулся с очень интересным переводом: дитя.  

Чагатай – дитя.  

Вначале был поражён, а затем смирился, принял.  

Понял.  

Чагатай – это дитя.  

Дитя истории.  

Истории, которая от бактров, саков, монголов, сартов, сарпов привела к османам-тюркам, покорявшим мир в самые разные периоды истории человечества – с древнейших времён по конец XVIII века.  

Сегодня в Средней Азии, Турции, Боснии… редко встретишь человека с именем Чагатай.  

Это и понятно.  

Не каждого назовёшь этим именем.  

Слишком много ответственности.  

За этим именем – целая эпоха.  

За этим именем – история становления тюрок.  

Счастлив человек, кому родители не побоялись дать это имя. Поверили, что он будет настоящим чингизидом.  

Что ж, Чагатаи во всем мире, оправдайте надежду своих родителей.  

Будьте истинными Чагатаями: сильными, справедливыми, честными…  

Каракорум, 1227 год, сентябрь  

Вот и готова повозка.  

Вот уже уложили в неё тело Чингисхана.  

Вот стали слышны уже душераздирающие вопли женщин, предчувствующие тот момент, когда повозка тронется.  

Мужчин много.  

Все они на конях.  

Кони оседланы согласно траурным правилам.  

Да, сегодня траур.  

По Чингисхану. «Кто бы мог подумать, что отец покинет этот мир так быстро.  

Как же я, такой вот самый близкий отцу человек, не смог предугадать время, когда он уйдёт из жизни. Ведь, кажется, понимал его с полуслова, мог предугадать дальнейшие действия, умел придавать значение каждому его шагу…  

А ведь не угадал самого простого.  

Не смог увидеть смерть в глазах отца.  

Не был рядом, когда смерть настигла его.  

Не смог попрощаться так, как всегда думал – Навеки!  

Так думал Чагатай, второй сын Чингисхана, еле удерживаясь на седле.  

Еле, потому что хотелось ему спрыгнуть с вороного, сесть в повозку рядом с телом отца и … проводить его в последний путь, стать последним его собеседником в грешном мире.  

Побыть с ним ещё хоть немного.  

Пусть с бездыханным.  

Но с ним.  

С Чингисханом, при упоминании которого содрогались не только монголы, меркиты, найманы, чжурчжэны, хорезмы, но и все другие народы на всём пространстве его империи.  

С Великим Отцом. Погибшим в битве с тангутами, давними его врагами. Да, на время осады города от всех скрыли смерть владыки. Это было необходимостью. Об этом знал Чагатай.  

Но обычаи… традиции… законы.  

Их нельзя нарушать.  

Тем более ему, Чагатаю, назначенному хранителем Ясы самим Чингисханом.  

Взгляд Чагатая упал на снующих рядом с большой повозкой борджигинов – людей из рода матери. Да, именно им доверили кааны похороны Чингисхана.  

Какая честь!  

Зная даже, что никто из них после похорон не будет пощажён, они укладывали всё то, что должно было быть в могиле великого каана с трепетной любовью, с какой-то гордостью на лице.  

А как же! Им доверили дотронуться до истории, до вечности.  

Они будут единственными обладателями тайны захоронения.  

Тайны места.  

Тайны всяких мелочей, которые уйдут под землю вместе с Чингисханом.  

Всё останется втайне.  

Навеки.  

От того, что их на обратном пути убьют.  

Чтобы тайна не стала явью.  

Никогда (на семейном совете Бортэ предложила не убивать верблюжонка, в поисках которого верблюдица через год смогла бы вывести на место захоронения Чингисхана тех, кто собирался справлять поминки. Сыновья согласились с матерью).  

Как бы хотел Чагатай оказаться среди них, борджигинов.  

Как бы хотел своими руками уложить отца в могилу.  

Как бы…  

Но он, хранитель Ясы, понимал, что все эти «как бы» ни к чему.  

Понимал Чагатай и то, что Чингисхан после погребения не вознесётся на небеса, не будет держать ответа перед Творцом.  

Пока.  

Пока не станет понятной позиция каанов.  

Пока не будет проведён курултай.  

Пока все улусы не договорятся и дальше жить по Ясе.  

Пока, пока, пока…  

Сколько их, этих «пока» по всей огромной территории империи.  

Отец копил эти «пока» очень долгие годы, копил как жадный ювелир собирал годами перлы.  

Не щадил он себя.  

Не щадил детей и внуков.  

Не щадил народы, даже признавшие его власть.  

Понимал Чагатай и то, что все эти «пока» всё равно не сойдутся вместе.  

И поэтому решил избавиться от них на время и сосредоточиться на последнем пути отца.  

Вот он, этот путь, открылся.  

Борджигины тронулись.  

Женщины перестали плакать и стонать: таков обычай – молча проводить в мир иной.  

Вроде бы самый момент спустить слезу, ему, Чагатаю.  

Но нет.  

Слёз не было. С самого начала, когда он узнал про смерть отца, не было слёз.  

Нет, он очень любил своего отца.  

Даже слишком.  

Но с ранних лет, зная крутой и строгий нрав Чингисхана, сдерживал себя.  

Вырос таким же суровым, как отец. Даже строже.  

Особенно, в отношении к самому себе.  

Не было места в его душе слезам. Не было места излишним чувствам.  

Понимал, что перед ним великий человек.  

Гордый.  

Избранный.  

Без всего того, что может сделать человека слабым.  

Слабым в глазах Чингисхана.  

Но не понимал одного.  

Что настанет день, когда не станет Чингисхана.  

Не знал он, да и не думал об этой смерти. Ведь кругом война, и кто знает, кому встретить смерть первым: отцу или сыну, или, может, даже внуку. Мало ли своих они потеряли в беспощадных войнах?  

Словом, не был Чагатай готов к тому, что придётся видеть отца бездыханным.  

Вот и не подготовился.  

Не настроился.  

Чувства…  

Их же нельзя вот так вот, как струями ливневого дождя, впитать в тело.  

Чувства, они же вырабатываются на примерах, годами, болью, страданиями.  

А таких примеров не было для Чагатая.  

Не давал таких примеров Чингисхан.  

А он, Чагатай, до самой до ниточки пропитан подвигами Чингисхана.  

Вот и не нашлось примера и тому, как попрощаться с отцом сегодня, как дóлжно отправить его в путь в иной мир.  

Не было примера и тому, как он посмотрит в глаза своих жён.  

Особенно законной – Есулун. Да, пусть она и не женщина строгих правил, пусть она голосила по Чингисхану чуть выше своего говора, всё равно, Чагатай не знал, что он скажет ей и сыновьям, когда придет весть, что отца похоронили, а следом убили тех, кто сделал это – борджигинов.  

Не знал Чагатай и того, каким будет его первое слово братьям, сыновьям.  

Он – хранитель Ясы.  

И он должен призвать всех родных, каанов и царевичей разрознённых улусов к тому, чтобы все сохраняли спокойствие вплоть до созыва курултая. А созыв, как предчувствовал Чагатай, будет не скорым.  

А пока… Пока по законам Ясы империей должен править самый близкий человек Чингисхана.  

И таким человеком была законная жена Чингисхана.  

Бортэ  

Бортэ была женщиной строгих правил: особенная, вспыльчивая, неразговорчивая. Достаточно было её взгляда, чтобы все окружающие понимали: ещё один шаг и гнева не миновать. Про таких говорят: сухая во всех отношениях. И натура, и возраст уже взяли своё.  

Не всегда она была такой.  

Но испытание жизни – плен в стане врага, насилие, а затем и большой риск побега из неволи сделали своё дело.  

Бортэ понимала, что очень виновата перед Чингисханом, тогда еще Тэмуджином. Понимала и то, что они любят друг друга и насилие не могло быть каким-то препятствием в их любви.  

И всё-таки.  

Насилие было.  

И в этом она честно призналась мужу.  

Старшего сына – Джучи она не любила никогда. Можно сказать, что брала пример с мужа.  

Да, Чингисхан недолюбливал Джучи, не был уверен, что он именно его сын.  

Джучи вполне мог быть отпрыском меркитского каана, воспользовавшимся беззащитностью Бортэ. Среди кочевников таких примеров было много.  

Да, эта нелюбовь была до того жестока, что ни Бортэ, ни сам Чингисхан не оплакивали тело первенца, который погиб в неравном бою. Исход боя отец предвидел…  

Недолюбливала Бортэ и второго сына – Чагатая, считая, что он в противовес всем остальным братьям обострял внимание на законах Ясы и этим как-то приостанавливал общее продвижение монголов. Понимание того, что Чагатай и Джучи вполне могли подозревать, что её самый младший сын Толой не от Чингисхана (на время плодоношения Чингисхан был долгое время в плену у чжурчжэнов и не мог фактически быть отцом). Ко времени рождения Толоя и Джучи, и Чагатай могли уже соображать серьёзно и понимать то, что в долгое отсутствие отца мать родила ещё одного братика. С Угэдэем, которого она очень любила, было все проще. На время рождения Толоя, он был слишком мал.  

Джучи умер до Чингисхана. А вот Чагатай… Он вполне мог выступить против воли Бортэ, которая как самый близкий человек Чингисхана, могла на курултае отстаивать кандидатуру Угэдэя или Толоя.  

И на то у него могли быть основания.  

Угэдэй, хоть и отличный воин, но имеет слабый характер, любит выпить и повеселиться вволю.  

А с Толоем было ещё хуже. Он был бесстрашный полководец. Но в нём текла чжурчжэнская кровь.  

Поэтому Бортэ решила на год (а именно через год можно было б справить поминки об умершем Чингисхане и только спустя ещё год созвать курултай: всё это было изложено в Ясе и именно это как нельзя лучше знал Чагатай), отправить Чагатая в Алмалык – основной город улуса, отведённого ему ещё при жизни Чингисхана, а Угэдэя и Толоя оставить при себе.  

А там уже можно будет понять, кого назвать законным преемником всей власти монголов, да и всей империи.  

Конечно же, Бортэ знала, что Чагатай не осмелится противоречить ей.  

Слово матери – закон.  

А закон для Чагатая – основа жизни. Пусть тысячу раз мать будет не права. Он всё равно не пойдет против неё.  

Не станет против братьев.  

Даже против Толоя…  

Бортэ не пришлось долго объяснять детям причины своего решения. Да и сыновья, словно заранее знавшие, как все сложится, не были многословны.  

Каждый разбрёлся по своим юртам.  

Каждый понимал, что нелегко придётся после отца.  

Каждый знал, что надо быть готовым ко всему, что может возникнуть в таких вот непростых ситуациях, когда практически два года надо ждать любого проявления ненависти и вражды, как внутри семьи, так и извне.  

Но Бортэ схитрила. Решила воспользоваться слабостью Угэдэя и назначила его руководить всей административной работой. А сама все силы бросила на то, чтобы научить Толоя всем хитростям управления. Она сама как бы была наделена этим свыше. Как же! Она столько лет была законной женой Чингисхана…  

Чагатай  

Сказать, что Чагатай обиделся на мать – значит не сказать ничего.  

Но что было делать? Зная нрав матери, он понял, что лучше послушаться её и уехать в свой улус. Тем более вопросов, которые накопились за последние годы, как внутрисемейных, так и правового и военного характера, было столько, что ему не хватило бы и двух лет для их решения.  

Но надо было начинать их решать. В первую очередь, внутрисемейные.  

Чагатай очень долго готовился в путь. Словно специально тянул время: искал повода поговорить с Бортэ, потом хворал.  

Но мать избегала разговора. То и дело спрашивала у прислуги готовится ли к отправке юрт Чагатая, что он сам делает, с кем общается.  

А главное – общается ли с братьями.  

Конечно, общение с братьями можно было устроить и так, чтобы о них не узнал никто. Просто Чагатай не видел в этом необходимости. Он одинаково хорошо относился и к Угэдэю, и к Толою. Да и они могли каждое мгновение проявить почёт и уважение хранителю Ясы. Для братьев Чагатай, в первую очередь, был главным правоведом империи, а потом уже родным человеком. В плане общения не было проблем. Да и что обсуждать? То, что вынесла Бортэ на всеобщее обсуждение, не могло быть изменено. А в остальном – у каждого свои обязанности, которые, теперь, в отсутствие Чингисхана, нужно было выполнять неукоснительно.  

Одно настораживало Чагатая.  

И даже очень.  

Бортэ после объявления своих требований и волеизъявления, не позвала Чагатая на совет, который в тесном кругу семьи был просто необходим. Почему? Что хотела предпринять мать троих наследников, как могла она так резко оторвать кусок – Чагатая – и выбросить волкам на съедение.  

Мало того, она даже на время подготовки и отправки юрта Чагатая, отделила его от основных юрт, прежде всего от юрт братьев. Теперь Чагатаю не понятно было, что творилось в юртах братьев и матери, а чем занимались в юрте Чагатая, Бортэ было даже не интересно… Внешне всё было так.  

Внешне. Даже очень.  

А внутри…  

Узай  

Внутри чагатаевского юрта сновал кривой Узай. Давал команды, кричал, торопил.  

Нет, Узай всегда был таким расторопным старшиной, умел вовремя всё подготовить так, что Чагатаю не приходилось, как говорится, вводить себя в курс дела.  

Этот человек, явно не обладающий характером и нравами обычного наймана, отличался поразительной порядочностью и дотошностью. Скажи, «переверни горы», сделает. Не раз мог он утвердить себя в глазах Чагатая. Не раз показывал, каким именно должен быть воин и хозяйственник. Он знал каждого, кто помимо воинских обязанностей выполнял и хозяйственные, словом, был занят вдвойне. А таких в стане Чагатая было немало: каждый раз, при необходимости донести те или иные новости по необъятным просторам империи, нужно было отправлять не только воина, но и смышленого человека, который смог бы внятно и точно довести изменения и новшества всем каанам и царевичам. А подготовкой таких людей, как и всеми другими хозяйственными делами, занимался Узай.  

К слову надо сказать, что найманцы были в этом отношении очень подходящими людьми. Точные, смелые, проворливые, честные, они могли, как никто другой, выполнять задания хранителя Ясы, которые получали от Узая.  

Узай – найманец всегда был в ответе за тех, кого выбрал. И надо сказать, что прокола не было: Чагатай всегда мог надеяться на Узая, часто, без совета и без намёка, понимавшего что и как надо делать…  

Именно на порядочность Узая и решила надавить Бортэ. Она довольно долгое время следила за станом Чагатая. Ещё при Чингисхане строила планы.  

Отстранения Чагатая.  

Отдаления его от власти.  

От единоличия.  

И остановилась на Узае.  

Да, на том самом порядочном и честном Узае.  

Отметим, что Бортэ с первого взгляда невзлюбила этого найманца, даже вслух выразила негодование, мол, откуда это Чагатай нашёл такого неказистого человека. Найманы, в большинстве своем, высокие, светловолосые, видные, одним словом. А этот? Небольшого роста, ноги короткие, правда, светлый. Всё-таки масть говорила. Чагатай лишь ухмылялся в ответ пристальным взглядам матери: кому, как ни ему, не знать, что означал этот взгляд Бортэ.  

Узай и сам понимал свою невзрачность. Знал, что может сгинуть, не окажись он проворным. Вот и старался. Никто не мог упрекнуть его в недостаточной расторопности.  

Он знал себе цену.  

Сам добивался этой цены.  

Верностью.  

Порядочностью.  

Только вот не всегда, оказывается, эти качества являются залогом преданности.  

Человек – существо, в большинстве своём, трусливое, где-то даже податливое.  

На это и рассчитывала Бортэ.  

Знала, как легко налечь на слабую жилку найманов.  

Узнав от прислуги, что Чагатай полностью готов к отъезду, Бортэ переоделась в воина и прошла кругами к юрту сына. День клонился. На небе уже зажигались звезды последнего дня лета. Все ушли на трапезу. Узай был один.  

Бортэ подошла к нему. И – чудо. Узай признал её, чуть было не вскрикнул и готов был пасть в ноги. Она жёстким движением остановила его. Поняла, что скрывать нечего.  

Долго ходила вокруг того разговора, с которым она пришла к Узаю.  

Объясняла, что теперь-то, власть на долгое время будет в руках борджигинов.  

Что все теперь будут искать милости у них.  

Что во всём придется соглашаться с ними.  

Узай понимал, что Бортэ клонит его к союзу. Но зачем? Против кого? Что затеяла жена Чингисхана, мать Чагатая?  

Смекнув, что начинается какая-то игра, и что он в этой игре имеет какую-то важную роль, Узай сразу решил повиноваться. Понимал, что за два года до курултая много чего изменится, раз Бортэ затеяла какие-то интриги.  

Она долго объясняла суть дела, которое поручала Узаю. Объяснила, что ни сын, ни кто-либо из приближённых не узнает всей тайны, которую она доверяет Узаю.  

Потихонечку убеждала его в правоте её выбора и в надобности завершения дела, которое она доверяла ему.  

Обещала горы.  

Но Узаю не нужно было ничего: лишь бы она была благосклонна к нему, лишь бы пощадила мать его. Бортэ именно на это – на отношение к матери – и делала ставку: мать для наймана – это что-то сверхъестественное.  

Узай понимал, что должен делать. Ему уже надоело то, что Бортэ его и уговаривала и страшила, и хвалила. Он думал только о том, чтобы никто не мог услышать их разговора. Да вроде бы и никого не было. Но он всё же боялся, что кто-то может подслушать.  

В конце концов, сказав, что каан вот-вот вернется, попросил Бортэ уйти, гарантируя, что выполнит то, что она приказала.  

После того, как Бортэ ушла, Узай несколько раз прошёлся вокруг юрты, убедился, что никого нет и успокоился.  

Но…  

Как говорится, слово сказано – а значит, слышал его кто-то. А ещё говорят, что земля всё слышит и в большинстве своем не остаётся равнодушной к услышанному. Так и в случае с Узаем. Разговор был подслушан. Да, да. Тайне Бортэ и Узая не пришлось долго ждать. Притаившийся человек слышал всё и понял намерения Бортэ. Этот человек решил стать на сторону Чагатая…  

Везир  

Говорят меркиты – народ необузданный. Всё им не нравится. Поселились в одном месте, обжили его, вдруг что-то не понравилось – ушли, оставив после себя всё в огне. Оседлые они, вроде бы, да хуже всякого кочевника-монгола.  

Сколько раз за время власти Чингисхана они меняли свои позиции. То горой за него, то против, и причиной могла быть какая-то чепуха.  

Когда-то, лет сорок назад, они взяли в плен Бортэ, жену Чингисхана. Причём сделали это очень просто: властитель и не думал, что они могут пойти на такое. Оказалось, при разделе добычи, Чингисхан не выдал им должное, да ещё и не сразу. Он отдал предпочтение борджигинам, и совсем не подумал о том, что может обидеть меркитов.  

Но не тут-то было. Меркиты восстали, покинули пределы поля, а заодно, взяли с собой и Бортэ. История её пленения знакома всем… Но.  

Меркиты быстро забывали обиды.  

И вновь возвращались.  

К Чингисхану.  

Служили ему с большой любовью.  

Везир был из таковых. Высокий человек, со строгим умным взглядом, он практически не имел ни друзей, ни товарищей.  

Строгость отдаляла его от других.  

Он был пропитан строгостью, любовью и преданностью к Чингисхану.  

Строгостью Чагатая восхищался и в душе всегда готов был служить ему.  

В свои двадцать восемь лет Везир повидал многое. И надо сказать, что это многое помогло ему быть ближе к семье Чингисхана.  

В пятнадцать лет отданный в помощники лекарю-китайцу, Везир с большим усердием изучил лекарственное дело, не раз помогал китайцу в случаях, когда без помощи сподручного нельзя было обойтись. Несколько лет помогал Везир китайцу. Помогал и учился.  

Но не нравился ему китаец. Слишком жадным и хитрым он был. Да к тому же и заигрывал со всеми, кто мог дать монету, другую. Однажды вскипела кровь меркита: всё высказал в лицо китайцу, не удержал и кулаков. Конечно, китаец наказал его. Не разрешил уйти лекарем. Согласился Везир, дал слово, что не услышит китаец о том, что его сподручный занимается лéкарством.  

Ушёл меркит пастухом к одному богатому борджигину. Даже не подавал и виду, что смыслит в лéкарственных делах. Служил честно, кормился, степь узнавал, караваны провожал.  

Пока…  

Пока однажды его не узнал Хошун-нойона, известный вельможа, которому Везир вместе с китайцем помог излечиться от недуга. Да, вельможа этот до них и не думал, что встанет на ноги.  

Как ни отнекивался Везир, как ни утверждал, что он не тот, за кого принимает его вельможа, не получилось. Хошун-нойона настоял на своём, забрал Везиря к себе.  

Везир долгое время не прикасался к лекарствам, понимая верность слову, данному китайцу. Но когда заболела младшая жена Хошуна-найона, вынужден был помочь, хотя не был уверен в том, что на верном пути. Очень долго болела жена вельможи, ночи напролёт сидел Везир вместе с Хошун-найоном у изголовья женщины и ждал чуда исцеления.  

Вельможа этот высоко ценил Чингисхана, рассказывал о его походах и о победах, свидетелем которого он был и сам. Оказалось, что Хошун-найон сам был воином, всегда был рядом с Чингисханом, был одним из тех, кто помог бежать ему с плена в 1197 году. Однажды, получив вражескую стрелу в левый глаз, оставил службу. По настоянию Чингисхана долгое время занимался хозяйственными делами.  

Многое узнал Везир.  

Записал услышанное.  

И вот по всей степи разнеслась весть, что, мол, есть человек, который знает о походах Чингисхана многое. Мало того, записал всё.  

Вести эти дошли и до Бортэ. Она, любившая Чингисхана, несмотря на измены (волей или неволей) всегда понимала одно: он единственный человек на земле, который мог занять её сердце.  

И вот когда уже не стало Чингисхана, она подумала о том, как бы увековечить его имя, искала умных людей. И вот, как гром средь ясного дня, разнеслась молва о Везире – собирателе сведений о Чингисхане.  

Когда борджигины-всадники приехали за Везирем, младшей жене Хошун-нойоны было намного лучше, и он пусть и с досадой, но отпустил меркита к Бортэ, обрадовавшись причине.  

Везир за последнюю неделю лишь дважды встречался с Бортэ. Она слушала его, рассматривала записи (Бортэ была грамотной женщиной, что-что, а в этом деле она знала толк), где-то даже предлагала исправить, уверенная в том, что она лучше знала Чингисхана и была ближе к нему, чем какой-то найон. Везиру вовсе не нравились замечания Бортэ. И вообще, он понимал, что эта женщина делает всё, чтобы было выгодно для Угэдэя и Толоя. О Чагатае она не хотела и думать. И некоторые записи о нём, как о сыне, требовала убрать, оставляя лишь то, что касалось Ясы.  

Во время последней встречи Бортэ казалась взволнованной, торопилась, и что самое интересное, во всём поддакивала Везирю. Дошло до того, что Бортэ даже согласилась отправить его с чагатаевским юртом, чтобы Везир начал записывать и то, что связано с улусами наследников. С Чагатаевского и было решено начать. Согласившись, Бортэ наскоро выпроводила Везиря.  

Но меркит есть меркит. Везир хотел понять, чем вызвана такая спешка, и почему Бортэ соглашалась со всем.  

Он отошёл на небольшое расстояние. Стал наблюдать. Из юрты Бортэ вышел воин. – Как так может быть, в юрте мы были одни, – подумал Везир.  

Смекалка подсказала.  

Он просто облачился в одежду воина.  

Походка же выдала её.  

Да, Бортэ переоделась.  

Везир решил во что бы то ни стало узнать причину спешки Бортэ.  

Бортэ не замечала, как Везир последовал за ней.  

До юрты Чагатая.  

Там, у юрты этого «воина» встретил человек невысокого роста. Был ли договор о встрече – этого Везир не знал. Но по тому, как встретил этого «воина» невысокий человек, стало понятно, что Бортэ нагрянула внезапно. Человек не ждал встречи.  

Ну а дальше… Дальше Везир не мог не подслушать разговора «воина» с невысоким человеком. Понял, что человеку, которого он любил и уважал как Чингисхана, что-то угрожает. И он решил: во что бы то ни стало помешать плану Бортэ…  

Чагатай  

Настал день, когда Чагатай со своим многочисленным войском и приближёнными отправился в далёкий путь – к истокам реки Или, откуда до гор Алатау рукой подать. Настроение Чагатая было приподнятое. Не смея думать о плохом, он решил, что мать права: ему необходимо лично присутствовать в делах, направленных на укрепление империи, а его улус находился на передовой, у границ ханств, в которых хоть и признавалась власть Чингисхана, но то и дело поднимались бунты.  

Ещё одно будоражило ум и сознание Чагатая. Наконец-то он достроит город в степи, так красиво названный им самим – Кутлу. Этот город должен был быть символом счастья и процветания их империи. Да, да, их. Он не мог даже и подумать о том, как сложатся отношения с братьями. Они всегда были в хороших отношениях и ничто не могло поколебить этого. Не знал и не догадывался Чагатай, какие планы были у матери, что она решила сделать с ним.  

А Бортэ показала себя настоящей матерью, которая достойно провожает сына в дальний путь. Десяток баадуров – рослых и сильных уйгуров и тайджуитов она выстроила четырехугольником вокруг коня Чагатая: как же, уйгуры – доблестные баадуры, всегда отличались верностью и воинственностью, а тайджуиты – племя, откуда пошел род самого Чингисхана, и подавно отдали бы жизнь за наследника властителя.  

Зная обычай, – снаряжать в долгий путь достойно, Чагатай и не обратил внимания на то, как переусердствовала на этот раз Бортэ: вьюки на верблюдах были огромные, запасы продовольствия и воды безмерные, а пышность провод, яркие попоны на седле вороного, куда вот-вот должен был вскочить Чагатай, говорили о том, какими царственными были проводы, и никто заподозрить даже не мог того, что запланировала Бортэ и как это должно было сработать.  

Чататай попрощался с братьями, матерью, вскочил на коня. Именно вскочил. Он, высокий, баадур с зорким орлиным взглядом своих зелёных, неповторимо узких и красивых глаз, которые со скоростью стрелы оглядели всех провожающих, как бы легким прыжком сел на скакуна, правой рукой держась за узды, левой подал знак, означающий – в путь. Бортэ прослезилась. Двойственное чувство сильно заговорило в ней, когда она резко почувствовала взгляд прощальный сына: она, как мать, переживала за него – желала лёгкого пути, славной добычи и удачи. Да, это было и вправду так. Оказывается, она любила Чагатая и как мать благословляла его. Но, как мать других своих детей – Угэдэя и Толоя, беспощадно пожелала и другого – смерти Чагатая. Смерти, ради будущего империи. Ради любимчика Толоя. Да, больше ради него. Пусть Чагатай умрёт.  

Пусть умрёт…  

А Чагатай и думать не мог о том, на что была способна Бортэ. Только вышли в степь, он приказал баадурам-тайджуитам и уйгурам оставить его в покое и идти мерным шагом, подальше от него.  

Всю дорогу он собирался пройти с человеком, который накануне, в юрте, так много рассказал об отце, о великом Чингисхане. Это был Везир.  

Поначалу Чагатай не очень-то и слушал собеседника. Степь манила его воображение больше. Родная степь, по которой мальчишкой бегал он, от юрты отца до юрты матери. В роду Чингисхана не принято было, чтобы супруги жили в одной юрте. Вообще, вопросам воспитания детей относились очень серьёзно. Родители не должны были подавать повода для разговоров о взрослых в целом. Поэтому юрты родителей ставились отдельно и как можно дальше друг от друга. С другой стороны, увеличение количества юрт говорило о мощи рода. Врагов это останавливало не раз. И вот, пока он добежит до юрты матери, верблюжьи колючки высасывали немало крови. Чагатая это забавляло страшно. Усевшись, он вытаскивал одну колючку за другой, ухмылялся той, которая хотела остаться в ступне, не поддавалась. И вот он начинал с ней бороться. Как с врагом. Делал резкие движения по бокам, острыми ногтями схватывал за едва видимый конец и… враг был побеждён. Так воспитывал в себе он выносливость и непримиримость к врагу. Таким учил его быть в отношении врага сам Чингисхан, порой нарочно делающий вид, что он вовсе не отец, а беспощадный учитель.  

Да, отец многое вложил в него. Недолюбливая и недооценивая старшего сына, Чингисхан с гордостью и надеждой смотрел на Чагатая. И долгие шесть лет, пока не родился третий, Угэдэй, Чингизхан отдал воспитанию Чагатая. Благо на то время и военных походов было мало. Чагатай рос в испытаниях воина самых строгих правил. Именно на него, а не на старшего, рассчитывал Чингисхан. И не ошибся. Чагатай был строгим в отношении себя, в первую очередь. Это не могло не заметить войсковое начальство, выбирая его хранителем Ясы…  

И вот теперь, оставшись без отца, Чагатай отправлялся по любимой степи в свой улус, долину гор и рек. По той степи, где когда-то скакала лошадь Чингисхана – в яблоках, с головы до ног украшенная воинскими доспехами. Чего только не было прикреплено на скакуне: и лук, и копьё, и щит, и броня, и всякие жилеты, головные уборы. Сам Чингисхан удивлялся тому, как нокеры могли приспособить воинские доспехи… Чагатай гордился отцом. Каждая клеточка его огромного тела изнывала, тосковала, хотела видеть отца в здравии…  

Но…  

Чагатай взял себя в руки.  

Везир как раз говорил о военных доспехах Чингисхана, перечислял всё так, словно долгие десятилетия был рядом с его отцом. «И всё-таки он довольно интересный человек», – подумал Чагатай, и стал слушать Везиря. Но собеседник говорил всё то, что знал Чагатай. «Нет», – подумал Чагатай, – не случайно навязался этот человек сопровождать меня, не случайно. Но, да ещё есть много времени, чтобы понять, почему он решил сопровождать меня…»  

Узай  

Бортэ строго рекомендовала Узаю осуществить затеянное, пока юрт будет пересекать степь. А это минимум пять дней. Было задумано два варианта на всякий случай. Зная строгость и точность сына, Бортэ понимала, что первого раза может и не быть. Чагатай мог и не ночевать в степи, разве что остановит юрт где-нибудь на водопое и вновь в дорогу. По плану Бортэ Узай должен был всё время в пути быть рядом с Чагатаем и не подпускать к нему никого, кроме десятка баадуров, опять же выбранных самой повелительницей. Но с первого часа всё пошло не так. Чагатай отдалил всех и ехал напару с этим лекарем. Узай понимал, что всё может обернуться не так, как задумала Бортэ и тогда… О Тенгри, даже страшно подумать, что может статься с его матерью. Бортэ была женщиной-мстительницей и от этой мысли Узаю становилось жутко. С детства привыкший выполнять всякую волю хозяев, Узай никогда себе и не мог представить, что окажется в ситуации однозначно сложной. Да, он был верен Чагатаю, и ни за что не пошел бы против, если б не Бортэ.  

Обстоятельства торопили его. Уже второй день юрт Чагатая почти безостановочно шёл к Или. Узай понял, что без хитрости не обойтись. Улучив момент, он подошёл к Чагатаю и сообщил, что с женских повозок слышны недовольства, что надо бы остановиться на ночлег, и что, если Чагатай прикажет, он усмирит женщин…  

Хитрость сыграла.  

Чагатай ответил, что через час-другой можно будет остановиться на ночлег.  

Узай, да и все остальные были рады такому решению каана. Только Везир встревожился. Как ужаленный, он растревожился, не мог собраться мыслями, не мог поддерживать беседу, ссылаясь на усталость. Узай же все силы бросил на то, чтобы верно поставили юрт на ночлег, осведомился, как там в женских повозках, каждую минуту подбегал и докладывал Чагатаю.  

Каану уже надоели частые приходы Узая, и он сказал после трапезы, чтобы все оставили его в покое.  

Узай буквально был выдворен из юрты.  

Напустив на себя недовольный вид, Узай вышел, ликуя в душе, но стараясь не выдавать своей радости.  

Он был уверен, что, план его сработает именно с первого раза…  

Но…  

Везир  

В юрте оставался ещё и Везир. Чувствуя опасность, он никак не хотел оставлять каана одного. Меркит понимал, что Узай попытается предпринять то, чего требовала от него Бортэ.  

Везир попросил Чагатая остаться с ним в юрте и беречь сон, обещая не спать. Чагатай же, несмотря на строгость и жесткость, был человеком, в ком сильны были развиты чувства стыда и замкнутости. Он сказал, что будет лучше, если никто не будет стоять над душой.  

Везир вышел из юрты каана. Заметил, что Узай следит за тем, что он предпримет. Везир умышленно, решительными шагами стал отдаляться от юрты каана. Узая это успокоило.  

Прошло несколько часов.  

Ночь была тихая. Ни звука. Даже суслики, обычные погромщики ночной степи, не подавали виду. Иногда был слышен резкий звук, исходящий от лошадей, не любящих ночную прохладу.  

Улучив момент, Узай, взял сито с чёрной змеёй (её Бортэ сама выбирала), робкими шагами стал приближаться к юрте каана. Везир же был в двух шагах юрты. Вернее, он сразу же вернулся, понимая, что любое промедление равносильно победе Узая и Бортэ. Он выбрал такое место, откуда вход в юрту каана и выход окошечка были как на ладони. Узай подошёл к юрте. Стал сначала в нерешительности у входа. Что-то бормотал сквозь зубы. Видно было, что не решается на такой вот ужасный проступок.  

Вот он отошёл от юрты.  

Обернулся вновь.  

Вновь подошёл к выходу.  

Оглянулся.  

Вроде, никого…  

Обошёл юрту. Видимо, искал место, откуда могла проскользнуть змея. Вход в окошечко был опасным в том случае, если каан не спал.  

Что делать, не поднимать же полы юрты из-под земли, густо обсыпанной известняком.  

Решил.  

Кинуть змею в окошечко.  

Везир не знал, остановить его или не показываться.  

Он понимал, что к Узаю доверия больше. Сколько лет служит он каанам.  

А Везир? Узай с таким же успехом мог свалить вину на него, сказав, что змея была у лекаря.  

Но вот. Свершилось.  

Медлить было уже нельзя.  

Узай пустил змею через окошечко и словно провалился под землю.  

Когда Везир в бешенстве закричал «Кааным», змея была уже на груди Чагатая.  

Везир, что есть мочи, бросился к Чагатаю и, вспомнив назидание китайца-лекаря о том, что готовая к нападению змея может остановиться, если увидит резкий человеческий взгляд, полный бесстрашия и ненависти, протянул руки, схватил змею, и резким движением откусил ей голову.  

Выплюнув чёрную массу, Везир столкнулся со взглядом Чагатая, в котором не было ни тени страха: взгляд был полон восторга.  

Был полон любви к силе и бесстрашию человека.  

Чагатай  

Решено было двигаться дальше.  

Конечно же, Чагатай решил двигаться дальше, он понял, что каждый привал вредит ему самому. Сказать, что он поверил в случайное появление змеи в своей постели – значит не сказать ничего. Чагатай давно усвоил правило: раз уж он воин – может умереть в любой момент, при любом раскладе событий.  

Змея стала оружием в чьих-то руках – это было понятно. Но в чьих?  

Кто из приближённых мог решиться на такое? И как же это Везирь и Узай оказались в юрте в одно и то же время? Кто?  

Кто? Кто? – эта мысль не давала ему покоя. Привыкший копаться в самом себе, он пытался найти ответ. Он знал, что, со времененем, пусть не сразу, но всё равно найдёт разгадку.  

Да, думать он умел. Думал трезво, порою очень точно находя ответы на вопросы. Может быть от того, что умел думать и голова была больше, чем у других братьев, и даже где-то не соответствовала росту. Нет, он был видным воином. Стройности тела мог позавидовать любой баадур, но голова всё-таки выделялась. Ещё в самом детстве Бортэ говорила Чингисхану, что самый умный из сыновей его, Чагатай. “Голова не так растёт, как у всех”, – заключала она. Чингисхан лишь ухмылялся.  

С годами многие поняли: так оно и есть. Большая голова подавала идеи, да так, что и видавшие виды кааны удивлялись, где-то даже и завидовали. Виду, конечно, не подавали. Знали, каков Чагатай в глазах властителя.  

Боялись гнева его. И молча глотали обиду, мол, вон, как молод, а думает и решает уже лучше всех мудрецов.  

Чагатай во главу угла ставил исключительно законы и традиции, установившиеся с древнейших времён. Да настолько, что времени своей семье не удавалось уделить.  

А может быть и не хотел Чагатай уделять много времени семье.  

Жену он законную не любил.  

Нет, влюбился он в неё с первого взгляда. Есулун в свои четырнадцать лет была столь красива, что даже он, такой суровый и жёсткий человек, не смог пройти мимо. Поняв, что в строгости своей превзошёл отца, Чагатай всё-таки открылся отцу. Чингисхан, ревниво относившийся ко всему, что связано было с сыновьями, не сразу с ним согласился.  

Но Чагатай был настойчив.  

Чингисхан уступил. Несмотря на то, что знал родителей Есулун давно, всё равно решил не спорить с сыном. «Умный, он сам поймёт в скором времени с кем связался. А дальше… Дальше пусть сам решит. Это его личная жизнь».  

Интересно, что Чингисхан, вмешивающийся в личную жизнь всех близких, да, и не только близких, решил на этот раз отступить от своих правил.  

Чагатай женился.  

Строгий и ревнивый к традициям, он решил не превращать свою женитьбу в пышное празднество.  

Свадьба была, как говорится, из простых.  

Это сильно задело Есулун.  

На следующий же день после свадьбы она высказала всё Чагатаю…  

А потом…  

Потом другие упрёки, бессмысленные истерики, безудержные слёзы… Жалобы на Чагатая и его, и своим родителям.  

Словом, Чагатай понял, что женился на женщине совсем не строгих правил.  

Решил жить по-своему.  

По строгости закона.  

Это несколько отдалило его от семьи, но принципов своих менять он не захотел.  

Вот и жили они уже долгое время вместе, но врозь.  

Как говорится, одиночество вдвоём.  

Есулун надеялась, что со временем, когда появятся дети, упёртость Чагатая пройдёт.  

Но вот родился первенец.  

Родились еще двое сыновей.  

Родилась дочь.  

Родилась ещё одна. Её-то Чагатай полюбил больше всех. Словно рад был одной ей.  

Айсулун назвал он её.  

Она была красива, как мать в свои годы.  

Даже краше.  

Если Чагатай и зачастил домой, то только потому, что думал о своей Айсулун, о своей красавице…  

Айсулун  

Айсулун была из тех девочек, которая, как говорится, росла не по годам… С самого рождения привлекавшая всех членов семьи Чингисхана своей необыкновенной красотой. Понятно, что в ней говорила кровь и борджигинов, и тайджуитов: светлая, с русыми волосами, она стала самой красивой в роду борджигинов, краше, чем в свои годы Бортэ. Статность, какая-то подвижная походка и глаза цвета ночи передавали прелесть и неповторимость рода тайджуитов. Из всех внуков Чингисхана лишь одна она походила на своих бабушку и дедушку.  

Понятно, что была любимицей не только Чагатая, который не мог не выказывать своих отцовских чувств: будучи строгим с остальными, он сиял при виде Айсулун. Вся строгость исчезала и на лице появлялась широкая улыбка, которая наравне с роскосыми глазами делала этого жесткого по натуре человека совершенно мягким, добрым и чутким отцом.  

И дочь не чаяла души в нём.  

В отличие от братьев и сестёр, не смеющих и шелохнуться при виде отца, Айсулун смело бросалась в его объятия. И он не противился этой нежности и смелости.  

Каждый из взрослых холил и лелеял Айсулун.  

Может быть, от этого она и росла не по годам.  

Заметно стало это, когда большая семья Чингисхана праздновала день Мудрого Бумкхри, верховного божества бонов, религии которого придерживался род властителя. Во время трапезы Чингисхан объявил о том, что настало время женить и Толоя, младшего сына и дал Бортэ время на выбор невесты. «Сам, сам выберу невесту», – утверждал Чингисхан, будучи в хорошем расположении духа, что редко бывало с ним.  

И вдруг заговорила семилетняя Айсулун. Да так, что все остались с открытыми ртами. «Я буду невестой Толой-абгэ. И только я. И никому не позволю перечить. Я давно так решила», – объявила она и уставилась первым делом на Чагатая, ища поддержки именно у него.  

На него надеялась.  

И осмелилась.  

Вот так вот.  

Первым нарушил тишину сам властитель. Все были уверены, что Чингисхан выговорит Чагатаю, а тот останется верен своей строгости.  

Но…  

Чингисхан ухмыльнулся. «Моя кровь, – сначала сказал он.  

Решительная.  

Да еще и не по годам».  

Он решил продолжить трапезу.  

Все остальные последовали его примеру.  

Только Айсулун решила довести начатое до конца: встала с места, решительными шагами подошла к Толою, локтем дала понять старшему брату Бури, чтобы тот уступил место. Сев рядом с Толоем, она посчитала, что сделала своё дело и продолжала трапезничать со всеми.  

После трапезы, когда все мужчины ушли, мать вызвалась укорять Айсулун.  

К ней присоединилась вся женская половина. Каждый счёл своим долгом сказать пару слов, пристыдив Айсулун.  

Но девочка вовсе не собиралась выслушивать их: наоборот, она решила действовать.  

Повысив голос, она заявила, что раз сам дед не сказал ничего против её воли, то и они, женщины, не должны укорять её.  

Она решила, что самое время доказывать своё: она же любит Толой-абгэ и никто с этим не будет спорить.  

Ещё долго она твердила своё.  

Женщины были ошарашены.  

Никто не верил, что девочка семи лет может так смело рассуждать.  

Сказать своих чувствах.  

О своей воле…  

Все, кроме бабушки.  

Бортэ, всё время следившая за происходящим, где-то в душе обрадовалась.  

Да, да.  

Она вспомнила своё детство.  

Айсулун напомнила её первую любовь.  

Он напомнил о себе девятнадцать лет назад.  

Пленил Чингисхана.  

Долгое время не отпускал его.  

Не подпускал к нему никого.  

А сам…  

Сам ласкал первую любовь свою.  

Бортэ ласкал он.  

Но ушёл.  

Поняв, что Чингисхана не удержать больше (слишком большая орда надвигалась на пристанище чжурчжэнского каана), он ушёл в горы, к уйгурам, оставив Бортэ.  

Да и не просто так.  

А беременную.  

Толоем была тяжела Бортэ.  

Все знали об этом.  

Но молчал Чингисхан.  

Молчали и другие…  

При виде Айсулун, Бортэ всячески старалась не подойти к ней, не погладить по красивой голове, не упрекнуть её в чём-то.  

Первая любовь коварна.  

Она ходит по пятам всю жизнь.  

Она преследует тебя.  

Пока не насладится взаимной любовью.  

Пока не украсит жизнь влюблённых чем-то незабываемым, полным волшебства и счастья.  

Счастлив человек, не заболевший такой любовью в раннем возрасте.  

Счастлив, потому что любовь эта, как бы ни была красива и заманчива, жестока.  

И беда тому на голову, если эта любовь не взаимна. Тогда, считай, пропал человек.  

Так считала и Бортэ, пока не встретила вновь на жизненном пути этого чжурчжэнского каана вновь.  

Вновь.  

И уже навсегда.  

Сильнее всех детей любила Толоя. Но не показывала виду.  

Боялась, что Чингисхан заметит.  

И попросит держать ответ за неверность.  

Причем не раз.  

Он ведь не мог забыть историю со старшим сыном.  

А тут ещё и Толой…  

Словом, где-то в душе оправдывала Бортэ такую любовь девочки. Считала, что всё простительно, если душа кричит.  

Тем более ей, красавице Айсулун.  

В отличие от Бортэ женская половина решила, что детские замашки Айсулун так и останутся детскими.  

Время показало, что детская любовь Айсулун напрочь перешла и в отроческий период, где девушкам дозволено замужество.  

Она, красавица, нравилась многим.  

Это ничуть не обольщало её очарованную душу, влюблённое сердце.  

Казалось, что Айсулун играет с судьбой, отвергая руку и сердце многих царевичей и каанов: орда Чингисхана кишела народами разных племён и мастей. И каждым из них руководили царевичи и кааны.  

Каждый красив по-своему.  

Каждый баадур – на славу.  

И чего только не делал каждый из них, чтобы привлечь внимание Айсулун.  

А Айсулун знала, что рано или поздно выйдет замуж за Толоя, уверяла себя в том, страдая и проливая слёзы каждую ночь.  

Днём она была занята рукоделием.  

Какие только наряды для Толоя она не нашила!  

Какие только доспехи не украшала золотом и серебром!  

Всё для него.  

Для Толоя-абгэ.  

По-другому она его и не называла.  

И все эти долгие семь лет Бортэ следила за тем, как не остывает любовь внучки к младшему сыну.  

Словно ожидала чего-то от этой любви.  

Словно чуяло её материнское сердце, что придёт время и она воспользуется этими чувствами.  

Как бы это ни было жестоко, но внезапная смерть Чингисхана и выбор, который нужно будет сделать в скором времени, заставили Бортэ идти на поводу любви внучки.  

Как бы это ни выглядело странно, можно сказать, даже пóшло, Бортэ решилась на такой вот отчаянный, непристойный шаг.  

Бортэ и Айсулун  

Переговорив с Узаем и поставив своё условие, Бортэ не успокоилась.  

Она чувствовала, что Узай может не выполнить её приказа, вернее, не сможет.  

Нет, она понимала, что условия игры, которые она предложила Узаю, не могут не быть приняты хозяйственником Чагатая.  

Просто он мог недосмотреть, что-то пропустить мимо ушей, оказаться застигнутым врасплох охраной.  

Поэтому она решила придумать поистине чудовищный план. Для выполнения же его она и решила сыграть на чувствах Айсулун.  

После беседы с Узаем, Бортэ вернулась в юрту, сняла воинские доспехи, нарядилась как можно краше (этого требовали и поминальные традиции степняков) и отправилась к юртам женщин Чагатаевской стороны.  

Есулун не было в юрте. Отсутствие невестки обрадовало Бортэ. Они не желала встретиться с назойливой Есулун. «И как Чагатай мог жениться на ней», – даже по прошествии стольких лет не переставала удивляться Бортэ.  

Невестка раздражала её во всём. Конечно, зная строгий нрав Чагатая, Бортэ никогда не осмелилась бы вслух сказать о недовольстве. Сначала она думала, что со временем привыкнет, сгладится всё. Но с годами ничего не проходило. Да и Бортэ знала, как невестка недолюбливает её. Ни та, ни другая долго не задерживались рядом. Кто-то из них да уходил.  

Словом, невестка и свекровь старались не мозолить глаза друг другу.  

Вот и обрадовалась Бортэ отсутствию Есулун.  

Отправив остальных внучек по делам, Бортэ решила, что самое время поговорить с Айсулун.  

К слову, Айсулун любила свою эже.  

Где-то в глубине души верила и надеялась, что это единственный человек, кто понимает её чувства к Толою…  

Бортэ решила не тянуть.  

Приблизила к себе Айсулун, расцеловала, расхвалила, словом расположила полностью к открытой беседе. Зная, что ради Толоя Айсулун согласится на всё, Бортэ, глядя в глаза внучки начала с самого главного:  

– Ты по-прежнему любишь своего абгэ?  

– Толоя? – не стесняясь в произношении только имени своего дяди, ответила вопросом на вопрос Айсулун.  

– А кого же ещё? Ведь с детства ты не скрываешь чувств к своему дяде, делая вид, что не понимаешь о запрете, но делаешь своё.  

– А кто запретит мне любить?  

– А, так это просто любовь. Стало быть, ты осознаёшь, что он твой родной дядя, и ты не можешь выйти за него замуж, – сказала Бортэ, явно понимая, что сильно давит на чувства внучки.  

– Да, я люблю его. Я понимаю, что любить абгэ – это грех, знаю, что он никогда не женится на мне, знаю, что он не испытывает ко мне таких же чувств, знаю что и ты не позволишь быть этому, знаю…  

– Что ты завелась: знаю, знаю… Я пришла не за тем, чтобы выслушивать то, о ком говоришь годами.  

Я пришла к тебе для того, чтобы открыть тебе глаза, дать возможность попытать счастье, дать надежду на то, чтобы мечты твои сбылись.  

– Не понимаю эже, к чему вы клоните.  

– Всё ты прекрасно понимаешь, хотя, если учесть твой нрав, может быть, тебе и неясно к чему этот разговор…  

– Но эже…  

– Не перебивай меня. Слушай, что скажу… Я тебе должна открыть одну тайну.  

– Почему мне, эже?  

– Да потому, что тайна эта связана с Толоем.  

– С Толоем?  

– Да, с твоей любовью. Ты думаешь, что не сможешь выйти замуж за моего сына, твоего дядю, так ведь…  

– Ну да, законы, да и отец мой…  

– Вот-вот, все зависит от твоего отца. Только с ним связана проблема. И только ты, если, конечно же, по-настоящему любишь Толоя, можешь решить эту проблему.  

Айсулун была в полном недоумении. О чём говорит бабушка? На что она намекает? И почему, вообще, она решила так открыто говорить о моих чувствах к Толою. О чувствах внучки в отношении своего дяди, её же сына… Нет, тут что-то не так.  

– Как я могу решить проблему, да ещё связанную с отцом?  

– Но отец же любит тебя, в отличие от остальных детей, ты что думаешь, я слепая, – решила идти на таран Бортэ. Зная взбалмошный характер внучки, и она допускала, что Айсулун откажется выполнять то, что она поручит ей. Но расскажи она Чагатаю, да и любому другому это, никто ей не поверит. Не поверит девчонке, которая с детства твердит о любви к своему дяде.  

– Эже, говорите прямо.  

– Послушай Айсулун, я открою тебе тайну, связанную с Толоем, только если ты дашь слово выполнить моё поручение.  

Бортэ обратила внимание на то, в каком состоянии была Айсулун. Внучка была бледна, тряслась, словно в судорогах, зуб на зуб не попадал. «Самое время перейти к сути дела», – подумала Бортэ и начала так.  

– Ты знаешь, что твой дед, ещё задолго до смерти, поручил мне найти красавицу для Толоя. Все эти годы я ждала, когда ты созреешь для замужества. Так вот, я объявляю, что это время настало. Ты можешь быть счастлива с Толоем.  

– Но как? – в сильном порыве чувств спросила Айсулун.  

– Открою тебе тайну: Толой не родной брат твоему отцу. Чагатай, да и все остальные не знают, что Толоя я родила от другого мужчины. И у тебя есть все основания претендовать на свою любовь к нему. Правила наши допускают это. Конечно, в исключительных случаях. И это исключение в моих руках, дорогая внученька.  

Айсулун поняла, что с такой откровенностью бабушка попросит сделать что-то сверхъестественное. В то же время она поняла, что может осуществиться давняя мечта, которая мучает её и днем и ночью.  

А там, где чувства довлеют над умом, всё остальное второстепенно.  

– И что я должна сделать, чем обязана посвящением в сию тайну. Говори, эже, не томи, я на всё готова.  

– На всё?! – многозначительно спросила Бортэ.  

– Да! – твёрдо ответила Айсулун.  

– Боюсь, моё требование ошарашит тебя, и ты откажешься. Смотри же. Вот чаша весов: на одной моё требование, на другой возможность обрести своё счастье. Можешь уравнять…  

– Что я должна сделать?! – резко прервала её Айсулун, понимая, что жертва будет пугающая.  

– Убить Чагатая! Да, убить моего сына! Убить своего отца! Убить и всё решится.  

– Как? – сумела произнести Айсулун. Такой жертвы она не ожидала.  

– Ты думаешь мне легко было принять такое решение. Это мой сын, моя надежда. Любимый сын покойного Чингисхана. Я знаю, что и ты любишь его больше жизни. Знаю, как относится он к тебе. Знаю, но делаю это ради Толоя. Не скрою, не ты, так кто-то другой сделает это. Я так решила! И не оступлюсь! И ещё. Если это сделает другой, то не быть Толою твоим. Не позволю! Так что решай! Времени у тебя в обрез.  

Бортэ поднялась, давая знать, что беседа на этом окончена.  

– Другого случая поговорить обо всём этом у нас не будет, – бросила она напоследок и вышла из юрты.  

Айсулун  

Можно только представить, в каком состоянии оставила Бортэ свою внучку.  

Айсулун долго не могла прийти в себя. Она, так сильно любившая отца, и значимая в высшей степени для него, должна была совершить что-то страшное.  

Разум диктовал ей быть достойной дочерью, дорожить ценностями семьи, которые установил её любимый, суровый, справедливый отец.  

Сердце же…  

Разве сердцу прикажешь?  

Разве порыв остановишь?  

Ведь оно забилось однажды…  

И не может остановиться по сей день.  

Айсулун задыхалась.  

Любовь к отцу.  

Любовь к Толою…  

Нет, это слишком жестоко.  

Это не для неё.  

Что делать-то? Выбор-то не на жизнь, а на смерть.  

Как она может пойти против отца?  

Как может отказаться быть с любимым, о счастье с которым она грезит с самого детства.  

Она вспомнила, как совсем недавно подавала ему воды, когда тот пришёл навестить старшего брата, Чагатая, который долго не мог прийти в себя после проводов отца в последний путь. Да, смерть Чингисхана сплотила братьев. И Угэдэй, и Толой признавали, что курултай через два года должен признать великим кааном именно Чагатая. Не знали они о помыслах матери.  

Совсем…  

И она втянула в это дело даже внучку.  

Могла ли тогда Айсулун подумать, что в скором времени придётся сделать выбор между отцом, который хворает после смерти отца, и тем, кому подает она воду. Наверное, нет…  

А теперь, после ухода Бортэ она ясно представила себе картину: убьёт отца и станет женой Толой.  

Не абгэ.  

А просто Толоя, которого любит больше жизни.  

Любовь, она не каждому дана.  

Не каждого лелеет.  

Не каждого заставляет трепыхать в плену сердца, не жить, а просто существовать. Многие думают, что смысл жизни – в любви. Глупые. Любовь уничтожает человека, делает его тенью в жизни, которая кипит вокруг. Любовь заставляет влачить жалкое существование.  

И жить.  

Ради лишнего вздоха о любимом.  

Несмотря на свои годы, Айсулун много думала о том, как же она могла подпустить к себе любовь. Сёстры её, намного старше, до сих пор не вышли замуж. Она была уверена, что им чуждо чувство любви. Просто ждут, когда какой-нибудь царевич или сын каана постучатся в дверь Чагатая и будут просить руки. Только потому, что они дочери Чагатая.  

Айсулун не желала себе такой участи.  

Она любила и любит.  

Пусть любовь и запретная. Пусть.  

Зато любит.  

И вот появилась надежда.  

Она взялась, можно сказать, ниоткуда.  

С неба пала.  

И ей, Айсулун, решать, ухватиться за эту надежду или отпустить на все четыре стороны.  

Из всего сказанного эже она больше всего запомнила то, что Чагатай, её любимый отец, всё равно будет убит. И если не она, то кто-то другой сделает это.  

Прошёл час. Айсулун и не заметила, что отгрызла до крови все свои ногти на правой руке. Сестры давно вернулись и занимались последней укладкой: завтра с утра в путь.  

Айсулун подозвала к себе служанку. Долго смотрела ей в лицо. Служанке стало неловко, она мешкалась, не зная что и предпринять. Айсулун поняла выражение на лице служанки: да, надо её послать к Бортэ. Надо. Но что сказать? Что? – терзала себя она.  

Наконец решилась.  

Чувства заполонили и душу, и разум. Она поняла, что это шанс.  

К Бортэ служанка пришла с утвердительным ответом и ожиданием сигнала к действию…  

Чагатай  

Чагатай подумал о том, что на очередном привале он обязательно пройдёт на женскую половину.  

Увидит свою Айсулун.  

Подёргает, как он обычно это делал, розовые щёчки любимой дочери.  

Ему стало даже лучше. Все неприятные мысли о прошлой ночи остались позади.  

Раздумья о дочери, о её взбалмошности, о любви к Толою хоть несколько и стесняли грудь, всё равно он был рад предстоящей встрече с ней.  

Вообще, Чагатай редко задумывался о счастье своих детей. Будучи ярым сторонником бона, он где-то впитал в себя мораль, присущую этой религии: родители не должны вести детей за руку постоянно. В совершеннолетии дети могут выбрать себе свой путь. Даже религию могли сменить. Если дети выбрали свой путь самостоятельно – в том их счастье и заключается.  

Но для Чагатая – все дети одно, а Айсулун совсем другое. Он и представить не мог, что отпустит свою Айсулун вот так вот, просто: он был уверен, что дочка сама захочет того, чтобы Чагатай решал за неё всё. «А любовь к Толою пройдёт. Да и мыслимо ли это? Время придёт, Айсулун сама поймёт, что нельзя ей выходить замуж за дядю», – думал Чагатай, и довольный собой и своей дочерью, выпрямлял свой строгий стан на вороном.  

Вот уже показалась долина реки Или. Родным ветром, небывалой прохладой наполнился воздух. Или притягивал к себе всех тех, кто относил себя к Чагатаевскому улусу. Только новой части войска Чагатая, состоящих, в основном, из кара-китайцев, было не понятно оживление всего личного состава.  

Когда дошли до берега Или, Чагатай скомандовал остановиться и разбить лагерь.  

Сам же, окружённый баадурами, Узаем и Везирем, пошёл к реке.  

Было начало осени.  

А значит можно было искупаться в чистых лазурных водах Или.  

Чагатай любил купаться. Особенно в водах Или. Конечно, лучший сезон для купания – лето. Но по поверью, входить человеку летом в воду, считалось крайне непозволительным. И Везир, не искушенный в правилах бонов, был удивлён, что летом нельзя входить в текущую воду. Он, несторианец по вероисповеданию, не понимал такого запрета. Подробности ему рассказал Узай.  

Говоря о запрете, он отмечал, что не все боны придерживаются этого запрета.  

Даже Угэдэй и Чагатай в этом вопросе не могут прийти к общему мнению. Узай рассказал Везиру очень интересную историю. «Однажды в совместной поездке братья Чагатай и Угэдэй увидели у воды мывшегося мусульманина. По мусульманскому обычаю, каждый правоверный обязан был несколько раз в день совершать намаз и ритуальное омовение. Монгольская традиция, напротив, запрещала человеку мыться где-либо в течение всего лета. Монголы полагали, будто мытьё в реке или озере вызывает грозу, а гроза в степи очень опасна для путников, и потому «вызов» грозы рассматривался как покушение на жизнь других людей. Нухуры (дружинники) безжалостного законника Чагатая схватили мусульманина. Предвидя кровавую развязку – несчастному грозило отсечение головы, – Угэдэй послал своего человека, чтобы тот велел мусульманину отвечать, что он уронил в воду золотой и всего лишь искал его там. Мусульманин так и сказал Чагатаю. Тот велел искать монету, а за это время дружинник Угэдэя подбросил золотой в воду. Найденную монету вернули «законному» владельцу. На прощание Угэдэй, вынув из кармана горсть монет, протянул их спасённому им человеку и сказал: «Когда ты в следующий раз уронишь в воду золотой, не лезь за ним, не нарушай закон».  

Везирь решил, что он об этом тоже напишет.  

Когда подошли к воде, Узай приказал всем баадурам отвернуться.  

Чагатаю помог раздеться сам Узай. Решено было, что в воду войдут вместе с Чагатаем сам Узай и Везир.  

Когда Чагатай входил в воду, Везир обратил внимание на стройность его фигуры. Всё говорило о том, что это настоящее тело баадура. Многочисленные следы мечей и стрел были на высоком мраморном теле Чагатая. Они, как китайские иероглифы, выбитые тату, придавали Чагатаю статус бессмертного. Видимо, богу было жаль забирать к себе человека с такой натурой и телосложением. Везир как-то читал, что в древности люди поклонялись богу Солнца Аполлону и выделяли его не столь как бога, сколько как злотокудрого, сребролукого красавца, от которого исходит свет. Лекарь – китаец, заметив о ком читает Везир, отметил, что «никто из бессмертных не может сравниться по красоте с Аполлоном. Он был любимцем не только женщин, но и смелых мужчин. Помимо всего, он близок нам, лекарям: Аполлон был одним из первых врачевателей, помогающим простым смертным. Да, от того, что Аполлон имел хорошую физическую подготовку, многих баадуров наших с древних времени сравнивают с богом Солнца. Ведь правда в том, что кто имеет хорошую физическую подготовку, всегда изливает свет». Последнее, что вспомнил Везир, особо пришло к месту, когда Чагатай вынырнул: словно ярким светом обдались многочисленные брызги. Да, неслучайно Чагатай попросил отвернуться баадурам, когда Узай помогал ему раздеться. Не всем дано понять, как красив может быть человек, изливающий как бог Аполлон, свет. И вот этот свет хотят погасить навеки. Нет. Не бывать такому. Пока я жив, никто не посмеет сделать это. Никто! – как бы вслух завершил свои мысли Везир.  

А Чагатай наслаждался прохладой воды. Каждый раз, когда он выходил из воды перевести дыхание, Везир, глазами лекаря определял глубину всех рубцов на теле Чагатая. Чем дольше струилась вода из рубца, тем глубже она была. «Да, он и впрямь Аполлон, – думал Везир. – Он победитель всех сражений, в которых дал ему возможность участвовать Чингисхан. Получая многочисленные раны, он не покидал поле боя. И вот следы на его теле».  

Чингисхан и вправду редко брал Чагатая в поход, считая его умнейшим человеком, и остерегаясь того, чтобы он не пал жертвой какой-нибудь стрелы. Чагатай, как и бог Аполлон, был врагом беззакония и жестоко карал за это. Даже в сражении он обращал внимание на движение войска, какая роль отводится баадурам и фланговой части войска. А после сражения следил за тем, как обходятся с ранеными, как распределяется добыча: кони, доспехи. Хозяйственники при появлении Чагатая теряли дар речи: знали: он справится даже о мелочах и, если почувствует неладное, то не миновать кары. Сын Чингисхана, он прекрасно понимал, что от деятельности хозяйственников во многом зависит исход сражения.  

Готово войско, довольно оно – значит победа.  

Нет, значит не надо ждать удачи: надо снести головы виноватым хозяйственникам.  

За всё время купания Везир представлял себе деятельность Чагатая и удивлялся тому, как умел он убеждать человека.  

Удивлялся тому, как он умел убедить человека, приговорённого к смерти, пройти сквозь строй и каяться как осквернившийся человек: таким образом он не оставлял и тени следа в душе воинов, которые не посмели бы уже думать о верности или неверности вердикта. С другой стороны, эта мера уберегала от необдуманных, а порой алчных и корыстных действий. Чингисхану, как воину, не очень-то и нравилось такое вот решение проблемы, но он всё равно оставался сторонником блюстителя закона. Чагатай для него был образцом во всём. Пусть даже не всё и нравилось ему, властителю.  

Пусть.  

Законы Ясы охранял Чагатай. А значит он, Чингисхан, тоже должен был повиноваться закону. И принимать действия Чагатая всецело.  

Первое, что произнёс довольный и утомлённый Чагатай, было желание провести остаток дня с дочерью. Узай даже не стал и спрашивать именно с какой. Он знал хорошо, что Чагатай может уделить своё время лишь Айсулун…  

Когда Чагатай подходил к юрте женщин, он услышал голоса старших сыновей – Бури и Байдара. Они наперебой говорили о том, каким смелым и храбрым будет их новорожденный братец – сын Чагатая от второй жены, Алтынсары, дочери Хорезмшаха Мухаммеда. Спустя годы у них наконец-то родился сын. Чагатай назвал его Муджи Яя, тем самым подчеркнув, что сын долгожданный и бог дарует ему долгую жизнь. Так вот Бури и Байдар по очереди держали братика на руках и каждый старался осыпать его словами добра, нежности и любви.  

Войдя в юрту, Чагатай заметил, что все собрались вокруг братьев и наблюдают за тем, как старшие холят младенца. Как всегда, радуясь в душе, но скрывая эмоции внешне, каан подошёл к своим.  

Сразу бросились в глаза две вещи.  

Айсулун, его любимая дочь, сидела в стороне. Да так, словно не видела и не слышала радость в юрте.  

Байдар же был очень близок к Алтынсары. Можно сказать, дышал ей в затылок.  

Оба обстоятельства резко ухудшили настроение Чагатая.  

Волшебная сила воды, так взбодрившая каана, исчезла в один момент.  

Груз проблем, сложностей, недоверие к окружающим после недавнего случая со змеёй вновь стали довлеть над сознанием Чагатая.  

Стараясь не подавать виду, он приветствовал своим командным голосом вех домочадцев.  

Провёл рукой по пока ещё безволосой голове Муджи Яя, кинул резкий взгляд в сторону Алтынсары и подошёл к любимой дочери.  

Айсулун сделала вид, что очень рада отцу.  

Привстала.  

Выпрямила осанку.  

Ожидая дочь в своих объятиях, Чагатай в первый раз удивился промедлению.  

Обычно, увидя дочь издалека, он широко раскидывал руки, чтобы дочь попала в объятия обязательно, потому что Айсулун, в свою очередь, увидев отца, от радости закрывала глаза, и если бы не широко раздвинутые руки Чагатая, могла бы «пролететь» мимо.  

Его руки на этот раз так и остались не зажатыми: Айсулун просто уткнулась в грудь отца, защищенную военными доспехами.  

Чагатай всё свел к утомлению долгой дорогой.  

Дочь же, не проявившая особой нежности к отцу, наоборот, посчитала не загружать уставшего от долгого пути отца.  

Чагатай не особо обратил внимание на холодность дочери. А вот Есулун, злая оттого, что столько внимания уделяют её дети маленькому Муджи Яя, в душе осудила действия Айсулун. Отношение мужа к любимой дочери выдавало козырем Есулун в семейных спорах, интригах: мол, видите, он все таки любит одну из моих дочерей. Даже Бортэ она могла похвастаться этим.  

Сказав пару ласковых слов дочери, оценив остальных строгим взглядом, остановив несколько недовольный взгляд на Байдаре, Чагатай медленно вышел из юрты.  

Везир обратил внимание, что каан, выходя из юрты женщин, был чем-то недоволен. А когда Чагатай попросил коня, Везир понял, что в догадках он был прав. Вместо вечерней трапезы каан решил пройтись верхом. Узаю и Везиру также были поданы лошади.  

Чагатай долго молчал, не гнал лошадь.  

Везир, ещё недостаточно хорошо знавший женскую половину Чагатаевского юрта, не мог даже и предположить, почему каан вышел таким вот недовольным. Он, пытавшийся занять самое близкое расположение каана, хотел знать всех, кто окружает Чагатая. Можно было попытаться спросить. Но Чагатай сам заговорил.  

– Знаешь, Везир, я вошёл в юрту особо, чтобы увидеть мою Айсулун. В первый раз не увидел на её лице радости от встречи со мной. Каждый раз, когда я выбирал для неё время, она, насупившись, едва заметным голосом говорила, что я её не люблю, не играюсь с ней в разные игры, как это бывало в её раннем детстве.  

Каждый раз повторялось одно и то же.  

Я был счастлив, что дочь по-прежнему любит меня, грезит обо мне, скучает.  

А сегодня…  

Сегодня она забыла произнести свои полу-притворные, свойственные только детям выражения. Да, я знаю, что она повзрослела. Ну, не за одну же неделю. Нет, что-то не так с нею. Что-то не так…  

Везир заметил беспокойство на лице каана. В первый раз он видел такое лицо. Обычно оно было строгим, суровым даже. Красивые черты лица несколько скрывали эту суровость, но всё равно, было понятно, что Чагатай в своих делах, своих думах и перечить ему в чём-то, мешать ходу мыслей просто невозможно.  

А тут вот, на лице смятение, беспокойство.  

Сам Чагатай, наверное, удивился бы себе.  

Любовь к дочери была для него превыше всего.  

Словно читая мысли Везира, Чагатай продолжил:  

– Сегодня она как бы дала мне знать, что и она не должна препятствовать мне думать только о государственных делах. Так и так всё моё близкое окружение уже который год думает, что меня может интересовать Яса.  

Так и должно быть.  

Только рядом с Айсулун я забывал о Ясе. Теперь и она лишила меня возможности почувствовать себя, хотя бы изредка просто человеком.  

Просто.  

Везир  

Нельзя было сказать, что Везир был человеком, в ком наряду с другим возобладало чувства жалости. Он не был жалостливым в принципе. Всегда признавался себе в том, что это чувство чуждо его природе. И где-то в душе даже был рад этому. Человек, в ком сильно развито это чувство – раб всех остальных, кто окружает его, кто встречается ему на жизненном пути в целом. Везир считал, что жалость может погубить личность, пусть он будет трижды баадуром. Она уничтожит в человеке все остальные чувства, и, как самый настоящий яд, может убить его. Да, жалость – это удел слабых. А слабым он себя не считал.  

Не считал слабым он и Чагатая.  

Но после встречи с дочерью, во время беседы Везир заметил в глазах каана жалость.  

К себе ли?  

К дочери ли?  

Было это непонятно, как говорится, чужая душа – потёмки.  

Скорее, жалость была в отношении к самому себе.  

Ведь бывает же так, что человек вдруг может проявить это чувство. И вот тогда-то оно становится заразным.  

Всё.  

Не остановить движение жалости. Оно как червь будет поедать тебя, мало того, заразит и того, кто рядом.  

Везир почувствовал прилив именно этого чувства.  

К Чагатаю.  

Впервые он видел каана вот таким вот расслабленным: пытающимся собраться и не выдавать чувств, но не справляющийся с этим. Но Везир быстро отрезвел. Стал вновь расспрашивать про Чингисхана, отвлекая и освобождая Чагатая от этого заразного чувства.  

Ночлег для Чагатая был укреплён как никогда. Баадуры – вокруг, Узай у входа. Но, как и всегда, Чагатай приказал всем уйти и оставить его одного.  

Узай, получив указания, также был отпущен.  

Везир повиновался приказу, но решил, что проведёт и эту новь в бдении.  

Не ошибся он в догадках.  

Было уже к утру.  

Везир едва держался на ногах. Утренняя прохлада просквозила его полностью. Озноб. Может он и помог не свалиться.  

Как призрак в предутренней заре, появился Узай.  

Везир определил: в руках Узая нож. Тихими шагами приблизился Узай к юрте, где спал Чагатай. Не осторожничая, надеясь на предутренний крепкий сон во всем лагере, Узал вошёл внутрь. На этот раз он был смелее.  

Везир решил на этот раз быть внимательнее. Понятно, что Чагатай ещё сомневался в том, кто же мог быть втянут его врагами в историю со змеёй. Везир или Узай? Поэтому у Везира не оставалось другого шанса, как не доказать, что в интригу вмешан Узай.  

Подкравшись к юрте Чагатая, Везир решил проследить за тем, что предпримет Узай. Уверенный, что сможет остановить его в любой момент, он просчитался. Приоткрыв завесу, он увидел, как Узай поднял руку прямо над сердцем спящего каана. Времени обдумать действия у Везира не было. Сделав два шага и, поняв, что может не успеть, он с расстояния метнул меч в Узая. Тот, увидев, как меч летит в его сторону обернулся. Меч упал прямо на Чагатая…  

Везир всей силой бросился на Узая, державшего нож в руке и, не обращая на хриплый голос Чагатая, спросонья удивленного сценой, свалил Узая резким движением, и, схватив рядом лежавший меч, всей силой рванул заговорщика. Рука, державшая меч, отделилась от тела. Стоном Узай поднял на ноги весь лагерь…  

Бортэ и Угэдэй  

Бортэ видела сон. Какая-то крыса содрала кожу с головы Бортэ. Дальше она своими лапками стала шарить в мозгах. Бортэ вначале не пытавшаяся защищаться, в последний момент стала кричать и отпугиваться крысу, которая, с какой-то человеческой ухмылкой на своей мордашке, продолжала делать своё дело.  

Бортэ проснулась на свой же крик. Пот градом катился по лицу, словно ливнем обдало незащищенную женщину.  

Она поняла, что с Узаем просчиталась. Крыса во сне не к добру. Бортэ, как никто другой, могла истолковать любой сон. Очень часто, когда Чингисхан делал ещё свои первые шаги в создании империи. Она трактовала его многочисленные сны. Справедливости ради скажем, что толк в этом деле был: Чингисхан не раз и не два сличал сон и реальность, убеждался в правоте Бортэ, понимал, что во многом благодаря толкованию снов, он мог предугадать события, а порою и исход сражения. Бортэ, гордилась умом и прозорливостью, однако, ни разу не напоминала Чингисхану предсказания свои, да и он не любил останавливаться на таком вот разговоре. Все было ясно. Сон в руку или нет – зависело от Бортэ.  

И вот сегодня, после такого страшного сна, Бортэ поняла, что затеянные ею интриги приведут к беде. И беда эта отразится на ней, в первую очередь, и на Толое.  

Вызвав к себе Угэдэя, она решила действовать через него: надо было найти человека, который донёс бы сигнал до Айсулун. Конечно, Угэдэю она сказала, что нужен человек, который доставит её личное послание Чагатаю.  

В послании она давала ему некоторые советы, особливо отметив, что надо отдалить Узая, что, мол, после отправки юрты Чагатая, старец найман, пришёл поклониться от своего народа и много чего рассказал о старшине. Одним словом, Бортэ решила заранее создать для себя алиби. А ещё она просила Чагатая лично проследить за тем, как чингизы преследуют Джелал-ад-дана и есть ли результаты.  

Когда Угэдэй увидел мать в плохом расположении духа, понял, что надо было дождаться отрезвления. Сейчас мать начнёт его ругать на чём свет стоит.  

Так оно и стало.  

Бортэ, увидев пьяного сына, взбесилась. Трудно сказать, что она чувствовала в этот момент в отношении сына. Но одно было понятно.  

Чингисхан не одобрил бы того, чего поняла Бортэ. А поняла она то, что на курултае однозначно скажет в пользу Толоя.  

И для этого у неё будут достаточно веские причины. А сейчас?  

Сейчас надо было успокоиться.  

– Мне нужно послать человека к Чагатаю. Надёжного, – заключила она, даже несмотря в сторону сына.  

Угэдэй что-то промямлил.  

Бортэ поняла, что в таком положении продолжать разговор не стоит. Она повернулась в сторону сына. Угэдэй до невозможности был похож на отца. Бортэ содрогнулась от мысли, что до сих пор она не придавала такой схожести должного внимания.  

Постоянно влажные глаза, из которых искрится энергия. Точно зрачки готовы вырваться и сделать то, что любо душе. Таким был Чингисхан. Первые его победы, скорее всего, были победой глаз. Врагу не пожелаешь такого вот взгляда.  

Угэдэй заметил пристальный взгляд матери, хотел опустить глаза.  

Не смог.  

Душа не повиновалась.  

Не дала глазам отвести себя.  

Как всегда, готовый к выслушиванию нареканий, он, не переставая смотреть на мать, ждал, какие же ещё грехи детства она напомнит ему.  

Да, Бортэ часто наказывала детей томным взглядом или разговорами о том, какими сыновья были в детстве.  

Невыносимыми драчунами.  

Готовые перегрызть друг другу горло.  

Может для других детей такое воспоминание о детстве и о внутрибратских отношениях было бы вполне нормальным и приемлемым, но для детей Бортэ это было наказанием. Особенно для Чагатая и Угэдэя. Заикнись мать просто при Чагатае, хватало злобы на месяцы. «Ну да, он же блюститель закона» – сквозь зуба проговаривала Бортэ, – и думать не хочет, что мог быть таким непослушным». И Угэдэй не любил такие разговоры.  

Только вот Бортэ повторяла все это при любом удобном случае. Знала, на какую жилку давит.  

Но на этот раз обошлось. Бортэ поняла, что от Угэдэя не будет толку. «Нет, на него положиться нельзя» – подумала она.  

Медленным движением руки она указала на выход. Угэдэй, можно сказать, выбежал из юрты…  

А Бортэ?  

Бортэ поняла, что весточку Айсулун может донести только… «Да, именно он. Тогда и Айсулун поймет, насколько серьёзны мои намерения. И в отношении внучки, и в отношении Чагатая».  

Бортэ, довольная собой, села за стол и выпила холодный кумыс…  

Чагатай  

Окровавленная рука Узая привлекла внимание Чагатая. Да, он был закален в сражениях, видел тысячи смертей.  

Самых разных.  

Порой невыносимых.  

Разуму человека не поддающимся.  

Узай остался без правой руки. Чагатай в этот момент понял, что и он потерял правую руку. Столько лет Узай служил ему правдой. Ни одного нарекания.  

Узай не позволил бы себе услышать недовольство своего каана, вроде всегда казалось ему, что отдаст жизнь за Чагатая.  

Вроде.  

А тут, на тебе.  

Такое выкинуть!  

Поднять руку.  

На хранителя Ясы.  

Нет, тут что-то не так.  

Не так.  

От нахлынувшихся раздумий оторвал неистовавший голос Везира. «Кааным, как мне его убить, как…  

Чтоб было уроком  

Ему, на том свете…  

Чтоб и там жёг его позор. Как? »  

Чагатай спокойно встал. Подошёл к Узаю, кровь которого текла с отсечённого места ручьями. Надо было спешить. Он мог потерять сознание, или даже умереть.  

Конечно же, Везир торжествовал. В том плане, что Чагатай уже однозначно понял, кто затеял игры, конечной целью которых была бы смерть. Узай, даже не дожидаясь допроса, признался, что выполнял волю Бортэ. Потом потерял сознание. Как бы ни было трудно, Везир должен был позаботиться об остановлении крови. Такова была воля Чагатая.  

Этого и стоило ожидать.  

Он хранитель Ясы. Требующий от всех выполнения того, что предусматривают законы. А закон в данном случае требовал очной ставки. Вот и должен был Узай жить до того, пока не придется сказать в лицо Бортэ, что он выполнял её приказ. А там уже старейшины определят, лжёт ли Узай или дело взаправду было так, как он признался. Чагатаю, в принципе, удобно было решить вопрос, отправив Узая под конвоем в Каракорум. Но он решил дождаться момента, когда сам отправится в столицу и будет лично присутствовать на очной ставке.  

Сам себе удивлялся Чагатай. Почему-то признание Узая не очень-то задело его. Ждал ли от матери он такого поступка? Знал ли, как она желает его смерти. Внешне, вроде бы нет. Но душой…  

Душой Чагатай чувствовал, что мать что-то замышляет, день ото дня отдаляя его от себя. Только вот не понимал причины. Ведь она, Бортэ знала, что Чагатай никогда не воспротивится её выбору, не будет плести интриги, не будет врагом братьям, кто бы из них не восседал на троне. «Знает, но поступает по-своему», – в сердцах подумал он.  

Решено было отправляться в путь. И без остановки.  

До самого Алмалыка.  

Толой  

Совсем не походивший на братьев внешне, Толой в душе всегда был с братьями. Он не мог и представить себя без них, во всём брал пример, хотя сам, несмотря на довольно молодой возраст, слыл баадуром. Показавший себя в нескольких сражениях, он все давал знать, что полководец из него выйдет не хуже, чем сам Чингисхан.  

Всё говорило в нём, что он воин.  

Воин.  

Остальное как-то не интересовало его. Когда пришло время, его, как сына великого Чингисхана, женили на дочери кераитского хана. Серенай (так звали избранницу), не взлюбила Толоя с первого же дня. В отличие от других народов, населявших империю Чингисхана, кераитские девушки не имели возможность видеть жениха до свадьбы. А тут ещё и сын Чингисхана. Выбор невесты и все остальные формальности пали на долю Бортэ. Толой, в первую же брачную ночь, сильно разочаровал Серенай, поступив с ней как степняк, давно не видевший женщины. Толой, воин, был настолько далёк от всяческих ласк и умилений, что даже не заметил, как задел самолюбие кераитской красавицы. Мстительная, она решила больше не подпускать к себе Толоя, жила в отдалённой юрте.  

Не страдала.  

Не проливала слёзы.  

Толой, несколько раз наведывавшийся к ней, заставал её в хорошем расположении духа. Она, завидя его, делала вид, что занята сильно и у неё нет времени и намерения услужить Толою.  

Да, именно услужить, потому что после первой брачной ночи она поняла, что Толою нужна просто женщина, а не жена, которая ласкала бы его до самого утра, получала бы взамен то же.  

Потом Толой перестал ходить к жене. Нет, на семейных сборищах они были вместе, и никто, кроме Бортэ, долгое время не обращал внимание на взаимоотношения Толоя и Серенай.  

Бортэ же очень скоро получила известие (слуги, которые были назначены Бортэ за тем, чтобы обслуживать семьи детей, всё-таки доложили, что Толой практически перестал бывать в юрте жены) о странных отношениях между сыном и невесткой. Сказать, что это её встревожило – значит не сказать ничего.  

Она выбирала кераитку.  

Она привела её в юрт.  

Она сняла с неё архалук, который был символом проводов девушки из семьи в невесту в другую семью.  

И вот её выбор оказался не по душе Толою.  

Бортэ терялась в догадках.  

Всё вело её к тому, что и Толой любит Айсулун.  

Любит и ждёт, когда настанет время замужества Айсулун, тогда и женится.  

Не знала она, что Толой всерьёз не воспринимал чувства Айсулун, даже где-то в душе ругал себя, что может подумать об этом Чагатай, которого он чуть ли не боготворит, настолько дорог был брат для него.  

Не знала Бортэ, что могут быть мужчины, которые не любят ласки, не понимают сути любви. Для них главное – доблесть, храбрость, смелость. А остальное – приложение к жизни. Женщина для таких людей просто возможность расслабиться. Не надо его.  

Толой строил для себя планы.  

Видя, как сильны и в действиях и на словах и отец и братья, он решил, что должен опередить их.  

Быть лучше братьев.  

Подавать пример.  

Хвататься за любое дело, связанное с войной, с расширением пространств империи, с порабощением других народов.  

Когда началось преследование войск сына Хорезмшаха Мухаммеда, Толой отличился тем, что его крыло войска вплотную приблизилось к Джелал-ад-дину, первым начало массированную атаку. Кажется, вот-вот и Джелал-ад-дин будет в руках Толоя, будет просить пощады…  

Но.  

Бунт чжурчжэнов расстроил всё. Опасаясь пробки в тылу, Чингисхан приказал всему войску отойти на прежние позиции и ждать.  

Джалал-ад-дину удалось уйти.  

Это сильно подействовало на Толоя.  

Он обвинил себя в нерешительности. В промедлении. И долго переживал эти события.  

Считал себя побеждённым.  

Потом были ещё сражения, где он проявил себя. Всё равно Толой жаждал мести. Даже через годы думал о том, что сможет победить Джелал-ад-дина, пленить его, а там уже пускай отец решает, как с ним поступить.  

Словом, Толой всего себя отдал военному делу.  

Место чувствам в его огромном теле не было.  

Бортэ понимала, что Толой, рано или поздно может отказаться от Серенай официально. Такое Ясой было предусмотрено. Она боялась этого.  

Боялась, что Толой может остаться без наследников. И тогда все её надежды рухнули б навсегда. Да возможно ли было это. При всей своей упёртости Толой был мужчина, и Бортэ всецело отдалась мысли о том, что если Айсулун будет на её стороне и не побоится выполнить то, что было фактически немыслимо, то она всячески поддержит внучку, согласится отделить Серенай и объявить законной женой Толоя именно Айсулун. Толой и думать не мог о том, что мать готова ради него пожертвовать не только Чагатаем, но и правилами. Он, удивленно выслушавший настоятельно требование отправиться через неделю к Чагатаю, всё-таки в душе был рад.  

Да, поехать к брату, быть с ним рядом хотя какое-время, слушать его назидательные речи – это было б для Толоя глотком воздуха…  

Бортэ  

Бортэ специально решила подождать ещё неделю.  

Всё-таки в душе теплилась надежда, что Узай сумеет выполнить задание, и вот, не завтра, так на другой день будут гонцы с Чагатаевского улуса с печальными вестями. В то же время её гробил сон.  

Она предчувствовала провал.  

Ладно, с цветными снами она могла ошибиться: не так трактовать или попросить старушек помочь в этом деле, узнать у шаманов их мнение…  

Но плохие сны…  

Они в течение долгих лет были испытаны временем.  

Были в руку.  

И не раз Бортэ горько сожалела о том, что уснула в ту ночь, когда приснился ей плохой сон. «Что это я так запаниковала, – ворчала про себя Бортэ, – но стоит, стоит паниковать, всё же плохой сон, хотя…» – продолжала она свои мысли. Хотя она всегда помнила слова шамана, которому доверяла без границ. Но, что сны называть плохими – большая ошибка. Сон есть сон – говорил он.  

Сон – это видение.  

Не сегодня, так завтра он сбудется.  

Как ни крутись.  

Как ни избегай.  

Сбудется.  

Неспроста человек видит сны. Значит, на что-то не обращает внимание. Что-то пропускает мимо ушей. А сны? Сны они являются напоминанием того, что живя, человек должен обращать внимание на всё.  

На всё, что окружает его.  

На любую вещь.  

Любое событие нужно анализировать и делать выводы.  

Сон может быть явью в день видения.  

А может сказаться через годы.  

Поэтому, называть сны плохими нельзя. Это плохое может обернуться трагедией.  

Бортэ понимала, что только риск поможет ей осуществить задуманное. Она решила отбросить в сторону все домыслы и догадки, перестать думать о сне. Первым делом надо было уговорить Толоя взять с собой Серенай. Именно ей она должна была доверить передать весточку Айсулун. Как они заранее и договаривались с Айсулун, это была соболья накидка. Получив её, Айсулун должна была действовать.  

Зная нрав Толоя, она придумывала всякие причины, по которым он должен был отправиться в путь с Серенай. Конечно, имеющая уши повсюду, Бортэ знала о проказах невестки. То есть причина настоящая и была, но могла ли она сказать о ней Толою. Нет, конечно. Толой давно отправил бы её на тот свет.  

Она, как мать, и верила слухам, и в то же время понимала, что это могут быть только слухи. Понимала Бортэ и то, что, увидев Толоя вместе с женой, Айсулун загорится желанием не только убить родного человека, но и отправить с ним заодно и Серенай, как говорится, подальше от глаз.  

Да, Бортэ рассчитывала на силу ревности.  

Не раз и не два, будучи в Каракоруме Айсулун хватала за косы Серенай, обливала всякой грязью.  

Иногда при Толое.  

Бортэ, в предвкушении радости, представляла, как Серенай передает подарочек от эже, и как реагирует на неё Айсулун. «Ох, бы всё это видеть самой», – причмокнув губами, проговорила Бортэ. От удовольствия одного она светилась и тут же мрачнела, при думе, что Толой может наотрез отказаться взять с собой Серенай.  

Поразмышляв, Бортэ решилась отправиться к Серенай, и там, на месте убедить Серенай ехать с Толоем. Только она могла б это сделать.  

Мало ли женских хитростей.  

Пусть и она, Серенай, сделает что-нибудь ради всех.  

Ради империи Чингисхана.  

Последняя мысль взбодрила Бортэ однозначно. Она решил не медлить, уверенная в том, что по дороге какая-нибудь мысль да придёт ей в голову.  

Серенай  

Проходя по узеньким кривым улочкам Каракорума, Бортэ заметила, как встречающиеся на пути люди с почтением опускали головы, а затем следили к какой двери она подойдёт.  

Серенай словно ждала прихода особого гостя. Который день она тосковала по Байдару, сыну Чагатая, заставляла забыть ту таинственную ночь, которую они провели вместе. Она влюбилась.  

Чертовски влюбилась, зная, чем грозит такая любовь, узнай кто. Особенно Бортэ. Зная, как Бортэ любит Толоя, она, избранная ею же, страшно боялась. Мыслимо ли? Влюбиться в племянника законного мужа, да ещё сына Чагатая, хранителя Ясы. Но она умирала от любви и желания остаться с Байдаром, слиться с ним, во что бы то это не стало.  

Говорят, любовь зла.  

Слепа.  

Страшна.  

Жестока.  

Всё правда.  

Это поняла Серенай, как только Толой перестал приходить в её юрту. Отправляя на ночь служанку к родителям, Серенай размышляла о том, как бы отомстить Толою.  

Ещё бы.  

В ней текла кераитская кровь.  

О доли мести в этой крови издавна слагались легенды. Серенай решила возродить эти легенды. Влюбиться. И заставить себя любить.  

Это могла она сделать как говорится в два счёта. О её красоте знали все. Из уст в уста ходили рассказы о том, как Тенгри наделил её всей красотой. Величавая, как река Или и как воды её холодная и прозрачная.  

Что было б, если б она не была законной женой Толоя. Даже подумать страшно. Манила красота Серенай и ничего с ней не поделаешь.  

Заманила она и Байдара, красавца как Чагатай: весь род говорил о том, как похожи отец и сын. Ещё по время свадебной церемонии, когда Бортэ снимала архалук с Серенай, Байдар заметил, как заискрилось его сердце, как расслабились ноги, как наполнились слезами глаза.  

Понимая, что он больше не должен видеть всей этой красоты, Байдар долгое время избегал Серенай, не появлялся на семейных сборищах и трапезах, если знал, что там будет Серенай. А узнавал он об этом у Айсулун. Она, как и брат, избегала встречи с Серенай, боясь не сдержать себя в руках, не накинуться на неё, словно раненный барсёнок. И вот оставались брат с сестрой вместе, скрывая друг от друга истинную причину одиночества.  

До поры до времени.  

Пока Серенай, страшно обиженная на мужа, не вышла, как говорится на охоту, не стала искать подобного человека.  

Которого полюбит, и от которого будет желать только любви. На одном семейном торжестве она увидела Байдара. Совсем не зная его, заинтересовалась им. Чувствуя на себе взгляды полные укора от всех женщин и семьи, Серенай не поняла такого недовольства и где-то даже любопытства. Конечно же, уму не постижимо было чтобы законная жена Толоя не признала сына Чагатая. Словом, интерес запал в душу. В первые дни, она, как когда-то Толой после свадьбы дяди, старалась избегать встреч с ним. Понимала, что любовь может вспыхнуть в любой момент: как не полюбить такого-то?!  

Байдар же после такой вот встречи и понимания, что она спрашивала у женщин рода о нём, стал часто мелькать перед её глазами. То случайно, наедет на юрт на своём, как у деда, коне в яблоках, то спустится к водопою, недалеко от которого, у родника, собирались девушки посплетничать.  

Словом, стрела вылетела из лука и должна была настичь цель.  

А цель?  

Цель не воспротивилась, отстала однажды от девушек и попросила родственника помочь: ногу свернула, и не может идти. Было б хорошо на коне…  

Не стесняясь, сидя в седле коня Байдара, она сразу же заговорила о чувствах, о том как ей одиноко. И только он может украсить её одиночество.  

Байдар не понимал её смелости.  

Всего несколько «случайных» встреч и она уже горела мыслями о том, как оказаться в объятиях этого красавца. Представляя встречу. Она вышивала подушки, меняла место постели, целыми ночами сидела в этой постели в одной рубашке, словно вот-вот и зайдёт Байдар, увидит её и не удержит своей страсти, зажмёт в объятиях свою возлюбленную и насладятся они любовью. Куда делся страх, Серенай даже не понимала.  

Вернее, не хотела даже думать о том, к чему может привести эта запретная любовь. Любовь, готовая перевернуть её жизнь с ног на голову и повести тихонечко к плахе. Серенай понимала и то, что наказанию может быть подвергнут и Байдар, узнай кто, что он украдкой беседует (пока! ) с ней, ласковым взглядом упивается в самую душу её.  

В ночь, когда Байдар всё-таки решил проникнуть в юрту своей любимой, они долго не могли насладиться присутствием друг друга. Есть такое слово – оцепенение, которое говорит об очень многом. Так вот, очень многое хотели сказать друг другу влюбленные.  

Слова не слетели с губ.  

Их заменили руки, губы.  

Совершился грех.  

Но не Серенай, ни Байдар не поняли этого. Мир для них был весь в этой юрте, в этой постели. Два красивых человека отметили эту ночь так, как подобает отменить ночь.  

Позабыв обо всём на свете.  

Обо всём.  

Даже о том, что на утро они должны были оставаться родственниками, другого случая не было. Хотя Серенай и до отъезда Чагатаевского юрта и после продолжала коротать ночи фактически одиноко, но мысленно с Байдаром. Каждую ночь могла она очерчивать круги на постели, водить пальцами по губам, представлять, что красавец также как единожды ласкает её.  

И вот в этот вечер она вновь собиралась провести с Байдаром. В поисках лучшего ночного платья и застала её Бортэ.  

Став у двери, она внимательно всматривалась в Серенай. Вцепилась в глаза, увидела в них любовь. И поняла, что пришла и во время, и по адресу.  

Ботрэ и Серенай  

Что-что, а нравиться всем Серена умела как никто другой. Вот и теперь, увидев повелительницу, красавица бросилась ей в ноги.  

Бортэ, краем уха слышавшая, что невестка нашла какого-то поклонника, как-то не могла разобраться в этом деле: смерть мужа, долгие раздумия о будущем наследников, отправка Чагатая – всё это не давало возможности разобраться с личной жизнью кераитки, законной жены её любимого сына. Поняв, что бросившаяся в ноги, остерегается чего-то, Бортэ решила схитрить.  

– Брось, брось, к чему такие формальности. Я всё знаю, всё успели уже доложить. Не беспокойся, я пришла просто поговорить.  

Сев на положенное место, Бортэ оглядела юрту, дала Серенай возможность прийти в себя.  

– Все мы грешим, – продолжила она после долгой паузы (она явно дала знать невестке, что разговор будет открытым).  

Кераитка решила, что если Бортэ будет говорить открыто, то и ей нечего скрывать свои чувства. Она давно уже поняла, что раз влюбилась, значит надо идти до конца. Как бы страшно не было. Каким бы ужасным не видела этот конец, всё равно, любовь к Байдару стоит выше.  

– Я, повелительница, – твёрдо сказала Серенай, – не из тех, кто может кривить душой, обходить ровные места. Что есть, то есть.  

– Смелая, – с каким-то восхищением и предчувствием победы на сегодняшнем разговоре, сказала Бортэ. – Кераитка, этим всё сказано.  

– Не в кераитке дело, а в чувствах – уверенно ответила Серенай, почему-то решившая, что Бортэ знает об отношении к Байдару.  

Бортэ решилась схитрить вновь, постараться узнать, кто же так сильно взбудоражил ум невесты.  

– Знаю, что ты недооцениваешь Толоя. Знаю, что весь в военных делах, он не уделяет тебе должного внимания. Но ты его законная жена, ты должна…  

Серенай поняла: Бортэ ничего не знает о Байдаре, прикидывается, но не знает. И решила схитрить в свою очередь.  

– Знаете, повелительница, я должна быть верной женой, каким бы он не был.  

– Вот это ответ, – заметила Бортэ, поняв, что упустила шанс. – Тут вот какое дело: скоро Толой отправиться к брату, к Чагатаю. Думаю пусть нелегкий, долгий. Надо б, что жена разделила с ним все трудности пути.  

Бортэ чувствовала: она на верном пути. Если любовник Серенай в стане Чагатая, то Серенай обязательно согласиться ехать с Толоем.  

Серенай была в растерянности. Сколько дней прошло с того времени, когда она в последний раз увидела Байдара. Страшно подумать: может, она его больше и не увидит. И тут сама повелительница предлагает ей вновь увидеть его, подышать, хотя бы, с ним одним и тем же воздухом.  

– Как скажете повелительница, и как отреагирует на это ваш сын. Вы же знаете его нрав, может отказаться брать меня с собой.  

– Это уже мои проблемы, – резко отрезала Бортэ. Как я решу, так и поступит мой сын. Но у меня одно условие…  

Бортэ внимательно всмотрелась в красивое лицо невестки. Она поняла, что любовник в стане Чагатая. Мало того, этим человеком мог быть один из красавцев сыновей Чагатая.  

– Я хотела бы отправиться с Толоем.  

– Но у меня есть условие.  

– Какое?  

– Ты должна будешь…  

Бортэ остановилась. Она впервые поняла, чем рискует, осознала, чем всё может обернуться. Но дело начато, и пока она жива, приложит все усилия, чтобы Чагатай не был во главе империи…  

Понимая, какое ошеломляющее значение может произвести на Айсулун появление Толоя и Серенай вместе, в Алмалыке, Бортэ решила всё-таки, что привет от неё внучке должна передать невестка. Представляя, как Айсулун воспримет этот «привет», Бортэ вкратце объяснила Серенай следующее:  

– Когда прибудешь в Алмалык, первым делом отправишься к Айсулун, передашь от меня привет, скажешь, что бабушка очень беспокоится.  

– Но, повелительница, вы же знаете, она может просто не принять меня, – отпарировала Серенай.  

– Это уже твои проблемы. Хочешь быть с Толоем, думай. Иначе не видеть тебе того, о ком печёшься. Знаю я вас, кераиток. Знаю.  

Бортэ резко встала и подошла к двери, бросив многозначительный взгляд на невестку.  

Чагатай  

Прибыв в Алмалык, хранитель Ясы принял решение. Пока стояли солнечные дни основной юрт будет жить недалеко от Алмалыка, в селение Гюнеш. Сам же, Чагатай, решил остаться в Алмалыке.  

Позвав в первый же день приезда большой старшинский совет, Чагатай огласил свои намерения относительно постройки дорог и возведения мостов ведущие во все пределеы его юрта. Также он объявил о строительстве нового поселения, название которого он придумал заранее – Кутлук. Хранитель Ясы объявил, что все в его юрте должно способствовать общему развитию и благоденствию.  

Будучи боновцем, Чагатай, как и все следователи этой религии решил, что в Кутлуге будут построены и мусульманская мечеть, и несторианская церковью, тем самым отметив, что уважает все религии и процветание края он связывает с духовным спокойствием народов, населявших его.  

Оставшись наедине с Везирем после такого плотного графика, Чагатай обратил взоры на лекаря.  

Везир понял этот взгляд.  

Суровый, он был полон вопросов.  

Конечно, Везир мог бы воспользоваться моментом, ещё и ещё раз облить грязью Узаю, но сдержался. Он был уверен, что суровость Чагатая, прежде всего, направлена на себя самого. И вопросы также каан задает самому себе, словно решил вот так вот отдать себя на нетерзание мыслей.  

Тяготило Везиря состояние Чагатая в целом. Опять же, не подавая виду Везир, словно ненароком спросил у Чагатая, надолго ли они останутся в Алмалыке.  

Чагатай, конечно же, слышал вопрос. Будучи по природе скрытным, он решил, что Везир слишком многое хочет знать, а это, ему, Чагатаю, может быстро надоесть. Понимая, что волей-неволей он приблизил к себе Везира, Чагатай всё же решил, что постепенно должен отдалить лекаря.  

Покушения Узая сломили в нём дух веры в человека. Боны никогда не воспринимали такое состояние всерьёз. Человек – существо, созданное божеством, как и весь остальной животный мир. И нельзя осуждать того, кто поступил не по своей воле.  

Этому учили его и шаманы.  

Об этом говорила и его мать, Бортэ, годами ранее, словно предчувствуя, что настанет день и Чагатай останется перед выбором.  

Выбором веры или неверы в содеянном человеком не по своей воле.  

Ему понятна была позиция Узая.  

Он, хранитель Ясы, хорошо знал традиции, обычаи, слабости народов, населявших степь.  

Видимо, мать нажала на какую-нибудь мозоль найманов. И Узай решил не идти против воли повелительницы.  

Спасая свой род, вынужден был пойти на такое предательство. Вообще-то, Чагатай был всегда против жалости.  

И в данном случае он думал именно об этом. Представив, какую картину обрисовала Бортэ и как близко к сердцу принял всё это Узай, Чагатай в первый раз задумался о жалости.  

Сердце сразу де ёкнуло при малейшем проявлении такого чувства.  

Он вспомнил Айсулун, почему-то решил, что она принимает для себя какое-то важное решение, вот и была неласкова с отцом во время последней встречи. Конечно же, Чагатай простил свою дочь.  

Везир заметил на лице каана что-то вроде улыбки. Постепенно суровый взгляд сменился на более мягкий, словно в душе каана начался процесс тепления. Ясным стало лицо Чагатая. В последний раз Везир видел его таким в водах Или.  

Везир  

Он не был таким, пока не встретил на своём пути Хошун-нойона. Жизнь, окружающие люди, постоянные хлопоты о хозяине, о каком-то достатке, – всё это ушло на второй план.  

Хошун-найон родил в его душе совершенно другого человека. Думающего, в первую очередь, о себе.  

Его благодетель утверждал, что если человек не думает о себе, то явно в этом есть порок. Чужой для себя, человек не может быть полезным для остальных, будь он лекарем, пастухом или Чингисханом.  

Везир долго думал над тем, чтобы значили мысли Хошун-найона. Он сам пример верного служения Чингисхану, готовый принести себя в жертву ради этого человека, долгими ночами дежуря у постели больной жены, рассуждал об уважении к самому себе.  

О том, что человек вынужден думать о себе.  

Вынужден, ибо по-другому не сможет найти себя. Найти и посвятить жизнь себе, в первую очередь.  

Долгие наблюдения над Чагатаем, его окружением, юртом в целом, привели Везира к мысли, что Хошун-нойона был прав раз тысячу. Именно наблюдая за всем, что было перед глазами в последний месяц, Везир понял, что набрал для себя багаж.  

Силы.  

Воли.  

Даже дерзости.  

Сказать, что он есть.  

Сказать, что без него уже не обойтись.  

Что он будет связующим звеном между Чагатаем и всем его юртом.  

Он не Узай.  

Не повторит его ошибок.  

Не будет идти на поводу.  

Не перед кем.  

Даже перед Чагатаем.  

Везир дал себе слово, что станет тем, о ком говорил Хошун-найона человеком, служащим себе и заставляющим делать это всем остальным. Всем. Даже кану Чагатаю.  

Есулун  

И подавно недовольная своей личной жизнью, Есулун, едва получив известие, что Чагатай отправляет семью в Гюнеш, а сам остается в Алмалыке, была в бешенстве. Почти что с первых дней замужества она придумывала себе всякие несчастия.  

Абсолютно не понимая своего мужа, она старалась в буквальном смысле этого слова, копить в своей душе обиду к нему, и всякий раз, когда Чагатай средь множества дел всё-таки добирался до её юрты, жалел, что пришёл к ней. Супружеский долг он выполнял исправно, Есулун что ни год рожала ему детей: легко ли сказать, 8 мальчиков и четыре девочки – вот, что могла подарить своему мужу, ожидая взамен больше внимания и ласки.  

Но Чагатай не был охотлив на ласки, не мог щедро одарить жену за каждого ребёнка, не мог даже сказать пару слов, которых так ждала Есулун.  

Ну, не мог человек проявлять свои чувства. Природой не был одарен. А чувства… Их же не натаскаешь как камни к стене строящегося дома. Они или есть, или нет.  

Иногда Есулун понимала его. Целый день могла провести молча. Раздумывая об отношениях с мужем.  

Иногда.  

Но в большинстве случаев каждый приход в юрту жены оборачивался для Чагатая очередным шрамом на сердце. Причём из года в год рубцы эти не заживали. Становились глубже. Как тысячи ран, что были на теле каана и на которые особливо обратил внимание Везир ещё на Или.  

Есулун проливала слёзы. Ничего не говорила, вслух не укоряла мужа в холодности. Но взгляд сквозь поток слёз мог быть в сотни раз сильнее слова, сказанного в обиду. Она, женщина, и понимать-то не понимала, что этими слезами ещё более отдаляла Чагатая от себя. Отдаляла друг от друга дни, когда он вновь приходил к ней в юрту.  

Строила стену.  

Своими руками.  

Вернее, слезами.  

Не понимая, что стены, возведенные таким образом, не рушатся, ни один камень из него не выпадет в силу обид, вызванных непониманием друг друга.  

И прежде всего, непониманием Есулун.  

Может от этого и не ладили между собой братья. Чагатай, замечавший вражду между детьми, сильно переживал. Осуждал он Есулун. Прав был или нет, в этом сомневалась даже сама Есулун.  

Чагатай ждал того дня, когда отправит он очередного из сыновей, достигшего возраста воина – тринадцати лет – на службу. Причём отправлял он их в разные стороны степной Империи, чтоб они, невзначай встретившись, не перегрызли друг другу глотки.  

Стыдился он за отношения детей между собой. Стыдился, но, чтобы не слишком вникать в это дело, занимался дни напролёт государственными делами.  

Знал, что Есулун наказывал таким образом. Знал, но делал по-своему. Есулун же с годами поняла, что «горбатого могила исправит». Нет, не смирилась она со своим положением. Просто поняла, что Чагатая не изменишь ни слезами, ни укорами. Природа человека такая.  

Одно, о чём сильно сокрушалась Есулун – отношение детей друг к другу. Дети слёз (а их никак по-другому Есулун не называла) только на короткий срок могли показать себя родными. Стоило им провести вместе день-два, как начинались драки, доходившие до избиения и угроз убийства. Это больше всего настраивало Есулун против Чагатая.  

Не себя, а его обвиняла она в таких отношениях между детьми. Не понимала она, что дитя, росшее в утробе на протяжении стольких месяцев, слышало только всхлипы и питалось остатками горьких слёз, пролитых матерью фактически без причин, без желания понимать человека без чувств.  

Есулун так и жила долгие годы, вынашивая обиду в душе, проверяя эту обиду слезами и постоянными долгими раздумьями об их с Чагатаем отношениях.  

Красивая донельзя от роду она превратилась в женщину с сухим безжизненным лицом. Казалось, ей не за что и не к чему и жить. Но любовь к детям возобладала над её ставшей действительно мелкой душой. Там, в глубине души таилось тепло. Только к детям. Остальная часть души вымерла. Пусто было в ней.  

И вот теперь, когда Есулун сильно переживала за состоянием Айсулун, которая, как немая, переживала своё какое-то горе, и когда вот так вот, взяв и бросив семью в Гюнеш, Чагатай оставил их, она решиа действовать.  

Стала искать сообщника. Против Чагатая. Долго раздумывала, кто может быть её сообщником. И остановилась.  

На Везире.  

Есу-Мункэ  

Он был любимым сыном Есулун. Она родила его вторым. Думала, что с его рождением Чагатай станет больше внимания уделять семье. Строила иллюзии. Словом, обрела надежду. Мальчик был сильно похож на мать. Согласно обычаю, второму ребёнку имя могла дать мать. Есулун, заметившая как сын похож на неё, дала ему часть своего имени. Другую, как надежду на лучшее, она тоже выбрала сама. Мункэ. Есу-Мункэ. «Пусть он растёт, как наша надежда, наше спасение», – думала Есулун, крепко прижимая мальчика к груди, лелея его как самое драгоценное, что есть у неё на свете.  

Но Есу-Мункэ рос. Чагатай не подавал и виду, что может измениться в отношении к семье.  

Зато он нашёл в мальчике черты, свойственные деду.  

Нанял лучших баадуров и с трёх лет мальчик рос фактически в окружении воинов. Игрушками его стали военные доспехи.  

Уже несколько лет чингизиды боролись с хорезмшахами. Войска, возглавляемые Джелал-ад-дином, то и дело давали о себе знать, устраивая погромы на территориях, населённых в основном несторианцами. Чингисхан, относившийся ко всем религиозным конфессиям одинаково, как это и требовалось по законам Ясы, не мог понять, почему хорезмшахи так настойчиво и целенаправленно бьют по несторианцам. Он понимал другое: такая вражда в пределах его империи не могла ни к чему хорошему привести. Только-только он низверг Мухаммеда II, как Джелал-ад-дин дал о себе знать. Сын Мухаммеда, бесстрашный полководец, Джелал-ад-дин, несмотря на то, что с государством хорезмшахов было покончено ещё в 1221 году (в сентябре этого года на острове прокаженных, что в Каспийском море, умер Мухаммед II), продолжал набирать себе сторонников из мусульманского населения, то и дело давал о себе знать. После смерти Чингисхана, Чагатай вместе с братьями решил начать планомерное преследование Джелал-ад-дина. Во главе войска решено было оставить Есу-Мункена.  

Есу-Мункен прекрасно понимал, что унять Джелал-ад-дина будет нелегко. По всей территории империи Чингисхана, да и за её пределами приверженцев ислама становилось всё больше и больше. А принявшие ислам, естественно, были на стороне Джелал-ад-дина. Это в корне меняло дело.  

Именно с этой целью Есу-Мункэ, оставив ставку и поручив командование сыну Угэдэя, решил отправиться в Алмалык, к отцу.  

Он хотел убедить Чагатая отказаться от преследования.  

Именно Есу-Мункэ мог сделать это.  

Открыть глаза отцу.  

Искать другой выход.  

Наконец, пойти на компромисс.  

А не жертвовать людьми и с той и с этой стороны.  

Есу-Мункэ всю дорогу обдумывал, как будет убеждать отца, какие аргументы будет использовать, чтобы отец понял, что это не примиренческая позиция, а понимание реальности, сути дела.  

Он понимал и то, насколько трудно будет это сделать. Суровость Чагатая, его непоколебимость и вера в правильности тактики преследования Джелал-ад-дина давила на Есу-Мункэ и он понимал, что отец может просто не поверить сыну, может подумать, что сын не справляется с порученным ему делом. Морозец по коже то и дело приводит его к мысли, что надо вернуться обратно, всё равно Чагатай потребует именно этого.  

Но он всё-таки решил дойти до Чагатая.  

Пребыв в Алмалык, он сразу ринулся в юрту отца.  

Отца не было.  

Есу-Мункэ объяснили, что он отправился в Гюнеш, к семье, которая со дня приезда обосновалась там, а не в Алмалыке.  

Где-то в душе Есу Мункэ обрадовался: «увижу мать, сестёр и братьев», – подумал он и сам себе был рад.  

С другой стороны его удивил тот факт, что отец отделил семью. С какой целью? Как к этому отнеслась мать. «Как отнеслись, – в сердцах сказал Есу-Мункэ. – Всё также, слезами смазывая душевные раны. Слезами…»  

Чагатай и Есу-Мункэ  

Казалось, что они виделись не так уж и давно. Отец и сын долго смотрели друг на друга, словно каждый искал какие-то перемены друг в друге. Есу-Мункэ удивился новому человеку рядом с отцом. Почему-то он придал особое значение этому.  

Чагатай, как всегда, не проявляя отцовских чувств, сразу перешёл к разговору.  

– Что тебе так срочно понадобилось видеть меня. Мыслимо ли, ты оставил армию без командующего, не предупредив ни меня, ни своих абга, я такого от тебя не ожидал.  

Не смея при Везире назвать Чагатая отцом, Есу-Мункэ прямо пришёл к тому разговору, который вынашивал долгое время.  

– Ислам стал религией многих. И ты, кааным, даже не можешь себе представить настолько опасно в горах преследовать Джелал-ад-дина. Это уже не те горы, которые ты видел пять-десять лет назад. Принимающие ислам, покорно следуют за Джедал-ад-дином…  

– И это говоришь мне ты, мой сын, один из лучших воинов. И за этим ты оставил войско, проделал такой долгий путь?  

– Но кааным…  

– Остановись, тебе должно было быть ясно, что такие разговоры вести со мной не подобает никому, даже моему сыну. Тебе дали задание, ты должен его выполнить. То, что население принимает ислам, вовсе не говорит о том, что Джалал-ад-дин от этого будет сильнее. И пойми. Мы воюем не с теми, кто принял ислам, а с Джелал-ад-дином, который, как и его отец нарушил соглашение ещё десятилетней давности. Не тебе это объяснять. Сам знаешь, за что твой дед так сильно возненавидел. Или напомнить – за вероломство. И религия здесь не при чём. Если у тебя больше нет ничего, можешь возвращаться в армию и выполнять то, что поручено тебе сыновьями Чингисхана.  

Есу-Мункэ понял, что к разговору о Джелал-ад-дина возвращаться не стоит. В душе он ругал себя, ведь знал, что только выведет из себя отца, и больше ничего. И всё равно прибыл. Обратив внимание на то, как Везир внимательно следит за ними, остальную часть разговора он решил провести без него.  

– Отец, – осмелившись сказал он, удивляясь, как сладко прозвучало это священное слово, – я хотел бы переговорить с тобой наедине.  

Он хотел поговорить о матери, о семье вообще.  

Сначала Чагатай хотел было возразить. Потом, заметив умиление на лице сына дал знак, чтобы Везир вышел.  

Есу-Мункэ обратил внимание на то, как Везир с недовольствием на лице принял этот приказ. Медленно, словно по своей воле, вышел он из юрты каана.  

– Отец, – повторил Есу-Мункэ, – я хочу спросить тебя о матери.  

Есу-Мункэ остановился. Почувствовал, что слёзы вот-вот выдадут его обиду. Обиду за себя, обойдённого вниманием отца.  

За братьев и сестёр, которые переживают те же самые чувства.  

А главное – за мать. Которую он видел только в слезах. Ещё мальчишкой, устав от постоянных физических нагрузок и командного голоса военных, он прибегал ночами к матери. Заходил в юрту. Тёмную-тёмную. По инерции находил мать. Сидящую с распущенными волосами. Если он брал её за руки, то слёзы матери падали на них. Когда же он прислонялся к её лицу, то опять, первое же, что он мог почувствовать – слёзы. Да, слёзы матери – обычное дело. Слёзы матери – постоянство. «Почему ты сидишь в темноте, ведь страшно», – спрашивал он её. Она ответила, что в темноте легче думается, легче переносится боль, легче забывается обида. Пусть на время. Но забывается.  

Странно, но Есу-Мункэ с тех пор любит темноту. Порой даже ждёт не дождётся наступления ночи. Уединится где-нибудь, куда не попадает огонь от зажжённых костров и расслабляется. Вспоминает мать, мысленно следует с ней…  

И вот теперь. Понимая, что отец сильно зол на него, он решил всё-таки спросить об их отношениях с матерью. Сколько времени он вынашивал в темноте эту мысль, и вот настала пора.  

– А почему юрты нашей семьи отделились от твоего (он не посмел сказать, почему Чагатай отдел их)?  

– Значит так надо было, – ответил Чагатай, явно давая знать, что он не желает продолжать разговор.  

– Но наша мать… Ты и так постоянно оставлял её одну…  

– Мать всегда понимала меня.  

– Понимать-то понимала, а вот осилит ли она такое унижение. Поймёт ли на этот раз?  

–Думаю, в данном случае для разговора у нас была одна тема. Джелал-ад-дина, и мы об этом поговорили.  

– Отец…  

Чагатай суровым взглядом остановил сына.  

Есу-Мункэ понял, что никогда не сможет поговорить с отцом по душам. Он почти был уверен, что душа у отца полна любви к ним всем, даже к матери. И не мог понять, как отец таит в душе столького! Как может держать себя так, словно человеческие слабости совсем не для него. Как? Поверить в то, что их нет – нельзя. Ведь бывает же он ласков с Айсулун. Бывает трогательным. Опять же, с Айсулун. Пусть.  

Пусть остальные дети всегда всего лишь мечтают, что отец улыбнется и, потреплет волосы, прижмёт к груди. Ведь всё это он проявлял, когда видел Айсулун. Только бы видеть его таким вот заботливым.  

Только…  

Но Чагатай даже и не думал о снисходительности.  

Всем своим взглядом он говорил сыну, что всё напрасно.  

Он не изменит своего отношения к Есулун.  

Не изменит своё отношение к другим женам.  

Не будет ласков с детьми.  

Он такой.  

Он Чагатай.  

Его миссия – быть блюстителем закона.  

Есу-Мункэ также не хотел уже продолжения беседы. Он для себя сделал вывод, что надо преследовать Джелал-ад-дина.  

Преследовать до победного конца.  

А потом другая задача будет перед ним.  

Он выполнит и её.  

Он выполнит всё, что скажет отец.  

Что скажут абга.  

Единственное, что он не сумел выполнить – это долг перед матерью.  

Ещё с юношеских лет он дал слово, что сделает всё, чтоб отец был лицом к семье, к жене. «Это мой долг», – сказал он ей тогда. Теперь жалел о сказанном. Жалел, что у него не хватило сил воздействовать на чувства отца. Они оказались за семью замками…

| 203 | 5 / 5 (голосов: 2) | 00:33 23.09.2019

Комментарии

Анонимный комментарий16:54 05.10.2019
Великоплено, живо, впечатлительно.
Ярко переданы события, образы героев...
Желаю автору романа скорейшей публикации.
Анонимный комментарий20:19 04.10.2019
Дорогой Автор! Удачи вам!
Начало романа заинтриговало.
Прочитала на одном дыхании.
Жду продолжения. Очень жду.
Как всегда ваши произведения глубоки, содержательны, познавательны, волнительны. Есть строки, страницы, которые хочется перечитать снова и снова.
Успехов вам!
Ваш постоянный читатель.
Анонимный комментарий12:41 30.09.2019
Не отрываясь все прочитала. Меня всегда интересовал тюркский мир. Было очень интересно. Хочется побыстрее все прочитать. С нетерпением ждем продолжения романа. Удачи вам.
Анонимный комментарий21:18 29.09.2019
Интересная тема, буду ждать продолжения. Успехов автору и всем, кто причастен к созданию этого романа.
Анонимный комментарий20:36 29.09.2019
Klass .Ocen interesnaya budet kniga.Uspexov v izdanii, pobolwe chitateley, osenivayuwix takogo talantligogo pisatelya , ucitelya s bolwoy bukvi , znayuwego svoyu istoriyu ne , da i ne tolko.Ya odna iz koleg ocen gorjus wto rabotala dolgoe vremya bok o bok s takim celovecnim celovekom drugom , tvorsom.Pust vsegda vse dveri emu budut otkriti Uspexov ......
Анонимный комментарий22:32 26.09.2019
Жаль! Жаль,что всего лишь отрывок. Очень хочется продолжения,так как прочитанная часть произведения только интригует реципиента. Много интересных бытовых мелочей того времени и жизненного устоя той культуры открылись для меня . Гафар Мохсунович, спасибо Вам за предоставленную возможность окунуться в историю посредством художественного произведения. Удачи и процветания Вам !
Анонимный комментарий14:27 26.09.2019
Здравствуйте Гафар Максудович ! Это Фидан.Ш. Мы по вам ояень соскучались , надеемся на то, что в скором времяни сможем с вами увидеться ! Удачи и успехов вам в жизни! С любовью 8Л КЛАСС ! ❤
Анонимный комментарий16:27 25.09.2019
Здраствуйте Гафар Максудович!Это я Эльмар наверное вы меня узнали мы по вам очень скучаем сильно и хочем вас увидеть Таира ханум Тоже о вас рассказывает о вас иногда она очень хорошая учительница и гордится нами надеюсь мы сможем когданибудь встретиться!Наш девис для пользы общей!!С уважением 8L!!! Удачи вам
Yarik_pankov01:48 23.09.2019
Нет слов как интересно Хороший должен получиться роман Вы автор с реальным божьим даром и чувствуется, хорошо знаете предмет Успехов!!! И склоняю голову в поклоне

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2019