Дядя Вася, слепой баянист

Рассказ / Проза
Аннотация отсутствует

 

Дядя Вася, слепой баянист.  

 

 

Федор никак не мог привыкнуть к изменениям на железной дороге. Сколько раз раньше ездил и сколько раз убеждался, что все эти заявления и уверения в прессе железнодорожного начальства по, так сказать, вопросам улучшения обслуживания пассажиров, наведению порядка на вокзалах – все это суть ересь несусветная! Ничего не менялось, по его убеждению! И вместо того, чтобы спокойно сейчас сидеть в кресле, ожидая объявления о подходе своего поезда, он по нескольку раз спускался со второго этажа и направлялся к большому табло расписания. Не верил, что поезда теперь приходят точно в срок. И что об этом тебе объявят ласковым голосом. Не верилось ему, к своему стыду.  

Как и раньше, несколько лет назад, вытягивая шею, он спешил в кассовый зал и читал, сверял по своим часам, а зачастую и спрашивал у кассирши, скоро ли прибудет такой-то или такой-то, и обязательно ли будет объявлено, и т. п. И успокоенный удалялся назад. Доверяй им! Вот забудут предупредить по динамику и – радуйся, будешь сидеть, как дундук. А сидеть не хотелось. Хотелось скорее к дому, полтора года не был там, лечился в разных больницах, поддерживался в разных санаториях, жил у дочери, где был климат, как говорится, иной. А вот дома не был! Был, правда, урывками, неделька-другая. А вот так вот, по настоящему, рядом с женой не был, рядом с хозяйством не был, рядом. … Да что там!  

Домо-ой! И пусть инвалид!.. И пусть теперь будет треножить сердце! Пусть! Но – домо-ой!  

Потому и не сиделось в зале, ерзал-ерзал на месте, решал: идти вниз или не идти. И, наконец, находил причину. Любую. Вот что-то слишком жарковато становилось. Он еще упрашивал дочь, чтобы та не заставляла его надевать теплую кофту под пиджак, так куда там!  

– Ничего-ничего, на вокзалах сквозняки, и сиденья холодные, а ты уже ста-аренький, слабый здоро-овьем!  

И пела-пела, не умолкая.  

И не подчиниться было как-то не благодарно, не по-людски, не по-отцовски.  

Или становилось слишком холодно, и он спускался вниз, где больше народу, выбирал свободную зону и вышагивал по ней, нагоняя в себя тепло.  

Или до приступа хотелось курить, чего он так и не смог бросить, несмотря на коллективные убеждения врачей.  

Причины всегда легко находились, тем более что вокзальная скука представляла их в любом ассортименте. Вот и сейчас, решил выйти на перрон, поболтать, может, с кем.  

Он облегченно вздохнул от принятого решения и тяжело поднялся. Вот и ноги затекли от неподвижности! Проходя по широкой межэтажной площадке, он автоматически поправил свои редеющие и поседевшие немного волосы перед огромным зеркалом, и так же автоматически отметил, как сильно изменился за последнее время. Нет, он еще не ссутулился, так же статен еще, но вот лицом… обряк! Так давно выражался его дед. Некрасиво обряк! Ладно, морщины, или, там, цвет! А то все как-то разбухло, словно обиделось на годы. Щеки слезли вниз, шея стала похожа на гусиную, ощипанную гусиную. Да-а…  

Он нехотя задержался, всмотрелся, горько улыбнулся и, угнув голову, тихо пошел вниз. И зачем только повесили это зеркало? Раньше не было, а теперь – нате!  

Федор поймал себя на бурчании и улыбнулся. Все виноваты: и дорожники, и дочь, и зеркало…  

Внизу было не так душно, можно было походить и тут, но раз уж решил выйти на перрон, то деваться некуда.  

Вышел, огляделся. Закурил. Пусто. Прерывистый ветерок, оттого намного свежее. Никого вокруг. Солнце уже скатывалось с голого неба и, как будто, тоскливо прощалось, красноватымм блином рождая красивое зарево, и убеждая, что завтра оно будет другим, может, еще более жарким и неугодливым. А накаленные им длинные гусеницы пыльных товарных вагонов отсвечивали тусклой серой краской и будто укоряли – дай отдохнуть, не надо нам другого, не выбивай из нас эти противные мазутно-угольные запахи!  

Через минуту неслышно подошел невысокий мужчина средних лет, с тем отличительным лукавым взглядом, каким, обычно, обладает добродушно-веселый, хитроватый человек, который, вроде бы, всем доволен, и все трудности жизни воспринимает как милое забавное дело, но сам себе на уме. Тоже сельчанин, видно. Из, так называемых, простых.  

– Куда едем? – спросил он Федора хриплым басом и тоже закурил. – Меня Степаном зовут.  

– До-омой, куда ж еще, – отрезал Федор. Он осторожно посмотрел на словоохотливого Степана в профиль: курносый, губастый, узколобый и с копной рыжих неухоженных волос. Одет в видавшие виды замызганные брюки, такой же старенький мятый пиджак поверх когда-то белой рубашки. Нет уж, лучше быть с обрякшей мордой!  

Степан в свою очередь оценивающе посмотрел на Федора.  

– Э-х, как все меняется здесь. Всего пять лет не был, а ты посмотри, сколько составов на путях, как вокзал «отрепетировали»! И посадочные площадки подняли, чтоб людям не корячиться, и клумбы по периметру разбили, и даже стоячок с водой организовали. И будто бы запахи какие-то другие пошли. Дела-а-а…  

– Да-а, – вынужденно протянул Федор.  

– А ты это, как тебя? – улыбнулся Степан и придвинулся ближе.  

– Федор…  

– Федор! Да! Часто здесь бываешь? Не замечаешь ничего, наверное?  

– Да не-ет. После болезни домой еду, справки какие-никакие наладить. А что?  

– Да ничего, просто. Долго болел?  

– Долго. Почти полтора года в санаториях, да у дочери отлеживался. Вот приехал и как будто в другой мир попал. Все меняют, все меняется…  

– Да-а, – протянул Степан. – Это та-ак. Другой мир. Вот и я, поехал как-то на Сахалин, за длинным рублем, знаешь, да и отрезало меня на пять лет. Подзаработал, ети его. … Еле выбрался! Я-то сам с Жеребятьевки, тут совсем рядом, слыхал, небось, деревушку такую.  

– Нет, не слыхал.  

– О-о-о! То-то я вижу, городской ты. Это хорошо. Городские много знают. Но, так уж получается, что от этого инвалидами и становятся. Жалко мне вас таких!  

– Да?  

У Федора все застыло внутри. Нервы! Он за эти годы истрепал их порядочно, и потратился на них порядочно.  

– Да. Не ругайся, уж, – вяло ответил Степан. – Но вы мне, навроде как, понятны. А вот других, которые с рождения, я, можно сказать, не жалую. Я их боюсь, честное слово! Ты к ним и так, и так, а они сидят, как колдуны и молчат. Страсть!  

– А причем тут инвалиды вообще? – начал заводиться Федор. О такой нелюбви он слышал не впервые и всякий раз с неприятствием.  

– Да так, – проронил Степан и сплюнул. – Не бери в голову…  

Они помолчали малость. Федору, в принципе, начхать было на то, кого любит этот прицепившийся Степан, кого не любит. Но его слова задели, потому что этот тип точно и легко угадал в нем инвалида. Он как раз и задержался по причине оформления инвалидности – дочь знала «короткую дорогу» в областной ВТЭК, которая всегда оборачивается длинной. Надо было отлежать после очередного приступа и в ее больнице, а это – время. Приступы, приступы, приступы, – неужели нельзя, наконец, вылечить человека, не мучать его?!  

Надо же! Сразу и не поймешь, откуда взялся такой, продолжал накручивать себя Федор. Что из Сахалина, так это свистит! Из тюрьмы? Так нет, слишком разговорчивый. Жена выгнала, а теперь позвала? Так к жене ехать, хотя бы причесаться надо. Откуда же? Да ну его к бесу! Одно хорошо, не пьян, видно…  

– Внимание! – пропело из динамика. – Поезд 112-й, следует Адлер, прибывает на второй путь. Стоянка – четыре минуты. Нумерация вагонов – с хвоста поезда. Повторяю...  

– Охо-хо, – захохотал Степан. – Не голос, просто мед!  

Федор посмотрел на часы.  

– Не твой, Федя? Смотри, а то опоздаешь!  

– Не опоздаю! – резко огрызнулся Федор. – Ладно, пойду я, внучка ждет.  

Про внучку он, конечно, соврал. Но как быть? Стоять и точить лясы с этим «не поймешь кто»? Вот уж что не меняется! Днюют и ночуют на вокзалах и по-своему смердят, прости господи, эти... И не найдут на них управы…  

Он поднялся на второй этаж и обернулся. Хотелось убедиться, не тащится ли за ним жеребятьевец? Нет, слава богу! И уже хотел идти дальше, да что-то остановило.  

Не может быть!  

Он снова обернулся, всмотрелся. Да, это был он! Конечно же, он! Но откуда? Как сюда попал?  

Федор, отвернувшись, потоптался на месте, снова обернулся, снова всмотрелся, покрутил отяжелевшей головой и прокашлялся. Господи, это действительно он! Со своим баяном! И совсем не изменился! Потрясающе! Что же делать? Подойти? Узнает ли? Да как узнает? Лет тридцать уж прошло! Но что-то надо делать!  

Внизу, у самого входа, сидел человек с баяном, похоже, что слепой. Это сразу угадывалось по нервному поглаживанию руками инструмента, по осторожному реагированию на разговоры пассажиров. Он как-будто затаенно вслушивался. С виду ему было лет 70. У его ног стоял потертый футляр для баяна. Ну как не узнать? Это же точно он! Как всегда, аккуратно одет во все черное, как всегда строг и чуток лицом, вытянутым, скуластым. Волосы его совсем не поседели, остались такими же черными и густыми. И вот это все разом ударило по Федоровой памяти, и заставило враз признать старого знакомого, односельчанина, дядю Васю, слепого музыканта.  

Не может быть! Но что же делать?  

И он решил пока не спешить, подняться наверх и все спокойно обдумать, а уж потом, каким-то образом, подойти, заговорить, должен же узнать по голосу, музыкант, ведь!  

Федор сел в холодное железное решетчатое кресло, откинулся на такой же холодный подголовник, и этот общий холод приятно освежил и голову, и все тело. Он закрыл глаза, с мучительным удовольствием погружаясь в прошлое. Ему совсем не мешали обычный вокзальный гомон, проходящие туда-сюда пассажиры, бегающие дети. Наоборот, он даже был рад тому, что не находится в сбивающей с толку гулкой тишине, когда невольно приходится встряхиваться от каждого нового, пусть и пустяшного, звука.  

Дя-дя Ва-ся!  

В их совхозе он был чуть ли не легендой. Федор вспоминал его всего: немного угнутого вперед, но все равно высокого; молчаливого, стесняющегося своей ущербности, улыбающегося при каждом слове… Он вспоминал его осторожную походку высоким широким шагом и то, как внимательно он всматривался в тропинку, ведущую в местную восьмилетнюю школу. Что-то, наверное, все же различал, не без этого. Но никому про то не говорил и никому на свою слепоту не жаловался. И на жизнь никогда не жаловался.  

Дядя Вася жил в доме, где размещалась школа, на заднем ее дворе. Отвели ему небольшой закоулок с маленьким окошечком в передней. Двухэтажный дом, с большим красивым камином ранее принадлежал графини Раевской. Очень, по тем меркам, обширный. Вот и расположили в нем школу, разместив классы по бывшим комнатам, и обучались в ней простые деревенские ребятишки, ушловатые, недоверчивые, сующие свой шмыгающий нос куда попало.  

В каждой сельской школе тогда обязательно была самодеятельность, и обязательно был хор. Причем, старших и младших классов. Попасть туда было несложно, но он был чуть ли не единственной искоркой, зажигающей пылкие взрослеющие эмоции.  

И вот штатным аккомпаниатором школьного хора и был дядя Вася, на слух быстро и точно подбиравший любую мелодию. Поначалу он недовольно бурчал, когда руководитель хора, офицер-фронтовик неправильно напевал разучиваемую песню:  

– Тут, Пантелеич, ты не прав, не может быть такого колена…  

А потом, когда Пантелеич капитулировал, с широкой довольной улыбкой тянул баритоном:  

– Я же говори-ил…  

Он играл и на всех концертах, и на всех вечерах отдыха. А школьники под его музыку с удовольствием пели и танцевали.  

Дядю Васю всегда брали с собой на выездные концерты в другие совхозы, был он бессменным участником и на районных смотрах.  

А по вечерам, когда в совхозном клубе демонстрировались фильмы, и все сельчане разряженным потоком стремились туда, чтобы не только посмотреть очередную ленту, но и показаться друг другу и потанцевать, дядя Вася наяривал во всю сердечную мощь перед каждым сеансом и после них. За гроши играл, но для него и это было заработком.  

Дядю Васю знали все. Уважали. И даже среди пьяных никто ни разу не обидел его. Разве что злым словом иногда «ставили на место». Но уважали, стараясь вникать. Однако всё как-то с унизительной жалостью. Серьезно его никто не воспринимал: ни руководство, снисходительно похлопывающее по плечу, ни детвора, часто и больно дразнившая. Он переживал, держался замкнуто, но никто не замечал и не хотел замечать этих переживаний. И дядя Вася частенько, наверное, чувствовал себя чуть ли не убогим. И, видимо, злился на судьбу. И, как и все, которым тяжелая доля выпадает посмертно, теплил надежду, что когда-нибудь придет и его час! Жестокий закон человеческой психики!  

Был он женат, была у него и дочь. Но и здесь, по слухам, не все ладилось, и вместе их видели лишь тогда, когда жена сопровождала его в клуб по размокшей или занесенной снегом дороге. Получалось, что вдвойне пригнутым он жил, а, значит, вынужден был сносить любые обиды от. … Ну, если высоким слогом – от зрячих, но слепых людей.  

Тот, кто внутренне силен, кто терпит и не шумит, всегда угоден в любом коллективе. Вот почему, наверное, он так надолго прижился в совхозе. Сросся со школой и не хотел, видимо, ничего и нигде больше искать. Уезжали выпускники восьмилетки в другие города продолжать учебу, уезжали семьи, но приезжали на каникулы, приезжали в гости, шло время, а он все играл и играл в школе и в клубе, и от его игры все твое родное воспринималось еще острее и приятнее.  

… Федор глубоко вздохнул. Да-а!  

В это время снизу послышалась музыка. Играли явно на баяне. И явно дядя Вася! А кто ж еще? Разве можно забыть? Да и не было там кроме него баянистов. А, может, кто другой подошел?  

Федор быстро встал и спустился на межэтажную площадку. Да нет же! Играл именно дядя Вася. Все сидевшие поодаль с ним поутихли, бросили свои дела и благодарно, с каким-то сочувствием смотрели на него. Кто-то из них, наверное, попросил поиграть. Почему-то рядом сидел рыжий Степан, разбитной жеребятьевец! Уж, не по его ли просьбе?  

Федор поморщился. Но знакомая мелодия, знакомая манера покачивания и запрокидывания головы в такт музыке, знакомый черный, блестящий старенький баян, легко унесли его в далекое детство, и он не замечал уже никого вокруг, лишь смотрел на этого удивительного человека и умилялся от наслаждения. Он прикрыл глаза, готовые наполниться влагой, и с мурашками на спине слушал этот уже забытый им вальс Хачатуряна, всегда приводивший его в восторг…  

Музыка смолкла. Дядя Вася прокашлялся, склонил голову и начал нервно, знакомо для Федора, поглаживать баян. Пассажиры жидко зааплодировали. Перегнувшись через перила, зааплодировал и Федор. Но весь торжественный и праздничный налет от музыки портил грубый голос Степана:  

– Вот это здорово! – громко хрипел он, вскидывая и опуская руки. – Вот это по-нашему! Молодец! Хоть и не песня, но молодец.  

Дядя Вася знакомо улыбался, и это опять волнительно ударило по памяти Федора.  

– Это не песня, – знакомо недовольно пробурчал он. У Федора запершило в горле!  

– Да какая разница! – гремел Степан. – А ты сыграй-ка теперь песню, да нашенскую, не какую-нибудь там! А?  

– Правда, – попросили соседи. – Сыграйте еще!  

Дядя Вася, улыбаясь, охотно развернул баян и вновь музыка понесла Федора в детство, и вновь он испытал парализующее наслаждение! Игралось Бетховенское «Послание к Элизе…». Это был один из шедевров дяди Васи, часто исполняемый им на районных смотрах. Федор как будто по ступенькам спускался памятью в то далекое, милое, к той далекой, милой… И тут же отметил с неожиданным удовлетворением, что дяде Васе не понравилась похвала Степана. А это значило, что его он тоже не принял, сразу не принял, с самого начала!  

Музыка снова смолкла. Снова аплодисменты, уже погромче. И снова хриплый бас Степана:  

– Да-а, это класс! Молодец! Но опять не наша песня! Ты что, нашенских не знаешь?  

– Это не песня, – снова недовольно пробурчал дядя Вася. И уже погромче.  

– Да отстань ты от него, – послышалось со всех сторон. – Играет человек и пусть играет! Хорошо, ведь! Чего тебе надо?  

– Да я к тому, что хочется своего чего-то! Может, ты не умеешь, брат? Так дай я сыграю, а?  

– Не дам! – повысил голос дядя Вася. Он недовольно нахмурил брови и как-то весь подобрался.  

– Да дай, не бойся, я ж умею!  

– Да отстань ты от него, – сердито прицыкнули пассажиры. – А ты, дружок, знай, играй себе, ладно все у тебя получается!  

– Нет, правда, дай! – продолжал упрашивать Степан.  

Чтобы отвязаться, дядя Вася немного отодвинулся, пробежался пальцами по кнопочкам и снова полилась музыка, и снова нежно гладила она чувственную память Федора. В зале были высокие потолки, что создавало хорошую акустику, поэтому музыка удивляло своей сочной свежестью. Федор, как и другие, застыл и слушал, слушал, выдыхая на паузах, а дядя Вася играл и играл, раскачиваясь и кивая головой. Волосы его красиво ложились налево, направо, закрывали и открывали глаза, и было впечатление, что над баяном вовсе не голова слепого музыканта, а фантастическое, нечто зримое, вихреобразное, источающее особую творческую энергию, неподдающуюся определению.  

Наконец дядя Вася устал. Он перестал играть и начал готовить баян к укладке в футляр. Федор уж было хотел подойти к нему, представиться, и если он вспомнит, то поговорить с ним, узнать, где он и как живет и т. д. Однако случилось непредвиденное. Степан, опасаясь, что дядя Вася уберет баян, начал настойчиво упрашивать дать поиграть, начал удерживать его руки. Дядя Вася неловко отмахивался. Терпеливо, но с нарастающим злом жалобно упрашивал Степан:  

– Ну, дай, дорогой! Ну что тебе, жалко? Я недолго, ну дай!  

Федор поспешил было, чтобы помочь, но тут прогремел баритон дяди Васи, и это заставило застыть на месте.  

– Да от… ты, гад! Привязался! Иди к … матери и играй там! Я тебе не кукла заводная! Захотел поиграться?  

Грубая матерщина повергла всех в шок. Это так не вязалось с его обликом, с его игрой, еще совсем недавно внушавшим расположение к себе, что пассажиры чуть ли не единым голосом изумленно вскрикнули.  

Федор отметил про себя реакцию людей, но как-то мимоходом, незначимо для себя. Он увидел, как зло исказилось лицо дяди Васи, как вся его фигура незнакомо и воинственно напряглась, и испугался этой перемене, и несомненной теперь уже перемене своего отношения к нему. Перед Федором вдруг предстал другой человек! Да! Но тут же внутренний голос попытался смягчить категоричность и со смиренной надеждой несколько перестроить фразу – это был не другой человек, это п р о и з н е с другой человек. Именно так! Не мог, не мог дядя Вася стать таким! Дядя Вася был светлым лучиком прошлого, который грел и тем самым помогал сохранить внутри нечто чистое, нечто то, что безжалостно уничтожается сейчас непонятным и чужим настоящим.  

– Слушай, дорогой, ну зачем ты так? – удивился Степан. – Я ж к тебе всей душой!  

А дальше произошло такое, что у Федора подкосились ноги.  

– Мне до п. … твоя душа. Уходи, б… – крикнул Дядя Вася и добавил фальцетом. – Отстань, говнюк!  

– О-о-о, – смущенно улыбаясь, протянул ошарашенный Степан. – Да ты, я вижу…  

Он не договорил. Дядя Вася лихорадочно нащупал его плечо правой рукой, левую освободил от лямки баяна, откинул далеко назад и сильнейшим ударом заставил замолчать. Из разбитого носа Степана частыми каплями заспешила кровь…  

Все ахнули, но не успели перевести дух, как второй, не менее сильный удар вновь обрушился на бедного Степана. Тот старался угнуться, но правая рука не отпускала плечо и удары стали сыпаться бесперебойно. Дядя Вася не метился, просто исступленно бил, выкрикивая дьявольское:  

– Вот тебе, б…, лови, сука, тварь! Нравится? Нравится? Нравится? Ты мне кто? Хозяин? Я теперь сам себе хозяин? Понял, гад?! Понял? Понял?  

Кровь сочилась и на губах, и на лбу, и на ушах, и на ладонях укрывавшегося Степана.  

– Пид… вонючий! Я тебе дам поиграть! Сволочь! Нашел шарманщика!  

Федор от немоготы присел на ступеньку и с ужасом лицезрел эту картину. «Бог мой, бог мой! Что случилось? Зазадержался-ка я в больницах! Что же случилось с людьми? », – только и шептал он.  

– Я покажу тебе, б…, как приставать к беззащитным, – кричал дядя Вася с придыхом. Он приостановился и, задыхаясь то ли от усталости, то ли от злобы, прокричал: – Что, мало? Говори, гадина, мало?  

Степан оторвал от лица разбитые руки и вместо головы всем предстало вспухшее кровавое месиво. Кровь пробивалась даже из густых рыжих волос, властно окрашивая их в свой цвет. Через подбородок лилась на грязную белую рубашку, на помятый пиджачок и потертые брюки.  

Федору сразу стало жалко его. А еще более жалко дядю Васю, его образ, себя, утратившего за секунды целый мир. Он не отваживался подбежать и разнять их, успокоить своего земляка. Удерживала какая-то противная гипнотическая сила. Он лишь глядел с надеждой на других. Но и они выглядели парализованными.  

А дядя Вася снова принялся за свое. Теперь он уже приподнялся и начал избивать стонущего от боли Степана с обеих рук. Теперь уже кровь брызгала во все стороны, и на баян, и на людей, которые с ужасом шарахались, отбегая вглубь зала. На баяниста страшно было смотреть, кровавые руки его с методичностью машины наносили все новые и новые удары, перекошенное лицо было сплошь усеяно жуткими кровяными крапинками.  

Наконец, оглушенный жестоким напором, Степан безжизненно начал сползать с кресла. Рука его зацепила каким-то образом баян, и вместе с ним он рухнул на пол, густо окрашивая инструмент сгустками кровяной мокроты. Баян издал звонкий жалобный аккорд, и, услышав это, дядя Вася с яростью зверя вновь набросился на своего «обидчика».  

– Ах ты, падаль! – крикнул он. – Тебе баян? Баян, б…?  

Он судорожно нащупал баян, осторожно поставил на соседнее кресло, и наугад начал бить Степана теперь уже ногами. То глухие, то мокрые удары своей мощью заставляли всех собравшихся вокруг содрогаться от ужаса и каменеть лицом. Это было невыносимо видеть!  

– Боже, да что же такое за страсть творится? – опомнилась одна из пожилых женщин. – Люди! Полиция!  

– Какая полиция? – глухо зарычал дядя Вася, выпрямляясь во весь рост. Всего за несколько минут он превратился в свирепого зверя, в безжалостного убийцу, стоящего над поверженным врагом: бледный, со взмокшими волосами на красном лбу, ошметками бурой кожи на кистях дрожащих рук и мокрыми внизу брючинами. Он с хищным оскалом оглядывал невидимую толпу и жутко улыбался.  

На миг Федор крепко зажмурился. А Дядя Вася резко снял пиджак и со всей силы рванул поочередно рукава рубашки. Оголились волосатые руки, и он стал еще страшнее:  

– Ну, кто следующий? – угрожающе спросил он, пошатываясь. – Я что – не прав? Вы его жалеете? Его?  

Он с силой пнул еще раз Степана.  

– Тогда вы все свиньи, все, как и он! Все мешали мне жить! Все! Я долго терпел! Хватит! Его вам жалко! А кто меня жалел всю жизнь? Кто ко мне в дом заглядывал? Кто успокаивал? У-у, затхлое племя…  

Вокруг загудели, завозмущались и начали истошно кричать. Полиция неохотно выскочила на крики, разорвала образовавшийся полукруг и оттащила дядю Васю. Они с трудом скрутили его и повели, а он, изо всех сил сопротивляясь, орал жутким голосом:  

– Что-о? Я что – не прав? А теперь я имею свою копейку, не податочную! И никто теперь не заставит, если не захочу! Я сам себе хозяин! Гады вы все ползучие! Куда тащите? Где мой баян? Отдайте баян, пид…! Не имеете права, суки! Сейчас другое время, отошло ваше!  

В ушах у Федора зашумело с неприятным звоном. Он вцепился в перила и попытался подняться, но голова закружилась, и он снова сел. Рассеянным туманным взглядом он смотрел на расходящихся. Пожилые выражали запоздалое негодование, слышалось их тихое обсуждение и осуждение:  

– Ты глянь, какой злой! Набросился на бедного человека! А еще слепой!.. Еще играет, изверг!  

Но были и такие, которые улыбались и потирали руки. Глаза их возбужденно сверкали.  

– Ну-у, слепой! Крутяк! Этот рыжий постоянно его тут донимал. Получил, наконец! Клево!  

Федор не мог смотреть вслед уводимого дяди Васи. Вернее, боялся смотреть. Он слышал только его хриплые рыки, громкие угрозы и не угадывал того, родного ему, бархатного баритона. Его взгляд сочувствующе остановился на окровавленном Степане. Тот поднялся с помощью медсестры, откуда ни весть взявшейся, и они вместе тяжело направились, очевидно, в сторону медпункта. Он остановился взглядом и на техничках, недовольно убиравших расползшиеся липкие лужицы, и на сержанте, брезгливо приподнявшем за лямки окровавленный баян. И машинально отметил чужое, равнодушно-прагматичное и уже, наверное, привычное в их лицах.  

Он тихо прислонился к перилам и послушно отдался, уносящей всего его, силе. Он даже не имел возможности позвать на помощь и потихоньку терял сознание. Голоса пассажиров постепенно утопали в какой-то надвигающейся черной теплой туче. Все необычным образом смещалось, растворялось друг в друге, приятно лаская и усыпляя. Так, казалось, было хорошо!  

И Федор, улыбаясь, откинулся назад…  

……..  

Очнулся Федор в больнице. Приоткрыв глаза и тяжело вздохнув, он даже не стал спрашивать, где находится. Все привычно и неизменно, почти по-семейному: белый колер стен и потолка палаты, белые фартуки медсестер, белые простыни соседних коек, неизменная капельница, тихий говор скучающих больных, властно проникающий запах лекарств…  

Совсем неслышно подошел врач.  

– Что же вы, Федор Федорович, – с укоризной произнес он. – Я же к вам по-человечески, я же расписал вам досконально как вести себя, как беречь себя. Дочь под свою ответственность взяла, так умоляла. А вы? Понравилось по больницам скитаться? Но вы же интеллигентный человек, с докторской степенью. Эх, вы-и…  

– Простите, доктор, – чуть слышно ответил Федор. – Земляка встретил. Непредвиденно получилось. Извините.  

– Да уж, земеля ваш наворотил вчера делов!  

– Что с ним, не знаете? – стараясь погромче, спросил Федор.  

– Да ничего. Теперь это проблема для органов. Войдут в положение – отпустят, нет – посадят. Вам не о нем, о себе думать надо. Как, чувствуете сердце?  

– Да. Чувствую, что оно в груди.  

– То-то и оно, что в груди, – хмыкнул доктор. – Шутите все, это хорошо. Дайте-ка я послушаю!  

Через пять минут, что-то записав в блокнот, он ушел. Федор явственнее ощутил привычную боль за грудиной, но не эта боль волновала его. Он все вспомнил. Он не думал сейчас и о боли, которую причинил дочери. Очевидно, что ей сообщили, что она вот-вот придет. Все это, опять-таки, привычно. Но, вот, дядя Вася… Вот боль за кого! Как он мог проделать такое? И этот его неумелый бессвязный мат, отчего и страшный такой! Откуда все это?  

Он поражался. Он вспомнил, какие выкрикивал слова дядя Вася, что он теперь хозяин, что ваше время ушло… Какое время? Все уже давно в прошлом. Все уже давно освободились… Правда, от чего? И потом, время временем, но люди-то, увы, не меняются. Никакая религия их не меняет. Никакая сила не может вырвать у человека звериное. И бесполезно кого-то наказывать, против чего-то протестовать. Ничего не изменить, дядя Вася! Равно как и власть не в силах поменять судьбы ущербных людей. Да… А он, выходит, всю жизнь надеялся, терпел, подавлял в себе зверя?  

Как и чем он теперь живет? Ведь, ехал куда-то. Один! Раньше не ездил, раньше всюду его сопровождала жена с растущей дочкой. Даже до клуба и после клуба. Правда, вынужденно сопровождала. Но, все-таки, сопровождала. А теперь один на вокзале, ухоженный, чистый. Устроился на работу? Но кричал же, что сам себе хозяин?  

Удивительно, думал Федор. Вот он сейчас сам себе не хозяин. А дядя Вася – хозяин! Говорит, что время ваше, то- есть, и его, Федора – ушло.  

И снова жалко стало Федору слепого баяниста. Время ушло! Да-а… Но, видимо, не знает он, что Время никогда не уходит, и никогда не приходит. Оно – вечно и неизменно в своей цикличности! И всегда оставляет человека один на один с ним. И это значит, что дяде Васе не перебороть свою судьбу. И не потому, что он слеп, а потому, что много чувствует, что страсти много в нем – вот почему! Увы, отпущенной творцом страсти. И не понимает он, что с ней тоже надо бороться. И гораздо сильнее, чем с недугом. Наверное, так. Но как жалко, все-таки, человека! Как жалко всех!  

Его раздумья, внезапно овладевшие им, прервал вновь неслышно появившейся доктор.  

– Значит так, Федор Федорович, – произнес он ледяным тоном. – Переходим на жесткий режим. Теперь никаких поблажек. После обеда сразу же на томографию, узи и прочие процедуры по графику. Посещения временно отменяются. Все ясно?  

– Ясно, доктор. Жить-то буду?  

– Опять шутите? Будете! Но все зависит только от вас.  

Доктор ушел, следом пришла медсестра. А Федор, улыбаясь, мысленно пришел к простому выводу: «Да, только от нас, дорогой! Увы, не от вас! ».  

 

Н. Зотов,  

г. Новохоперск  

 

 

 

 

 

 

| 43 | 5 / 5 (голосов: 1) | 18:45 17.08.2019

Комментарии

Книги автора

Любовь
Автор: Nicholas1
Рассказ / Проза
Аннотация отсутствует
18:44 17.08.2019 | 5 / 5 (голосов: 2)

F-8 - Enter
Автор: Nicholas1
Рассказ / Проза
Аннотация отсутствует
18:44 17.08.2019 | 5 / 5 (голосов: 2)

Зубок
Автор: Nicholas1
Рассказ / Проза
Аннотация отсутствует
18:44 17.08.2019 | оценок нет

Патриот
Автор: Nicholas1
Рассказ / Проза
Аннотация отсутствует
18:43 17.08.2019 | 5 / 5 (голосов: 1)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2020