Режим чтения

Четыре долгих года

Повесть / Военная проза, Мемуар, Проза
Книга Леонида Ивановича Алексеева «Четыре долгих года» вышла в свет в мае 2015 года, в канун 70-летия Великой Победы. Тираж ее составил 500 экземпляров. Читатели, причем как молодые, так и умудренные опытом, прочитав ее от начала до конца, порой на одном дыхании, давали очень хорошие отзывы о ней. Именно поэтому, нам, ее издателям, захотелось познакомить с этой уникальной книгой более широкий круг читателей, а эту возможность дает интернет. Надеемся также, что на нее обратят внимание и кинематографисты, ведь странички дневника в IV части книги порой напоминают кадры киноленты.
Теги: Леонид Алексеев война авиация

ЧАСТЬ I Год тревог и волнений. 22 июня 1941 - август 1942

КАНУН…  

Май в южных степях нашей Родины – самый нарядный и самый цветущий месяц. Наш учебный аэродром в Воропаево, раскинувшийся в глухой степи в 40 км от Сталинграда, после зимы покрылся ровным бархатным зеленым ковром. Но не пройдет и недели, как мы приступим к полетам с него на И-16 и УТИ-4, и от этого ковра останется лишь голая, твердая земля. А сейчас, куда ни взглянешь – море зелени и цветов.  

Под стать ликующей природе и ясному солнечному дню в это утро, 5 мая 1941 года, у нас, курсантов 2-го отряда 5-й истребительной эскадрильи военного авиаучилища № 7 имени Краснознаменного сталинградского пролетариата, особо приподнятое настроение. Мы начали сдавать решающий экзамен. Высоко в голубом небе между реками Волгой и Доном, между городами Сталинградом и Калачом поочередно, один за другим усердно, до пота крутим высший пилотаж на самолетах И-16. И никто в это время и подумать не мог, что через год вот тут, прямо под нами, на этой зеленоватой равнине развернутся жесточайшие бои, которые коренным образом изменят весь ход Второй мировой войны.  

На высоте 2, 5 км «ишачок» как никогда мне послушно повиновался, и я, согласно заданию все боевые развороты, виражи, петли, бочки, иммельманы и пикирование выполнил в положенное время и без видимых ошибок для приемной комиссии, которая наблюдала за нами с земли в бинокли. Мой зачетный полет комиссия аттестовала на «отлично», и кто-то из наших командиров предложил оставить меня при училище инструктором, что привело меня в уныние.  

Последующие дни для тех, кто сдал, были днями радости, а для тех, кто еще не сдавал зачетов, были все еще временем тревог и волнений. Они по-прежнему усиленно тренировались в полетных зонах, летая на УТИ-4, чтобы как можно лучше преодолеть это последнее препятствие, последний рубеж, за которым мы юридически считались бы военными летчиками ВВС нашей страны.  

Но экзамены шли медленно, не как бы нам хотелось. То вдруг на несколько дней погода испортится: подует при ясном небе свирепый пыльный ветер из-за Каспия, то комиссия отбудет дней на пять на другой аэродром, то бензина нет, то самолеты на ремонте. А лето уже в полном разгаре, вот-вот июнь начнется. Наш аэродром поседел, вместо зеленой травы злющие колючки выросли – на землю не сядешь, не отдохнешь, весь день на ногах. Все по-прежнему, обливаясь потом, попарно бегаем по рулежной полосе, встречая приземлившиеся самолеты.  

Со сдачей экзаменов медленно и неотвратимо начали распадаться и наши летные группы. Не стало «птичьей» группы, это: Галкин, Соловьев, Сорокин, Синицын, Спирин во главе со «зверем» Волковым. Все они были с Владимирщины. Вязниковцев В. Громова и Р. Тиликина, сдавших экзамены намного раньше, оставили при училище в авиагородке. Грибова Ивана и Одулина, не сумевших вылететь самостоятельно на И-16, отчислили из нашего училища и направили в артиллерийское. Со мной из вязниковских остался лишь Николай Прохоров из д. Чудиново. Тот, кто сдал экзамены, как бы отрывался от группы, у него появлялись другие заботы, свои, не связанные с теми, кто еще бегал по аэродрому. Группы дробились, и возникали товарищеские союзы из пар, троек, реже – четверок. Вот такой парой стали и мы с Николаем почти на целый тяжелый год.  

Еще в мае месяце мы небольшими группами два раза ездили в Сталинград. Первый раз там, в швейной мастерской, с нас сняли мерки на пошив темно-синего летного обмундирования. Второй раз, недели через две, ездили на первую примерку. Наши френчи были еще без рукавов и все в нитках. Не было на них и блестящих пуговиц, но при виде даже таких мы были на седьмом небе от радости. Вот скоро сошьют нам галифе, а сапожники – блестящие хромовые сапоги, и придет то время, недалекое и радостное, когда мы все это оденем на себя; подпояшемся широкими ремнями с блестящей пряжкой со звездой, перекинем через плечо поскрипывающую и пахнущую свежей кожей портупею с пустой кобурой, оденем на голову синие с голубыми окантовками пилотки или фуражки с «крабами». И тогда мы окончательно преобразимся в «орлов» нашего Военно-Воздушного флота.  

Только одно портило нам настроение – в петлицах вместо красивых кубиков будут торчать непривлекательные три треугольничка: нарком К. Тимошенко приказал нас выпускать старшими сержантами вместо лейтенантов. Недобрыми словами мы его теперь иногда вспоминаем: надо же не раньше и не позднее издать этот приказ, как будто нам за что-то в отместку. Ну и пусть! Наша молодость, наш оптимизм были выше всех этих «титулов». Нам скорее бы летать, скорее сесть в самолеты, окунуться в голубые просторы неба, а что у нас в петлицах – треугольнички, кубики или шпалы – нас пока мало волновало. У нас все еще впереди. Вот скоро мы снова поднимемся, но уже на новых самолетах в необъятные просторы неба, и снова поплывут под нами поля и луга, а мы будем зорко охранять мирный покой нашей Родины.  

К середине июня все наши полеты закончились. Приехавший за нами из Белорусского военного округа ВВС капитан-инспектор А. Рябов, с чуть рябоватым и смуглым лицом, по-спортивному подвижный и стройный, уже отобрал из нас группу из 87 человек, которая должна с ним ехать в район Молодечно, к какой-то железнодорожной станции Вилейка, где формируется новая военно-учебная часть. Там мы будем проходить переподготовку на новых типах самолетов, а именно: на ЯК-3 и МиГ-3. Мы с Николаем попали в эту группу отъезжающих.  

А сейчас, чтобы мы не теряли время попусту, все оно было занято физической, строевой и теоретической подготовкой. На строевом плацу с раннего утра слышится гулкий топот наших кирзовых сапог об окаменевшую от зноя землю. Зычные голоса команд далеко разносятся вокруг. Гимнастерки – мокрые от пота. Не легче заниматься и физподготовкой: десять потов сойдет, пока выполнишь очередное упражнение. На уроках теории тоже мука. В классах прохладно: дежурные не жалеют в перерывах воды для увлажнения пола. На улице нестерпимая жара, тут же неодолимо тянет ко сну, мы «клюем» носами в крышки столов и нервно вздрагиваем от каждого громкого слова преподавателя.  

Капитан Рябов и его помощники целыми днями в заботах. Составляются личные дела на каждого из нас... Что ни курсант, то папка с фотографией, биографией и характеристиками. Все эти папки в один чемодан не умещаются. Командование говорит, что наш отряд готов к отправке, но вся задержка в том, что не готово наше обмундирование – швейники задерживают.  

День 21 июня 1941 года нам был дан на подготовку для увольнения 22 числа в город Сталинград. Все, кто получили разрешение, чистили одежду, драили кирзачи до блеска, пришивали белоснежные воротнички к гимнастеркам, стриглись, брились. Местный пригородный поезд через станцию Воропоново проходил рано утром и надо было успеть на него сесть, потому и готовились с вечера.  

Вот и 22 июня. Раннее солнечное утро. Поезд медленно ползет по дороге и подолгу стоит на всех остановках. Мы с Николаем Прохоровым сидим на нижней жесткой полке и без интереса посматриваем в окно вагона: там медленно проплывает голая и ровная степь, обильно освещенная утренним солнцем. Вагоны поезда – старые с небольшими окнами, обшарпанные, повыгоревшие, с толстым слоем въевшейся в них пыли, как будто этим вагонам 100 лет. На ходу они жалобно скрипят, покачиваясь рывками из стороны в сторону, укачивая нас. Хочется спать, и мы, склонив головы друг к другу, чутко дремлем.  

Чем ближе к Сталинграду, тем больше заполняется вагон разноголосым шумом пассажиров, в основном это колхозники близлежащих селений. Недалеко от нас примостился на краешке полки щупленький мужичонка с большими вислыми усами, в видавшей виды казацкой фуражке. Он, опершись руками о большой мешок, стоящий у его ног, весело рассказывал, видимо, едущим тут своим односельчанам, как вчера две соседки рассорились из-за кур. Он так живо копировал их голоса и манеры, что, глядя на него, воочию представляешь этих зло ругающихся женщин. Вокруг все дружно смеются, смеемся и мы, хотя половину того, что говорит мужичок на здешнем казацком наречье, мы не понимаем.  

В заднем конце вагона какой-то казак, видимо, с сильного вчерашнего похмелья, пытается петь. Он подолгу тянет одну и ту же высокую ноту в слове «зе-ле-ный». Впереди вагона слышится дружный хохот: там наши парни «сватаются» к бойким колхозным девчатам, обещая им свое сердце – до ближайшего телефонного столба – и «златые горы…» Наших курсантов в этом вагоне едет много, у многих здесь, в городе, были родные и близкие, и любимые девушки, и им всем хотелось с ними увидеться и попрощаться. У нас с Николаем никаких знакомых не было, но кто откажется от увольнительной в этот красивый город? Еще раз полюбоваться на Волгу, да и как не посмотреть новый фильм в кинотеатре «Комсомолец».  

И все это надо успеть завершить до отхода обратного пригородного поезда, т. е. до 17 часов. Колхозникам надо было скорее добраться до рынка и там расторговать свои товары. Девчонкам к тому же побегать по магазинам, купить для себя и для семьи приглянувшиеся наряды. Походить по рынку, посмотреть людей, показать себя. У всех были заботы, планы и дела на целый день. И никто в эти утренние часы не предполагал, что все их планы и помыслы фашизм уже перечеркнул страшной кровавой чертой, что мирная жизнь кончилась, что на западе гибнут ни в чем не повинные граждане нашей Родины. Там огонь, дым, смерть и разрушения. Там рвутся бомбы, течет кровь, туда ворвалось страшное горе.  

А у нас в вагоне все еще продолжается мирная и безмятежная жизнь. Мужичок, склонив голову к стенке вагона, сладко спит. Казак с похмелья уже не поет, он весело что-то рассказывает и громче всех смеется. В вагоне шумно от разговоров и дымно от табака. Все ждут приезда в город.  

Сталинградский вокзал встретил нас обычной шумной толкотней. Все куда-то спешили, толкались, что-то кричали, тяжело согнувшись, тащили разные поклажи. У выходных ворот шумная тесная очередь, все стремятся поскорее проскочить это узкое место, ведущее на Привокзальную площадь. Мы тоже. Для нас это место небезопасно. Тут всегда можно наскочить на дежурный патруль. Придерется к плохо начищенным сапогам или еще к чему и считай, день пропал – часа два придется заниматься строевой подготовкой во дворе комендатуры или подметать этот самый двор. У нас с Николаем в этом горький опыт уже есть. Месяц тому назад его забрали туда на два часа за то, что он шел по улице, засунув руку в карман брюк.  

Сегодня вместе со всеми мы благополучно выкатились на простор Привокзальной площади. Затем по Вокзальной улице мимо музея обороны Царицына, мимо универмага, пересекли Центральную площадь и Парк Павших Бойцов Гражданской войны и по спускающейся к Волге улице пошли гулять по рынку. Тут можно было все купить, были бы только деньги. Но нам ни чего не надо было, и мы просто с любопытством смотрели на это разноликое сборище. Потом, чтобы скоротать время, пошли на набережную Волги.  

Время было раннее, что-то около 8 часов утра. Город только просыпался. До чего же в эти утренние часы Волга красива и широка! Там, вдали, за низким песчаным островом, в легкой туманной дымке чуть просматривался второй волжский берег. Если город только еще пробуждался, то Волга давно уже проснулась. Она деловито шумела моторами, перекликалась разными гудками, махала стрелами кранов. Шустро бегали по трапам грузчики, гомонили у касс речного вокзала пассажиры. А вот сам город, ласково прижавшись своей 60-километровой береговой линией к утренней Волге, просыпался вяло, неохотно: куда было ему спешить в этот воскресный летний день? Кто бы мог подумать, да еще в такое лучезарное безмятежное утро, что через год здесь, у этих причалов, у этих берегов будет бушевать огненный ураган.  

Прогуляв по набережной часов до 10, мы не спеша направились к центру города, к кинотеатру «Комсомолец». Там купили билет на 13 часов, на очередной киносеанс. До начала его оставалось около часа. У лоточницы купили по пять горячих, в масле ароматных, пухлых пирожков с мясом. Завернув их в клочок бумаги, мы ушли в парк, там сели на диванчик под тенистый куст, подальше от глаз назойливых патрулей и с аппетитом начали завтракать.  

Вдруг сквозь ветки кустов мы увидели, что все прохожие на тротуаре и гулявшая в парке публика заспешили и стали собираться у столба с черным круглым репродуктором, из которого вместо музыки разносился окрест чей-то тревожный голос. Мы с Николаем тоже поспешили туда, на ходу доедая пироги. Люди плотной толпой окружили столб, и все как один безотрывно смотрели на этот черный круг. А оттуда тяжелыми гирями падали страшные слова, от которых у людей опускались плечи, горбились спины. На словах мы поняли, что началась война, а вот сознание противилось этому.  

Войну с немецким фашизмом ждали, о ней много говорилось, но всем казалось, что это произойдет не скоро, когда-то, но только не сегодня. И первое сообщение о ней как бы ошеломило людей, но с каждой последующей минутой в их сердцах поднималась ярость отмщения наглым захватчикам. И после окончания речи Молотова все еще долго стояли у столба с замолчавшим репродуктором, ожидая священных слов о том, что зарвавшийся враг получит ответный удар… Но тщетно!.. Черный круг загадочно молчал…  

С уже ненужными билетами в кинотеатр, мы с Николаем, встревоженные, побежали на вокзал, чтобы скорее вернуться в лагерь. Многие наши ребята были уже здесь. Все были крайне взволнованы и озабочены тем, что мы, летчики, не успели до нападения фашистов прибыть в часть, а теперь пока соберемся да доедем, сколько дней пройдет, к этому времени война кончится… Враг будет разбит… Дождавшись первого попутного поезда, мы дружно атакуем вагоны и занимаем пустующие тамбуры. Транзитные пассажиры с тревогой спрашивают нас, нет ли каких новых сообщений. На их взволнованные вопросы мы конкретного ответить ничего не могли: кроме выступления Молотова, мы сами ничего не слышали.  

В Воропоново прибыли часа в три дня. Но вернулись еще не все. В обычные воскресные дни оставшиеся в лагере курсанты целый день, дорвавшись до футбола, с шумом, криком и смехом гоняли мяч от ворот до ворот. Другие, истомленные ожиданием, топтались у задних дверей кухни, выманивая для сердечного разговора молоденьких поварих. Любители песен украинцы, спрятавшись от солнца под навес веранды Ленинской комнаты, пели одну за другой задушевные песни.  

Хотя не так уж и много остается курсантов в лагере в воскресные дни, но их всегда можно было встретить повсюду. А сегодня на всей территории лагеря безлюдно, как будто все живое отсюда метлой вымело. Кругом царит мертвая тишина. Все оставшиеся сидели нахохлившись, группами, кто в бараке, кто в Ленинской комнате, кто в зале столовой у радиорепродукторов и с надеждой ждали новых сообщений о ходе боев на западе. Но было все по-старому: наши войска обороняются, идут упорные бои. Об ожидаемом контрнаступлении пока не передавали.  

К вечеру в лагерь начали возвращаться наши командиры. До поздней ночи в окнах штаба светился огонь – там решалась наша судьба. К вечеру мы уже располагали многими конкретными данными. Положение на западе было куда серьезнее, чем мы предполагали. Немцы, оказывается, бомбили десятки наших городов, некоторые из них находились на сотни километров от границы, и наша авиация не помешала этому. Где же она была? Проспали что ли! Легли спать поздно, с глубоким убеждением, что завтра все встанет на свои места, и мы услышим радостные вести.  

ДОРОГАМИ НАДЕЖД И РАЗОЧАРОВАНИЙ  

 

Огромный и сложный хозяйственный механизм страны начал перестраиваться на военный лад. Уже многие его маховики начали выполнять эту сложную работу, но некоторые шестеренки еще по инерции крутились по-прежнему, как в мирное время. Так получилось и с нами: там, где сейчас идет война, где нужны боевые летчики, туда отправляют нас для обучения на новых типах самолетов. Наш отряд не стал ждать того летного темно-синего обмундирования, которое было еще в швейной мастерской Сталинграда, и без торжественного вечера в ДКА, как были в курсантской одежде, так и отбыли в количестве 87 человек старшие сержанты и старшины утром 25 июня 1941 года из Воропонова в Сталинград.  

Сталинградский вокзал встретил нас уже густой массой военных пассажиров, спешащих уехать в свои части, находившиеся на западе. На улицах города появились дополнительные гражданские патрули с красными повязками на рукавах. Нас в город за ворота не выпустили, а приказали расположиться в конце платформы. Мы с Николаем Прохоровым сидели на штабеле свежих шпал и с их высоты наблюдали, как многие наши ребята трогательно прощались со своими знакомыми, которые каким-то образом узнали о нашем отъезде. Тут и поцелуи, и слезы, и объятия, и обещания. Лишь немногие из нас, в том числе и мы с Николаем, смеялись и зубоскалили, глядя на тех страдальцев. На виду у всех мы бравировали личной свободой, но где-то в душе скреблась тоскливая зависть. Мы тоже были не прочь кому-то на прощанье пожать теплую мягкую руку и сказать сердечное слово. Но, увы!  

Раздается первый звонок вокзального колокола. Все кому ехать быстро побежали к вагонам. Над перроном взметнулся взрыв шума, криков и прощаний. Со звуком третьего звонка поезд медленно поплыл мимо знакомого здания вокзала, мимо знакомых улиц, зеленых склонов, белых мазанок. Мы полтора года прожили с этим городом в нашем авиагородке Разгуляевке. Мы дважды здесь, по главной площади, парадным строем с винтовками наперевес, чеканя шаг, проходили мимо праздничной трибуны. Этот город для многих из нас стал как бы вторым родным городом на нашем жизненном пути. Поезд все быстрее набирал скорость и мчал нас в тревожное будущее.  

Утро 27 июня. Казанский вокзал нас встретил еще более многолюдным шумом. Он гудел, как потревоженный улей. Здесь, кроме множества военных в старой форме, появилось много военных, видимо, только что одетых в новое обмундирование. Оно на них топорщилось, многим оно было не по размеру, сразу отличишь, что эти офицеры вчера были гражданскими людьми. Задача нашей группы была как можно быстрее перебраться с Казанского на Белорусский вокзал при помощи метро. За эти дни мы видели и Сталинградский, и Казанский вокзалы, но то, что увидели на Белорусском, нельзя и сравнивать – это было что-то невероятное, неописуемое.  

Вся огромная привокзальная площадь – от вокзала до Ленинградского проспекта в одну сторону и по Грузинской улице в другую сторону, была сплошь забита разным людом. Более того, людская масса выплеснулась далеко за пределы этой площади, проникла под мостом Ленинградского шоссе на ближайшие улицы и в переулки этой стороны. Все перроны, платформы, площадки были заняты пассажирами. Вся эта многоликая масса гудела, куда-то двигалась, кружилась в огромном водовороте, бежала или плотными рядами стояла у края перронов. Особенно много было военных, которых война застала в отпусках, в служебных командировках, в домах отдыха. Многие были с семьями, и все они правдами и неправдами как можно скорее пытались выехать на запад.  

Наш отряд собрался около стены вокзала напротив 5-6 платформ. Капитан Рябов уже давно ушел в военную комендатуру, и мы с нетерпением ждали его возвращения, надеясь сейчас же отправиться по назначению. А поезда отходили от платформы, увозя тысячи и тысячи разных пассажиров – всех, кто спешил на запад. Прибывшие поезда один за другим привозили пассажиров с запада, они сплошными массами выкатывались с платформ, таща на себе узлы, мешки, рюкзаки, чемоданы, тюки. Это были в основном женщины, старики и подростки. У многих женщин на руках дети. Вот уже пять дней, как бушует война. Сводки Совинформбюро, постоянно передаваемые по радио, никого не радуют. Наши войска отступают, но у всех теплится надежда, что не сегодня так завтра будут объявлены радостные вести.  

Часам к 4 дня наконец-то вернулся наш капитан и сообщил, что нас отправят на запад не раньше завтрашнего дня. Обидно, а мы надеялись на скорую отправку. Ночевать придется тут же, прямо на асфальте. Уж кто-то успел проверить, что все залы ожидания переполнены до отказа. Люди там лежат на голом полу сплошь, так что негде яблоку упасть. Мы все свои чемоданы сложили штабелем около стены здания, назначили дежурных около них и очередность смен. Остальные, свободные от дежурства, могли идти до завтра, кто куда хотел. Мы вчетвером: Прохоров, Савинов, Волков и я решили посмотреть Москву и поискать столовую, ведь мы сегодня еще ничего не ели. В столовую на вокзале не протолкнуться – очереди на несколько часов.  

Вышли на привокзальную площадь. Как будто весь мир и все народы собрались на этом клочке земли. Построение колонн, переклички, где-то играет духовой оркестр, где-то заливается гармошка, там слышатся резкие команды, в тесном кругу матрос отбивает яблочко, тут смех, а там плач. В центре площади выстраивается какая-то воинская часть, а там, ближе к улице Горького, нестройной колонной двигается к вокзалу толпа гражданских с винтовками на плечах. И везде – и тут и там кучей свалены чемоданы, узлы, мешки и другие вещи, около которых взволнованно мечутся женщины, и спокойно и деловито играют дети. За углом, по Грузинской, сплошь стоят пушки, машины, полевые кухни и несколько танков. И все кругом шумит, гудит, как будто здесь не площадь, а разгулявшееся во время шторма море.  

Путаясь в этой толчее, мы наконец-то выбрались к началу улицы Горького. Постояв, поразмыслив что к чему, решили идти пешком до Красной Площади к самому Кремлю. Хотелось посмотреть Москву. Я лично в Москве второй раз и то проездом. Вот она какая, бывшая Тверская! Мы шли по широкому тротуару, по правой стороне улицы. Шли довольно быстро, обгоняя прохожих. Нас все интересовало: старинные дома, витрины магазинов и шумное быстрое движение машин по улице. Вскоре дошли до пересечения улиц Горького и Садового кольца, тут такое движение машин туда и сюда, что нам, провинциалам, и не снилось, да еще такой шум, что голова кругом пошла. Невдалеке обнаружили столовую, которая спряталась в небольшом дворике. Столовая неказистая, но накормили нас там неплохо. И снова в путь, по направлению к центру.  

Памятник Пушкину был на вид не величественным, как мы его представляли, а более земным, родным. Мы молча постояли, задумавшись, перед поэтом. На выступе пьедестала кем-то были положены несколько веточек живых цветов. Да! Жизнь для всех нас круто извернулась, появились новые не мирные дела, и все же в этой круговерти кто-то не забыл любимого поэта. Как-то немножко стало грустно оттого, что на второй план уходит наша мирная жизнь, а с ней и наш поэт. Как еще мало его читали мы, мало знали о нем, все не хватало времени, все отодвигали на будущее. А теперь вот еще появилось одно неотложное дело – в о й н а!..  

Пошагали дальше. Вот вдали показались башни Кремля: ноги сами понесли нас еще быстрее. Миновав Исторический музей, мы оказались на Красной Площади, почти напротив мавзолея В. И. Ленина. Мы так увлеклись увиденным, что не заметили, что Площадь безлюдна – одни мы тут стоим, рот раскрывши. К нам подошли тотчас двое гражданских и попросили поживее убраться на тротуар. Мы, не мешкая, ушли к ГУМу. Еще постояв некоторое время, мы пошли вниз к Москве-реке, к мосту и так, незаметно, обогнули весь Кремль. Мне показалось, что длина всех его стен около 2 км и не больше, как думал раньше. Напротив музея нашли столовую в двухэтажном доме, там нам подали что-то из первого с хлебом, второго не было. Ну, и это неплохо. Выйдя из столовой, мы устремились в обратный путь по этой же улице, только по другой стороне. Шагая назад, мы очень боялись: а вдруг наш поезд ушел, и сердце тревожно билось в груди.  

Пришли к вокзалу, когда стемнело, шуму и гаму там не уменьшилось, он лишь терялся где-то в ночной мгле, и от этого все казалось загадочнее и таинственнее. Около наших чемоданов, прямо на асфальте разостлав шинели, спали многие наши товарищи, а рядом у их ног двигалась и шумела людская толпа. И нам бы неплохо поспать где-то, прилечь, дав отдохнуть уставшим ногам: прошлую ночь в поезде мы спали мало и плохо, видимо, сказалось нервное напряжение. С трудом и осторожно, через тела спящих товарищей мы добрались до своих шинелей и, забрав их, пошли наугад искать пристанище. Сквер на привокзальной площади был забит людьми полностью. Спали на диванах (счастливчики), под диванами, на газонах, на дорожках, в кустах. В более густые кусты и соваться не стоило – их превратили в туалеты. Мы было спустились на зеленый, хоть и пыльный, откос, спускавшийся от Ленинградского шоссе к железной дороге, но и там всюду были люди, спавшие прямо на земле.  

Но сон, видимо, не всех свалил: где-то все еще играла гармошка, охрипшие пьяные голоса пели песни. Устав искать место под небом, я вернулся к своим. Но и тут мне места не нашлось. Немного постояв около спящих товарищей, я решил поискать счастья под крышей, в зале ожидания на втором этаже, дверь в него была рядом с нами. Широкая лестница, идущая вверх, сплошь была занята спящими, оставался лишь узкий проход шириной в одну ногу. Я взобрался наверх и встал в недоумении у края лестничной площадки, дальше ходу не было. И тут на мое счастье раздалась команда – какую-то группу вызывали на посадку. Люди в разных углах зала отзывались, с шумом поднимались, забирали свои мешки и, пошатываясь, наступая на спящих, пробирались к выходной лестнице, спускались вниз и уходили.  

Освободилось место на верху лестницы, на площадке у самого барьера. Я, недолго думая, опережая других, плюхнулся на пол. Кое-как в полутьме подостлал под себя шинель, рукава подсунул под голову и с наслаждением вытянулся. А зал монотонно шумел, бурлил: кто-то вставал и уходил, кто-то приходил, кто-то кого-то вызывал, выкрикивали фамилии, кого-то находили, будили, а он зло ругался. Но я недолго слышал этот шум – сморенный усталостью, уснул. И хоть еще не раз меня будили среди ночи, сквозь сон я отругивался и снова проваливался в безмятежное и сладкое.  

В 7 часов утра 28 июня от усиливающегося шума и движения в зале я проснулся. За ночь народу в зале заметно поубавилось, и в помещении стало свежее. Я спустился к своим, некоторые еще спали, прижавшись друг к другу, но большая часть разбрелась по вокзалу. Николай Прохоров спал тут же, пристроившись под деревянным лотком приема багажа, у самого окна камеры хранения. Пора было его будить. Наш капитан с кем-то из ребят опять ушел в комендатуру. Командир отряда старшина Шинкаренко проверял по списку наше наличие, а бывший наш помкомвзвода Иван Пересада со своими помощниками пошел на разведку насчет получения пищи. Мы, оставшиеся, отдельными группами усевшись на чемоданах, обсуждали последние сообщения Совинформбюро. Обстановка на фронте была непонятная, туманная. Радио сообщало, что наша Красная Армия отбивает все атаки противника, а направление движения немцев каждый день заметно менялось, и назывались города, далекие от государственной границы.  

Вернулся Пересада, сообщил, что горячей пищи не будет – вместо нее выдали сухой паек. Его помощники начали делить буханки хлеба, вяленую воблу и копченую колбасу. Завтракали тут же. Плохо только, у нас не было ни кружек, ни фляжек. Начали искать пустые бутылки под воду. Вскоре пришел с радостной вестью наш капитан. Он сообщил, что часа через два будет наша посадка. Все задвигались, зашумели, начали разбирать свои вещи и шинели и вслед за капитаном потянулись на платформу к месту посадки. Часа три мы там стояли и ждали, когда подадут состав Москва-Минск. Наконец-то медленно к платформе подкатились вагоны. Люди словно с ума сошли. Рвались в вагоны, не видя ничего, кроме дверей. Многим обязательно нужен был только Минск, там их ждали семьи и работа. И никто не знал, что в Минске с 28 июня – с сегодняшнего дня хозяйничают немцы.  

Но вот погрузились и мы. Наш вагон только для военных, и все равно каждую полку надо было брать с ходу. Мы с Комлевым одними из первых ворвались в вагон и заняли в купе четыре полки. Одну, среднюю, забронировали нашему капитану. В каждом купе разместилось по 15-18 человек, включая боковые и верхние багажные полки. За окном вагона, на перроне, видны хмурые лица военных. Они с мольбой в глазах упрашивают проводников разрешить им ехать хотя бы в тамбуре. Они рвались к семьям. Но и тамбуры уже давным-давно полны, даже в проходах сидят военные, разместившись на чемоданах. Перемещаясь туда-сюда, все уплотнились, и в вагоне вроде стало свободнее.  

Сидеть в душном вагоне и видеть мир только через пыльное стекло вагонного окна – невелика радость. Но тут хоть есть надежда, что ты уже в вагоне, а значит, скоро двинешься в путь. Проходит минут десять в спокойном ожидании, проходит еще десять, каждый доносящийся свисток с улицы принимаем за свой. Стоим уже больше часа, кончается наше терпение ждать, пытаемся узнать причину столь долгой стоянки. И вдруг за окном медленно, беззвучно поплыла платформа со стоящими на ней толпами людей. Реденько застучали колеса. Мы облегченно вздохнули – наконец-то поехали. Поезд все быстрее и быстрее набирал скорость. Вот уже за окном прогудели металлические фермы моста над Москвой-рекой. Вскоре исчезли из видимости многоэтажные московские дома. Окраина Москвы больше походила на деревню.  

Чем быстрее шел наш поезд, тем веселее было наше настроение. Наш путь лежал на запад, в неизвестную, но всем желанную Вилейку (в тот день наши войска оставили этот город). В вагоне было душно, тесно, но в тесноте да не в обиде. Главное было то, что мы едем, а остальные неудобства стерпятся. Мы здесь в вагоне снова все вместе, все рядом и можно уже поделиться своими впечатлениями, свалившимися на нас в эти тревожные дни. Мне как и моим товарищам казалось, что все невзгоды позади, главное – надо было сесть в вагоны, а теперь стоит лишь доехать до места назначения – все пойдет по намеченному плану, что там мы будем учиться, будем летать, а потом и бить немцев.  

Первая остановка поезда была на станции Голицыно. Наш состав встал рядом с санитарным составом, идущим на восток. В окна вагонов выглядывали раненые. У кого голова была забинтована, у кого рука, у кого грудь. Мы – к ним. Интересно посмотреть на них, поговорить с ними. Как-никак, ведь это те, кто уже сражался в первые дни с врагом, кто в лицо видел фашистов. Из коротких рассказов и реплик нам раскрывалась горькая правда о том, что получилось на границе. Первое – у немцев уйма танков и самолетов. Их авиация бомбит города, больницы, эшелоны и безнаказанно стреляет во всякого, кто покажется на земле. И почти никто из них не видел ни одного нашего самолета в воздухе. И на горький упрек: «Где же ваши самолеты? » – мы смущенно молчали.  

Да и поговорить-то подробнее нам не давали – сотрудники НКВД всех гнали от окон прочь, заставив опустить рамы. Вскоре санитарный поезд с красными крестами на стенках вагонов умчался на восток. Наш состав по-прежнему стоял, пропуская вне очереди товарные эшелоны с красноармейцами, орудиями, боеприпасами. Встреча с ранеными и их горькие короткие рассказы об истинном положении там, на западе, отрезвляюще подействовали на наше приподнятое настроение. В нашем «купе» разгорелся спор. Капитану как старшему по чину и по возрасту задавали те же вопросы, что задавали нам раненые бойцы из санитарного эшелона: «Была ли вообще наша авиация на западе? Так почему ее не видел никто из раненых? Как наша Красная Армия допустила фашистов на нашу землю? Почему мы отступаем?.. »  

Я, лежа на полке, в спор не вступал, мрачно думал. Вот всего-то дней двадцать тому назад на утренней политинформации нам авторитетно заявляли, что война, если будет, то с малой кровью. «Чужой земли ни пяди, но и своей вершка не отдадим». «Разобьем врага на его же территории». И в то же время говорили: «Фашизм точит против нас зубы…» Все правильно. Все вроде знали, что фашисты готовятся на нас напасть. Знали!.. И вот по радио сообщают, что враг внезапно и вероломно напал на нашу землю. Вот и разберись: знать-то знали, а мер защиты не приняли.  

Говорили «малой кровью», а мы вот за один (неполный) день пропустили на восток несколько санэшелонов. А ведь это все кровь, и немалая. А кроме этой дороги еще есть и другие дороги с ранеными. А сколько бойцов осталось на поле боя, там, вдоль всей границы, а ведь это тоже кровь. Мы верили во все, что нам говорили, не могли не верить, а теперь вот как оправдаться перед самим собой, перед женщинами, стариками и детьми. Мы же летчики-истребители и никого не могли защитить, и никто их не защитил. Куда же пропала наша авиация, о которой так лирично и задушевно пели: «Любимый город может спать спокойно…» Да, теперь было о чем подумать и с тяжелым чувством в душе менять свое представление о многих вещах.  

Мне надоело лежать и предаваться горестным думам, я спустился вниз и выбрался из вагона на свежий воздух. Там вдоль путей прогуливалось немало военных. Некоторые уже сбегали к станционному зданию: там они пытались разузнать, когда же нас отправят дальше. Скорее хотелось быть там, на западе. Но железнодорожники без остановки пропускали один за другим воинские составы. Но вот в 16-00 после короткого свистка, шумно попыхтев паром, тронулся и наш состав. Мы, спотыкаясь о шпалы, догоняем свои «лестницы» и втискиваемся в тамбур. Дальше станции Голицыно наш поезд идет совсем медленно, останавливается у каждого полустанка, как мы шутим – «у каждого столба». Наступил поздний вечер. Всем хотелось спать: в прошлые две ночи спали все плохо.  

На средних полках укладываемся по двое. Со мной устраивается Комлев. Чтобы ночью не упасть, привязались поясными ремнями к стенным крючкам. Поезд ночью часто останавливался, резко тормозил или дергал вперед, и мы каждый раз просыпались и судорожно хватались за полки. Город Гжатск проехали ночью, на станции стояли очень долго. Сквозь сон слышали, как за окном кто-то ругался, кричал, доказывал, просил. В общем, в эту ночь еще больше намучились, чем отдохнули.  

Вязьма. 29 июня. Утро. Стоим уже около двух часов. Станция большая, и наш состав загнали куда-то на боковую линию. Весь железнодорожный узел был полностью забит составами. Тут мы впервые встретились с беженцами откуда-то от Минска, они тесными группами сидели на открытых платформах среди разного эвакуированного заводского оборудования. Усталые, измученные, пропыленные, в основном это женщины с детьми, старики и рабочие. То, что они рассказали нам о событиях там в первые дни войны, не укладывалось в нашем сознании. Вскоре они отбыли на восток. Наш капитан часов в 10 вернулся из комендатуры и сообщил не особо радостную новость о том, что комендант решил нас высадить и отправить обратно, но пока дожидается ответа из штаба МВО ВВС. От такого сообщения мы погрустнели. Роздали сухой паек: воблу и сухари. За водой ходили с бутылками. Не знаю чем руководствовалось московское начальство, но оно нас здорово порадовало – в 12 часов дня к нашему составу подали паровоз, и мы тронулись дальше.  

Поезд двигался не спеша, со всеми остановками. Где-то под Вязьмой перед железнодорожным мостом наш состав опять остановился. Внизу, метрах в ста, ярко на солнце блестела широкой лентой река. Она неудержимо тянула нас к себе, маня прохладой и влагой. Не сговариваясь, кто-то начал выпрыгивать в окно, кто-то, расталкивая спящих в проходе вагона пассажиров, бросился из вагона к реке. Бежали изо всех вагонов, как в атаку шеренгами. Только вместо криков «ура», слышались радостный смех да радостные возгласы. Нам вслед кричали, махали, мол, вернитесь, опоздаете. Но желание умыться, освежиться в прохладной воде было выше всех опасений. На ходу раздевались, оставляли одежду на берегу и бросались в прозрачную воду Днепра. Умывшись, ныряли, плавали, кричали от наслаждения. Потом скорее к одежде, а потом – к поезду.  

А поезд и не думал трогаться. После нас к реке успела сбегать не одна еще сотня пассажиров. И они благополучно вернулись до отправления. Машинист видел наши вылазки к реке и прежде чем тронуться посигналил тремя длинными гудками, а уже потом коротким одним и тронулся. Двигались по-прежнему очень медленно, с частыми остановками, а вот Ярцево проехали вечером без остановки. Не доезжая Смоленска километров 25-30, мы остановились около какой-то станции с чудным названием, недалеко от небольшой речки. Нам сообщили, что Смоленск, опасаясь налета немецких самолетов, на ночь освобождает железнодорожный узел от лишних составов, и потому ночь нам придется провести вблизи этой станции на второстепенных путях. Весь наш отряд выбрался из вагона на свежий воздух. Выбрали небольшую ровную лужайку на берегу этой речки. Наступал теплый тихий вечер, и кругом царила царственная благодать.  

Многие полезли в речку купаться. Она местами была по колено, но зато вода была теплой, как парное молоко. Ужинали той же воблой да припивали водичкой из речки. Молодость-молодость! Где-то на западе в эту минуту люди плачут от горя, скорбь и страдания повисли над ними, а тут, на бархатной ровной лужайке на берегу сонной речки, под огромным звездным небом под громкий смех и подзадоривающие крики пробуют свои силы борцы. Борцы в одних трусах или в брюках, без маек и босиком, крепко обхватив друг друга мускулистыми руками, пыхтя и топчась, стараются свалить противника на траву. Уже многие «сложили» свои головы на милость победителя и теперь сидят вместе со всеми и бурно переживают за своих приятелей. А там, в центре лужайки, подбоченясь, весь красный от борьбы оставался теперь один лишь старшина Иван Пересада, наш бывший помкомвзвода. Он густым басом, посмеиваясь, вызывал следующего. Но куда с ним бороться, он вон какой!  

И тут к нашему общему удивлению в круг вошел капитан Рябов. Он снял ремень с кобурой, снял гимнастерку, сапоги, положил все это у наших ног и вышел навстречу Пересаде. Тот, смутившись, начал было отговаривать, мол, со старшим-то… А Рябов в ответ, смеясь, отвечает, мол, гимнастерку-то и командирские сапоги я снял, мы теперь на равных, в майках и босиком. И сошлись. Иван Пересада выше капитана почти на полголовы и шире в плечах. У капитана была подтянутая фигура спортсмена: тонкая талия и не особо широкие, но уж больно покатые плечи. Схватились, поднатужились, на какое-то мгновение замерли и вдруг Пересада как-то неуклюже накренился и через секунду лежал на спине. Мы все не поверили, потребовали повторить, и снова через минуту Пересада под общий торжествующий хохот лежал на траве. Капитан, одеваясь, как бы мимоходом заметил: «Верьте или не верьте, но меня моя жена иногда побарывала», – и на его рябоватом лице пробежала тень грусти. Мы знали, что уезжая к нам, он оставил семью где-то около Минска; а тут война. Никаких вестей он от них до сих пор не получал.  

Ночь наступила тихая, теплая, ясная. Нам никому не хотелось идти спать в душный вагон, и мы разлеглись под звездным небом на мягкой траве. Постелив на двоих шинель, а второй шинелью укрывшись сверху, постепенно прекращая разговоры, мы начали засыпать. Ночью тишину нарушали лишь идущие с шумом первостепенной важности поезда в ту или другую сторону, да лягушачьи концерты с реки, из-под ближних кустов. Иногда слышался сильный шум с шоссе, где-то севернее нас: там шло интенсивное движение транспорта. Засыпая, мы слышали, как над нами, не особо высоко в звездном небе летели тяжело нагруженные четырехмоторные бомбардировщики ТБ-3. Они своим ровным родным гулом радостно тревожили всех внизу, ведь они шли на запад, громить немецкие полчища. Мы завидовали им и, сонно вслушиваясь в этот гул, мысленно желали: «Счастливого полета вам, братья! »  

Ранние теплые и яркие лучи солнца не разбудили утром 30 июня нас, безмятежно спавших на берегу этой безымянной тихой речки. Наоборот, под его благодатными лучами мы пригрелись и спали еще крепче. Утренний сон сладок… Но часов в 8 была дана команда: «Подъем! », и мы побежали к речке умываться. А потом еще долго сидели на высоком железнодорожном откосе, любуясь панорамой местности, раскинувшейся перед нами. Отсюда, с высоты, эта серебристая извилистая, блестевшая под утренними лучами солнца речка то пряталась за зелеными кустами, то бойко виляла среди луговин. А за речкой – захватывающий весь взор простор лугов. Раскрыть бы руки, как крылья, и лететь над ними, лететь до тех далеко виднеющихся темных дубрав. А какой душистый, чистый и легкий воздух плывет над этой землей.  

Ну вот, кажется, и наш паровоз проснулся. Он тяжело вздохнул, свистнул и, поднатужившись, потянул состав с места. Догоняя убегающие ступеньки, мы втиснулись в вагон. Смоленский железнодорожный узел принял нас незадолго до полудня, он был полностью забит составами, некоторые из них стояли без паровозов несколько суток. Нам тоже скорой отправки не обещали: что будет к вечеру. Наш состав находился, видимо, в центре железнодорожного узла. Куда ни бросишь взгляд, всюду вагоны: пассажирские, товарные, теплушки, платформы с танками и пушками, станками, оборудованием, с беженцами, красноармейцами… Эти составы приходили и тут же уходили, их не задерживали. По разрешению капитана многие из нас отправились в город, в основном на рынок, мы с Николаем – тоже.  

Чтобы выбраться к вокзалу, надо было миновать 6-10 стоящих на путях составов, каждый из которых мог в любую секунду тронуться с места. И вот, прежде чем лезть под вагон или перелезать через буфера, гадаешь – тронется или нет и наконец, осмелившись, согнувшись пополам, почти на четвереньках, боком стремительно прыгаешь через рельсы. На вокзале и вокруг него на большом пространстве люди, люди и люди. Много тысяч их. Всюду узлы, тележки, чемоданы, тюки. А около них взволнованные пассажиры, ждущие отправки на восток. Они толпами окружают любого человека в железнодорожной форме, и как всегда, одна просьба – когда уедем!? В этой тревожной обстановке только дети ведут себя самым непосредственным образом. Они смеются, кричат, бегают друг от друга, прячась за грудами узлов и чемоданов. Их много, им весело, а если и устанут, то тут же на коленях бабушек и матерей крепко и безмятежно уснут.  

От вокзала к центру города улица состояла из небольших домов старинной постройки. Попадающиеся по пути продовольственные магазины и лавочки были закрыты. Дошли до рынка, там купить из еды можно было все. Мы, не торгуясь, купили небольшую вареную курицу и, присев в стороне на какой-то ступеньке крыльца, позавтракали. Дальше в центр идти побоялись, как бы не отстать от поезда. Тем же путем вернулись на вокзал, а вот свой состав еле нашли. Его перегнали на крайний, дальний путь от вокзала. Теперь почти половина состава с одной стороны стояла у зеленого склона, плавно спускающегося вниз, к стоящим вдали частным домам какой-то улицы Смоленска. Все пассажиры нашего состава расположились на отдых на этом зеленом склоне вблизи той улицы.  

Мы тоже последовали их примеру, не сидеть же в духоте и тесноте в вагонах. Они никуда не уйдут, так как паровоза-то у них нет. Лежа на траве, мы внимательно вглядывались в небо над городом. Там далеко на северо-западе все время барражировали наши истребители И-15 и И-16. Они то приближались к нам, к вокзалу, то скрывались где-то вдали, на севере. Часа в четыре дня с запада начали надвигаться черные грозовые тучи. Молнии то и дело пронзали их. Глухие удары грома раздавались все ближе и ближе к нам. Люди зашевелились: многие потянулись к спасительным вагонам, а некоторые – к деревенским домам. Под натиском туч истребители постепенно смещались на восток и скоро совсем покинули небо. Сильный ливень прошел быстро, и в воздухе посвежело. Гроза и тучи ушли на восток, а на западе снова засинело омытое дождем небо.  

И вдруг вслед за тучами, надрывно гудя, появилось десятка два немецких бомбардировщиков. Они основной массой летели по направлению северной части города, а три самолета явно держали курс на железнодорожный узел. Гудки воздушной тревоги слышались надо всем городом, и от их тревожного воя замирало сердце. Мы, владимирцы, хоть и не держались крепкой дружбы, но как-то, по старой привычке, оказывались вместе. Перед грозой мы – Прохоров, Савинов, Галкин, Комлев, Волков, Балашов, я и еще кто-то – не побежали, как многие, прятаться в вагоны, а остались у частных домов и переждали дождь под деревьями. При появлении немецких самолетов мы, как заколдованные, не двигаясь с места, неотрывно глядели на их приближающиеся силуэты. Какой-то страх сковал нас и не за себя, а за тех женщин и детей, которые были около вокзала: им никак не успеть оттуда выбраться. Мелькала мысль как бы им помочь, и в то же время охватывало какое-то бессилие от неотвратимости. Из-под вагонов тут и там выскакивали люди и толпами и в одиночку бежали подальше от станции.  

Мы в этом волнении не слышали стрельбы зениток, а первое, что увидели – это появление вокруг самолетов каких-то серо-дымных шапок и лишь через некоторое время поняли, что это зенитки стреляют и отчетливо услышали их выстрелы. Дымные шапки густо окутали самолеты, и те вынуждены были отвернуть влево. Несмотря на ожесточенную стрельбу наших зенитчиков, ни один самолет противника не задымил и не грохнулся на землю к нашей общей досаде. Немецкие бомбардировщики сбросили свой груз на какой-то объект в северной части города, и там высоко в небо взметнулись черные клубы дыма.  

Вражеские самолеты, сделав свое кровавое дело, ушли на запад, и тут же в небе появились наши истребители. Их появление было встречено общим негодованием, насмешками и злыми упреками. Не поздоровилось и нашему капитану, другим, ехавшим в нашем составе военным, одетым в авиационную форму. Им говорили, мол, ваше место в воздухе, а не здесь, среди мирных жителей, какие вы «орлы», вы как куры прячетесь по дворам. Нас, старших сержантов в курсантском линялом, поношенном обмундировании, местные жители и пассажиры, видимо, принимали за мотористов, за механиков или за какую-нибудь аэродромную команду, а не за летчиков-истребителей. Обидно и горько слушать такие нарекания со стороны людей: а мы в чем виноваты! У нас у самих сердце щемит от такой выпавшей нам доли.  

Поздно вечером 30 июня наш состав выпихнули на запад за пределы Смоленска. Почти до полуночи стояли на третьем или четвертом запасном пути какого-то полустанка у очень оживленного места. Рядом проходили шоссе и железнодорожный переезд, по которому в сторону запада двигались нескончаемой колонной машины, повозки, громыхали танки. Конной тягой тянули разные пушки, солдатские кухни, проходили колонны солдат. Все это двигалось организованно и быстро. А навстречу этому потоку шли нестройные толпы взволнованных и испуганных беженцев. Счастливчики ехали на повозках, но основная масса брела пешком. Их темные, сгорбленные силуэты в ночи, с мешками, рюкзаками и узлами за спинами, придавали всему загадочный, неземной вид. И только доносившаяся до нас русская и белорусская речь, говорила о том, что это наши русские люди. В эту тревожную ночь паровоз протащил наш состав еще несколько километров и, наконец, совсем встал.  

Начало дня 1 июля нас застало посреди перегона между Смоленском и Оршей. Слева по ходу, метрах в 300-400 был виден Днепр. Было большое желание сбегать к нему и освежиться, но капитан строго запретил нам отлучаться от вагона. Тогда мы всей ватагой перепрыгнули через железнодорожный кювет и повалились на лужайку спать, ведь ночь-то мы почти не спали, и сон не заставил долго себя ждать. Разбудили нас товарищи, когда паровоз уже дал свисток на отправление.  

В середине дня мы тронулись дальше на запад. Севернее нашей железной дороги пролегала шоссейная дорога Смоленск-Минск, по ней живым потоком лилась людская масса, вперемешку с машинами, повозками и другим транспортом. Все, кто мог, двигались на восток от не виданной до этого коричневой чумы. Железные и шоссейные дороги уже испытывали на себе эту тяжелую военную страду. Их уже не хватало. Транспорт и пешие шли по обочинам дороги, торя дороги в придорожном лесу, подминая под себя деревья и кусты. И этого стало мало – тропы и дороги потянулись в глубь леса через болота и озера.  

Это все у дорог да рядом, а углубись немного в сторону, там жизнь текла привычной чередой. Пора наступила сенокосная, и колхозники, в основном женщины и девушки, начиная от Москвы и по всей Смоленской области, повсеместно трудились на лугах. Красиво было с высоты железнодорожного крутого откоса смотреть на сотни и сотни женщин и девушек, одетых в бело-цветастые наряды, как яркие цветы, повсюду, одиночками и группами белеющих среди огромного бескрайнего зеленого луга. Иногда наш поезд останавливался около таких сенокосов, и мы на ходу выпрыгивали из вагонов и бежали к колхозницам. Они приостанавливали работу и жадно расспрашивали, кто мы, откуда и куда едем. Они гостеприимно угощали нас молоком, творогом и поили холодной водой. Провожая нас, они горячо просили побить врага и потом долго махали руками вслед уходящему поезду.  

Когда-то нам в училище преподавали тактику воздушного боя истребителя с бомбардировщиком. Учили, как надо заходить в атаку, с какой стороны, под каким ракурсом, куда стрелять. По теории все было учтено, а вот жизнь преподнесла нам иной урок. Было это дело за Смоленском 1 июля. Высоко в небе появился немецкий бомбардировщик Ю-88, он летел с востока на запад. И вдруг, откуда ни возьмись, появился наш истребитель И-16. Он было резво устремился за противником. Мы в восторге: вот сейчас он ему влепит! Немецкий летчик заметил погоню, прибавил газ – позади него появились темные шлейфы дыма – и буквально у нас на глазах начал уходить от И-16. Наш летчик понял, что ему не догнать немца и выпустил вслед длинную очередь изо всех своих пулеметов «шкас». Звук на земле был чуть-чуть слышен, как будто где-то швейная машинка прострекотала. А вот ответная очередь с Ю-88 прозвучала довольно внушительно, как будто в небе сработал отбойный молоток.  

Нам горько и стыдно было смотреть людям в глаза после такого унизительного срамного боя. Наш капитан, как мог, успокаивал нас. Мол, немецкий самолет – разведчик с новым и сильным мотором, а наш, видимо, старенький, изношенный. «Вы вот, – обнадеживал он нас, – будете летать на новых типах истребителей, у которых скорость в полтора раза выше, чем у И-16». Когда-то это еще будет, а пока у нас в глазах стоит эта горькая картина. Этот эпизод с привкусом горчицы мы еще долго обсуждали между собой.  

К вечеру 1 июля мы были уже на территории Белоруссии, поезд стоял где-то на перегоне между станциями, в поле. Вдруг кто-то за окном вагона взволнованно закричал: «Диверсант, диверсант! » Мы, кто был в вагоне, бросились к окнам. Я успел лишь увидеть, что прочь от задних вагонов на расстоянии 150 метров по ржаному полю бежал мужчина в военной форме. За ним, далеко отставая, бежала группа преследователей человек 10, а за ней целый отряд, человек в 50. Вдоль состава стеной стояли военные пассажиры и громко кричали: «Догоняй, догоняй! » Диверсант отбежал от поезда метров 200, приостановился, вынул пистолет и раза два выстрелил в набегающих. Тех, как ветром повалило: кто-то шарахнулся в сторону, кто-то упал, кто-то побежал назад. Преследование прекратилось. Диверсант же демонстративно повернулся к нам спиной и тихой трусцой, не оглядываясь, направился к ближайшему перелеску и вскоре скрылся в нем. Смех и грех.  

Нас, военных, в составе, наверное, было около 1000 человек, а оружия – и десяток пистолетов не наберешь. Да и каждый владелец пистолета, наш офицер, не решился бы его применить. Потом строго пришлось бы отчитываться за израсходованные патрон-два, и даже могли «пришить» статью «паникера». А если предположить худшее: на состав напали бы диверсанты или парашютисты, человек десять с автоматами. Немного бы нас в живых осталось: с голыми кулаками на пули не пойдешь. Это – еще горький урок на размышление.  

Оршанский железнодорожный узел наш состав на ночь не принял. Поезд стоял на каком-то небольшом полустанке. Спать улеглись опять на улице за кюветом в мелком кустарнике. Всю ночь мимо нас шли груженые товарные составы, а над ними гудели то наши, то немецкие самолеты. Там на западе, над Оршей, виднелись ослепительно белые столбы прожекторов, которые тщательно ощупывали звездное темное небо. На душе было тревожно и неспокойно.  

В Оршу, вернее на железнодорожный Оршанский узел мы медленно вползли утром 2 июля. По количеству путей он был куда крупней, чем мы видели до этого: здесь скрещивались две главные железнодорожные магистрали: Ленинград-Юг и Москва-Запад. Но несмотря на обилие запасных путей, эшелонов тут стояло мало. А беженцев было много. Русские, белорусы, украинцы, литовцы, евреи и другие заполняли все станционное пространство. И все они со слезами на глазах рассказывали о своих бедствиях и мытарствах. С кем бы мы ни говорили, у всех одни и те же вопросы: «Почему наша армия отступает? Почему нет нашей авиации? »  

Комендант станции сразу же заявил нам, что зря мы сюда ехали, нелестно «прошелся» по московскому начальству и пообещал при первой же возможности отправить нас обратно. Несмотря на тревожную здесь обстановку, на железнодорожном узле был отменный порядок, главное все знали, кто и когда смогут уехать. Здесь не по сводкам радио, а по каким-то другим сведениям более точно и подробно знали обстановку на западе. Вскоре капитан Рябов привел к нашему вагону целую группу летчиков – это были его сослуживцы, те к кому мы ехали и из тех частей, где мы должны служить. Они рассказывали крайне непонятные, очень неприятные и страшные вещи.  

В субботу, 21 июня, как обычно, все самолеты были выстроены поэскадрильно – по линеечке. На понедельник был назначен день техосмотра. У некоторых самолетов были слиты масло, бензин, сняты колеса и винты. Почти половина летного состава и служащего персонала получили увольнительные на воскресенье до вечера, а другие – до утра понедельника. Многие уехали в г. Молодечно и даже в Минск.  

Немцы словно ждали такого момента, видимо, были хорошо осведомлены о порядках на наших аэродромах. И в это черное воскресенье спокойно разбомбили и расстреляли стоящие на открытом поле самолеты, подожгли бензохранилище, обстреляли здание и палатки, где спали военнослужащие. Погибло много летчиков и техников. И такое случилось не только с этим аэродромом, но и с соседними.  

С обидой и горечью они повторяли: почему их начальство не знало о нападении, почему их никто хотя бы за день не предупредил. Они уверяли, что не будь этого предательства, встретили бы фашистов, как положено: те не разбойничали бы в нашем небе, как сейчас. Чудом остались целыми лишь те самолеты, которые в основном были на запасных и полевых аэродромах.  

Недалеко от нашего состава, вернее вагонов без паровоза, стоял уже сформированный пассажирский поезд. Он был полностью заселен в основном авиаторами и их семьями. Хотели было и нас в него посадить, но он и без нас был сильно переполнен. Вскоре он тронулся на Москву, а мы стали ждать своей очереди. Целый день мы шатались по станции, ожидая отправления. Чего только не насмотрелись за это время, чего только не услышали, и все такое мрачное, тяжелое, непонятное уму.  

Рассказали нам историю о том, что дней пять тому назад здесь во время полета над станцией немецких самолетов вдруг ночью вспыхнули прожектора на металлических мачтах, осветив весь железнодорожный узел и все составы, находившиеся на нем. Говорят, что успели поймать человека, сделавшего это. Он был одет в железнодорожную форму и, плохо выговаривая русские слова, с угрозой сказал, что скоро коммунистам и Советам будет «капут».  

Еще беженцы рассказали, что где-то у Минска они двигались на машинах. Их обогнала группа милиционеров на мотоциклах. Никто на них не обратил внимания: мало ли тут всяких отрядов ездит. И все же где-то их заподозрили – милицейские «кубики» были не того цвета – и потребовали документы. Диверсанты открыли автоматный огонь: кого-то убили и многих ранили, но при виде подъезжающих бойцов-красноармейцев побросали мотоциклы и бросились в лес. После таких рассказов мы с опаской посматривали на высокие мачты и с подозрением относились к каждому незнакомому человеку.  

К вечеру наш состав начали переформировывать: какие-то вагоны отцепили, вместо них спереди поставили три почтовых с усиленной охраной. В охране были полысевшие «дяди» с наганными кобурами на ремне и молоденькие девчата в воинской форме, с винтовками. Охраняли они строго, видимо, в вагонах не письма были, а что-то более ценное. Из нашего вагона высадили всех военных, кроме нас, авиаторов: нам на фронте без самолетов делать нечего. Мы воспользовались моментом и начали было занимать освободившиеся полки. Но наша радость была преждевременной: к нам в вагон посадили еще больше, чем высадили – большую группу женщин, жен командиров с детьми и девушек-студенток. Они заняли все свободные места и на правах женщин здорово потеснили нас.  

Одна из них со слезами на глазах рассказывала, как утром 22 июня немцы бомбили г. Брест. Утром ее с мужем разбудил гул самолетов и недалекие взрывы бомб. Муж вскочил с постели, быстро оделся и велел ей, не мешкая, собрать кое-какие свои вещи, бежать на вокзал и уезжать с первым же поездом на восток. На прощание только сказал: «Это война началась, мы с тобой, наверное, больше никогда не увидимся».  

«На вокзале было уже много народа, у вагонов давка, – продолжила свой рассказ женщина. – Я кое-как втиснулась в вагон. Плохо было женщинам с детьми. Уже слышались пушечные выстрелы со стороны границы, когда наш поезд тронулся. Километрах в семидесяти от Бреста на состав налетели немецкие самолеты, был разбит паровоз и несколько вагонов. Погибло много народа. Ужас, что творилось вокруг! Вспоминать страшно. Дня четыре шли пешком по болотам да по лесам. В Барановичах сели на товарняк и на нем добрались до Минска, а там настоящая паника: все любыми путями хотели выехать из опасной зоны, ведь Минск фашисты уже бомбили».  

Мы с тяжелым сердцем слушали рассказ женщины, и на душе было чувство какой-то нашей вины. Как можно бомбить и стрелять в мирных граждан? Поднять руку на беззащитных детей? Только мы, взрослые, только мы, военные летчики в какой-то мере могли бы отвести от них беду, перехватить изуверскую руку фашистского палача. Но сейчас мы были так же беспомощны, как эти женщины и дети… Наконец-то бесконечно долго стоящий недвижимым наш состав начал двигаться то в одну, то в другую сторону, а то и на соседний путь. К его хвосту прицепили еще штук шесть платформ со станками и оставили в покое у выхода со станции. Железнодорожники пообещали, что как только освободится где-либо паровоз, так нас и отправят, но не раньше завтрашнего утра. Женщины, наговорившись вволю, поуспокоились немножко, поутихли и по-хозяйски, как дома, начали укладываться спать.  

У меня было свое место – полполки на «втором этаже» вместе с Комлевым, но лежать в такой тесноте и духоте, да еще когда поезд стоит на месте, приятности мало. Я забрал свою шинель, длиннополую курсантскую, и выбрался «на улицу», где уже властвовал тихий, дышащий прохладой июльский вечер. Здесь, на этом железнодорожном узле по сравнению с другими станциями, на которых мы побывали, царило тихое настороженное спокойствие. Не было слышно ни громких гудков, ни криков, не было ярких фонарей. Все было приглушено, притушено, как будто все чего-то ждали. Когда находишься не в вагоне, а снаружи, то все слышишь, все видишь, обо всем знаешь, что делается вокруг, и время течет быстрее. А спать мы уже привыкли так: где ляжем, там и уснем, только бы пассажиры в панике ненароком не затоптали.  

Эту ночь, со 2 по 3 июля, мы, человек десять, провели под открытым небом, в укромном месте в траве за соседним железнодорожным тупиком. Всю ночь над нами тревожно гудели самолеты, но, на наше счастье, в эту ночь железнодорожный узел бомбежке не подвергся, и мы благополучно доспали до утра.  

Железнодорожники нас не обманули: часов в 7 утра они подали к нашему составу паровоз. Мы начали обратный путь к Москве. Наши места в вагоне были заняты, и пришлось ехать, стоя в туго набитом тамбуре. Вагон покачивало, и мы, подпирая друг друга плечами и спинами, стоя спали, даже кое-кто похрапывал. Но как только поезд делал остановку, мы живо покидали тесный тамбур, перепрыгивали кювет и валились на траву недалеко от вагона – спать. Иногда этот отдых длился 5-10 минут, а иногда час и даже больше, тогда мы успевали хорошо выспаться.  

В мирное время от Орши до Смоленска поезда ходили, наверное, часа 3-4, а сегодня за 8 часов наш состав и полпути не прошел: пройдет 3-4 километра и снова остановится. В одну из таких остановок, как обычно, многие пассажиры, вроде нас, выскочили на улицу, а некоторые предпочли остаться в вагонах. Вдруг высоко в небе, далеко на западе, показалось с десяток черных точек, которые быстро обретали контуры немецких самолетов. Кто-то пронзительно закричал: «Воздух! Немцы! Бомбить будут! » И люди, мгновенно потеряв рассудок, бросились прочь от вагонов в ближайшие низкорослые кусты. Из вагонов люди начали выскакивать прямо через окна. Из соседнего вагона суматошно, с большими узлами на спине, согнувшись пополам, выскочили и побежали супруги, пожилые евреи. Бросив в кустарнике узел на узел, еврейка легла на них животом, а муж стремглав побежал дальше за кусты в поле. Люди, не понимая ничего, бегают туда-сюда, кричат, прячутся в мелком кустарнике, ищут поглубже ямки или, лежа пластом на земле, со страхом смотрят в небо.  

Мои ноги при виде приближающихся самолетов было тоже хотели броситься вслед за всеми. И я бы побежал, но мой взгляд невольно остановился на почтовых вагонах, которые были нашими соседями. Около них стояли девушки-охранницы, они громко смеялись, глядя, как разбегались в панике люди. И тут я как будто бы проснулся, увидев их смеющиеся лица. Мне стало стыдно перед ними и за себя, и за моих ребят. И я не побежал, так и остался стоять у вагона, во мне восторжествовал ясный разум перед слепым страхом. Успокоившись, я стал внимательно смотреть на приближающиеся самолеты и вдруг понял, что самолеты-то летят курсом не на нас, а чуть в стороне и если бросят бомбы, то они минуют нас. И я был горд и счастлив, что в этот первый на войне опасный момент выстоял и не поддался панике.  

Самолеты миновали нас чуть севернее, и минут через 7-10 с востока донеслись глухие взрывы бомб. Позднее мы узнали, что они бомбили один из эшелонов, что двигался километрах в десяти от нас. В это военное время поезда двигались «гуськом» один за другим. На расстоянии 2-3 километра. На станциях и полустанках второстепенные составы ставили временно на запасные пути и на зеленый свет пропускали первостепенные – воинские и санитарные поезда.  

Вечером 3 июля наш состав на ночь в Смоленск не пустили, мы устроились на ночлег на каком-то полустанке. Только улеглись и договорили разные новости, как над нами, в темном небе, противно подвывая, загудели немецкие бомбардировщики. Тут уже не до сна: приятного мало, когда над твоей головой летят самолеты с подвешенными бомбами. Самолеты шли на Смоленск большими группами. Над Смоленском повисло багровое зарево. Прожектора, огненные разрывы снарядов, взрывы на земле, пожары, вспыхнувшие и падающие вниз самолеты – все слилось в один багровый купол. Мы иногда отчетливо видели, как от нашего зенитного снаряда вспыхивал немецкий стервятник и, объятый пламенем, гигантским метеоритом врезался в землю. После каждого такого факела мы радовались за наших зенитчиков, которые дали достойный отпор немецким налетчикам.  

Вторая половина ночи прошла под гул наших самолетов. Тут можно было спокойно поспать. Утром 4 июля наш состав медленно вполз на вторую основную линию. Далеко от поезда отходить было нельзя, мы уже по опыту знали, что на этих путях долгой стоянки не будет. И все же мы успели сбегать к вокзалу. Сам вокзал и все пути вокруг него были целы, а вот той привокзальной улицы, по которой мы ходили с Николаем, уже не было. Из черных руин поднимались черный дым и облака пара.  

Минут через 40 наш паровоз дал сигнал, и мы, попрощавшись со Смоленском, двинулись в Москву. От Смоленска до Вязьмы путь длиннее чем до Орши, но проехали мы его значительно быстрее. В Вязьме на путях эшелонов скопилось еще больше, чем было 5 дней тому назад. Наш поезд встал с порожняком на каком-то запасном пути. А это значит, что скоро не тронемся. Наступила ночь. Спать в вагоне совсем было негде. Откуда-то в него натискались еще пассажиры с узлами и мешками, и временно оставленные нами полки были полностью ими заняты. Между путями здесь спать не ляжешь: по платформам туда и сюда беспрерывно несутся, сметая все на своем пути, толпы народа. Уйти спать на траву за границу станции не рискнули – далеко. А вдруг к эшелону подцепят паровоз – уйдет поезд, его в век в такой обстановке не найдешь и останешься без документов. Подумали, а нас человек пятнадцать, и решили переночевать на полу открытой платформы соседнего состава. Подмели пол, разостлали шинели и с удовольствием вытянули усталые ноги.  

Над нами ночь, сверху приветливо мерцают звезды, а внизу у нас трагический переполох. Спали не поймешь как и сколько. От всякого шума: стука колес, грохота буферов, паровозных гудков, шипенья воздуха где-то в тормозах, мы нервно просыпались и заспанными глазами смотрели в сторону своего вагона лишь с одной мыслью: не наш ли это поезд пошел? И убедившись, что окна нашего вагона стоят на месте, тяжело роняли головы на шинель: глаза уже спали, а вот уши были настороже и ловили каждый звук. И так всю ночь: то один поднимет голову, то другой, то сразу все, если громыхнуло где-то рядом. Часов в 9 утра нас, авиаторов, из нашего поезда пересадили в другой, что стоял на первом пути. Он пойдет через Москву, а все остальные, не особо важные, окружными путями, минуя столицу.  

Теперь и здесь чувствовалась военная дисциплина: военный комендант и его подчиненные уже действовали по-военному, твердо и строго наводя порядок. И что странно, и что нас встревожило – это артиллеристы-зенитчики, которые уже и здесь выставили из кустов стволы своих пушек. Неужели и сюда прилетят фашисты? Это ведь так далеко от границы, и так уже близко от Москвы! Да! Невеселые мысли были в голове, страшно и подумать. В вагоне этого поезда мы разместились почти нормально, без особой тесноты. Поезд шел с хорошей скоростью и нам ничего не оставалось делать, как делиться впечатлениями об этих тяжелых, непонятных, тревожных двух неделях войны, о том, что увидели и что услышали. А за окном вагона все так же, по-мирному весело, бежали чередой «на запад» поселки, деревни, леса и поля. Все так мирно и спокойно, как будто нет войны, нет ни воя бомб, ни колонн беженцев, ни паники на вокзалах, как будто это было лишь страшным, кошмарным сном.  

Вечером этого же дня мы были снова на Белорусском вокзале. Здесь за эти дни мало что изменилось. Может быть, стало меньше гражданских пассажиров, но больше стало вновь мобилизованных солдат, одетых в новые шинели, и много гражданских вооруженных отрядов. Пожалуй, главное, что у всех на уме были заботы, связанные с войной. Разговаривали о хлебе, о питании, о военных сводках, упоминали сданные города, о существовании которых раньше и не слышали, об отступлении наших войск. Но всегда все разговоры сводились к надежде на то, что с часу на час со дня на день надо ждать важного сообщения об ответном контрударе нашей Красной Армии по зарвавшемуся врагу.  

Нам теперь нужно было перебраться обратно на Казанский вокзал. Ночью по военной Москве это дело было трудное и небезопасное: везде патрули, везде проверки. Решили заночевать опять на Белорусском вокзале, а так как «спальных» мест под его крышей не нашлось, то кто где сумел тот там и коротал ночь. Мы вчетвером: Прохоров, Шаповалов, Комлев и я ушли за Ленинградский проспект и там, в одном из скверов около какого-то куста легли отдыхать. Но спали плохо: откуда-то дул холодный ветер, было холодно да к тому же боялись, что у нас, спящих, утащат чемоданы.  

Утром, как только зашумело метро, мы группами, независимо от других товарищей, переехали на Казанский вокзал. Вскоре мы собрались все вместе в углу большого зала ожидания. Капитан довел до нас приказ о том, что весь отряд направляется в местечко Дягилево где-то рядом с Рязанью в авиационную часть для прохождения службы… Нам забронирован вагон № 10, поезд отправится в 18-00. Мы сложили свои вещи в углу, оставили дежурных и разошлись по Комсомольской площади в поисках пищи и столовой. Жадно слушали военные сводки Совинформбюро: они были еще тревожнее и мрачнее. В тех местах, где мы уже должны служить и куда было поехали, там, по сводкам, уже идут оборонительные бои. А сообщения, как правило, запаздывают дня на три и надо полагать, что там давно хозяйничают фашисты. Вечером объявили посадку на наш поезд. Мы заняли одни целый вагон и удобно разместились в нем. Заняли под спанье все, даже багажные полки. И впервые за все дни мытарств по дорогам под убаюкивающий стук колес без тревог, забот и волнений безмятежно уснули.  

 

«БЕЗЛОШАДНЫЕ»  

 

Высадились мы на станции Дягилево ночью, пришлось слоняться вокруг да около нее, чтобы дождаться утра. С восходом солнца направились к месту назначения. Этим местом была Высшая военно-авиационная школа штурманов ВВС. Начальником этой школы был знаменитый штурман, соратник В. П. Чкалова Герой Советского Союза А. В. Беляков. В это тяжелое время летно-технический состав и авиационные специалисты, уцелевшие на западных аэродромах после внезапного налета немецкой авиации в первые дни войны, остались без самолетов – стали «безлошадниками» – и их всех отправили на восток. В разных районах страны срочно начали организовываться запасные авиаполки, учебно-тренировочные центры, куда и съезжались все авиаторы, оставшиеся не у дел.  

В поселке Дягилево возле Рязани на базе штурманской школы, вернее на ее территории, и был создан такой центр. К моменту нашего приезда здесь уже успело скопиться авиационного люда не менее 2-3 тысяч человек. Под жилье были использованы все временные и подсобные помещения школы. На территории стадиона и спортивных площадок вырос – не окинешь взглядом – палаточный городок. В одну из таких палаток вселили и нас четверых: Комлева, Шаповалова, капитана Киселева, участника войны в Испании, награжденного орденом Красного Знамени, и меня. Наша палатка располагалась недалеко от летнего душа и умывальника рожков на двадцать, где в первый же день мы старательно смыли с себя всю грязь и пот, накопившиеся за дни дорог. С этого дня наконец-то мы стали нормально питаться в столовой три раза в день. Столовая не была рассчитана на такое количество людей и пришлось командованию организовывать ее работу в 6-8 смен. И поэтому около столовой с раннего утра до позднего вечера всегда толпилось много народу, ждущего очередной смены, да к тому же на стене столовой висел радиорепродуктор и можно было услышать очередную сводку Информбюро.  

Столовая была как бы центром, где скапливалась не только официальная, но еще более подробная неофициальная информация от вновь прибывших авиаторов с запада. Сопоставление этих сведений было не в пользу радиосообщений. Даже о сдаче таких крупных городов, как Минск, Бобруйск и других сообщалось с опозданием в несколько дней, как будто от этого сведения делались менее горькими. Наоборот, такие запоздалые известия, о которых все в народе знали, создавали среди людей болезненное недоверие. Но и полностью доверять рассказам тех, кто только что прибыл с запада, не хотелось, не верилось: мало ли что они могли там услышать. Все это создавало нервное настроение. Совинформбюро же как-то уж очень браво сообщало, что там-то и там-то идут ожесточенные оборонительные бои и казалось, что Красная Армия еще где-то далеко на западе дает отпор врагу и что вот-вот погонит его обратно.  

Прибывшие с запада утверждают, что многие города мы сдаем без боев, и фашисты продвигаются очень быстро. При такой фронтовой обстановке наше пребывание здесь, в тылу, без дела, было более чем постыдным, и у всех было одно стремление – скорее бы на фронт. А самое главное, всех волновали вопросы: почему так плохо началась война? Почему отступаем? Где наша авиация? И пока никто не дал на это вразумительный ответ. А эти «почему» все время тяжко давят душу. То, что нам объясняют на политинформациях разные политруки, или что мы читаем в газетах и слышим по радио о причинах нашего быстрого отступления, не есть чистая правда. Хотелось бы в нее верить, да совесть не позволяет. Ведь своей совести не прикажешь верить, если точит червяк сомнения. Любая история слагается из фактов. Только здесь мы узнали, что не успели мы выехать из Орши, как через четыре дня туда ворвался враг. 4 июля мы были в Смоленске, а через две недели за него развернулись ожесточенные бои.  

На фронте мужественно сражаются бойцы Красной Армии, отряды ополченцев, в тылу врага – партизаны. В нашем тылу весь народ поднялся на строительство новых заводов, к станкам встали подростки и пенсионеры, женщины у станков заменили ушедших на фронт мужей. И лишь мы, молодые, здоровые парни, имеющие военное образование, обученные плохо ли хорошо стрелять из винтовки и пулемета, кидать гранаты, летать не на одном типе самолетов, сидим в лагере и от безделья не знаем куда время девать, куда свою силу приложить. Только и знаем, что толкаемся у столовой для очередного кормления да иногда ходим в караул или подметаем площадь перед штабом, где находится А. В. Беляков.  

Старые опытные летчики тут долго не задерживаются: почти ежедневно из них формируют звенья, эскадрильи, и они отбывают куда-то. На их место прибывают другие, и эти тоже долго не задерживаются, только нас, «зеленых», никто не берет, мы никому не нужны. От такой несправедливости волком завоешь, а на наши рапорты послать нас кем угодно на фронт был всегда один ответ: «Понадобитесь – пошлем! » Мы между собой виним приказ наркома Тимошенко, по которому мы вышли из военного училища младшими командирами. Звания сержант и старший сержант звучат несолидно и пока никому не внушают доверия. Какой-то младший лейтенант, окончивший училище всего на год раньше нас и летает не лучше, и на тебе – он зачислен в боевой полк. Нам, «сталинградцам», еще более того не повезло: наша темно-синяя летная форма осталась в швейной мастерской, и мы ходим в старом курсантском обмундировании, а оно еще больше принижает наш вид летчика.  

И все-таки мы летаем… Нам на полк дали один ЯК-7Б, и на каждую эскадрилью по УТИ-4. Старшие летчики игнорируют УТИ-4, летают только на ЯКе. В Центр пригнали первый МиГ, на нем будут тренироваться командиры полков, комэски, комзвеньев, а потом мы, простые рядовые летчики. В первые дни полетов МиГа мы были на аэродроме и при всякой возможности крутились около него. Он грознее и больше размерами, чем ЯК, в нем чувствовались солидная сила и мощь. При виде его вползало в душу сомнение: доверят ли нам им управлять? А пока мы только ходили вокруг него да щупали, осматривали каждую деталь, изучая его летно-технические данные. И теперь в небе нашего аэродрома с утра до вечера гудит эта грозная машина, вызывая у нас ликующее восхищение.  

Мы, младший комсостав, сержанты и старшие сержанты, видимо, были созданы наркомом Тимошенко как раз для возможности посылать летчиков в караулы да на разные дежурства. Средний комсостав туда не посылали – их нельзя, у них летная форма, а нас в курсантской форме каждую неделю наряжали то в караул, то в столовую рабочими, то на уборку лагеря. И в тот день, когда разбился МиГ, я как раз был в карауле. Весть эта, конечно, дошла и до караульного помещения, но я не придал этому большого значения: первый раз что ли на моей памяти бьются самолеты. И лишь на второй день после дежурства я узнал, что в МиГе погиб наш капитан Рябов. У него на взлете отказал мотор, и самолет прямо собой врезался в землю за границей аэродрома…  

В последний раз я капитана увидел в гробу, стоящем в ДКа, и к моему удивлению около гроба плакала его жена. Она в начале войны успела из г. Молодечно эвакуироваться и добраться до Сталинграда, там-то ей и сказали адрес мужа. И вот она приехала, опоздав к живому мужу менее чем на одни сутки. Где похоронен капитан, я не знаю: нас в похоронный кортеж не взяли. Гибель нашего капитана до глубины души потрясла всех «сталинградцев». Да! Так начался счет моим близким и знакомым погибшим, в этой только что начавшейся жестокой войне.  

Вскоре произошло еще одно событие, которое видели миллионы граждан нашей страны. Это было в ночь с 21 на 22 июля 1941 года. Я дежурил помощником начальника караула. Посты солдат были выставлены почти по всей окружности аэродрома и других важных объектов. В 23 часа я закончил смену постов, и мы с красноармейцами шли к караульному помещению прямо через аэродром. Ночь была тихая, звездная, теплая. Я шел далеко впереди строя солдат и с грустью вспоминал детство, ночные рыбалки, братишек, друзей и то, что через три дня мне стукнет 21 год. Как уже много! А еще ничего в жизни не сделал. И вдруг в стороне Москвы, у самого горизонта появился как бы небольшой костер, он с каждой минутой разрастался, расширялся, превращался в огромный огненный полушар бордового цвета. Он колебался, как бы двигался, то рос, то убывал, и весь он пронизан был какими-то белыми нитями, двигающимися по зловещему полушару. Иногда в нем вспыхивали красным огнем яркие точки.  

Мы безмолвно замерли посреди аэродрома, удивляясь этому странному явлению. Придя в караульное помещение, мы с лейтенантом, начальником караула, забрались на крышу рядом стоящего двухэтажного здания и, глядя с такой высоты, поняли, что это зарево над каким-то городом, на который совершает налет немецкая авиация. Предполагали, что это может быть Москва, но уж очень далеко – до нее 170 км – а может быть, Коломна. Утром официально было сообщено о первом массированном налете немецкой авиации на нашу столицу.  

Наша служба да дежурства перемежались с летными днями. В полку было три УТИ-4 – это на каждую эскадрилью по самолету, и на них мы выполняли летно-тренировочную программу. Из десяти летчиков нашей эскадрильи семь человек были «старики» и трое «зеленых» – это Шаповалов, Комлев да я. «Старики» после того, как разложили ЯК, да не к делу грохнулся МиГ, совсем приуныли, на все уговоры комэска слетать на УТИ-4 в зону, они только рукой махали. Соберутся где-либо группой и судачат о чем-то. Наш командир эскадрильи – среднего роста подтянутый, подвижный, веселый капитан лет 30-35 с бритой головой – утверждал, что голова без волос, а особенно бритая, со всех сторон полезна для здоровья. Я тоже, следуя его примеру, в парикмахерской оставил все свои волосы, чем вызвал не на один день смех моих товарищей, мол, я больше похож на арестанта, чем на курсанта, тем более на летчика. Но и они сами-то, как все «зеленые», скрывали свои треугольнички под комбинезонами, которые носили в дело и не в дело, не снимая их с утра до вечера, да еще шлемофон на голове. Со стороны сразу не поймешь, кто перед тобой.  

За мой «подвиг» с волосами комэска назначил меня старшим над «зелеными», то есть над Комлевым и Шаповаловым, и я теперь должен летать с ними в зону как инструктор, как пассажир, как балласт во второй кабине, чтобы УТИ-4 не стояли на виду у командования. Управлять не самому (вмешиваться в управление самолетом запрещалось), а сидеть и быть посторонним наблюдателем и видеть, как твои товарищи плохо делают взлет, посадку или фигуры высшего пилотажа – состояние не особо приятное. Как-то Комлев начал выполнять в зоне «иммельман» и завис в верхней точке петли вверх колесами. Самолет, потеряв скорость, камнем ринулся вниз. Вся грязь и пыль полетели мне в лицо. Пока я протирал очки да глаза, да возился с планшетом, который оказался под подбородком, то и землю потерял – она оказалась где-то сзади, у хвостового оперенья. Падали мы, наверное, целый километр, но истребитель – машина умная: повернувшись носом к земле и набрав нужную скорость, сама начала поднимать нос к горизонту и выходить из пике, ей тут надо только помочь.  

После вот таких выкрутасов между небом и землей, всякое желание летать пассажиром отпадает. А так летать хорошо! На земле жарко, душно, пыльно, температура около 30 градусов, а на высоте 3-3, 5 км – 5-10 градусов. Сидишь и любуешься огромной панорамой, раскинувшейся далеко-далеко во все стороны. Видишь, как маленькие силуэтики самолетов, как и мы, летают в этом голубом просторе, словно в огромной живописной чаше с высокими краями. И как-то не верится, что там внизу крохотные люди могут изменить этот мир и жизнь, это небо, где как бы веет вечным непоколебимым спокойствием.  

Как-то раз наши «старики»-летчики решили поучить нас, «зеленых», уму-разуму в проведении учебного боя. Сначала летали самолет на самолет, а потом два самолета на два. Последний бой мне не понравился: кружись вдвоем, держись крыла ведущего, делай, как делает он, и получается, что ведомый ничего кругом не видит, только одно крыло ведущего. Другое дело, когда один на один. Этот бой Шаповалов и Комлев оба захода проиграли. Моим соперником вызвался быть комзвена ст. лейтенант Малеев. Взлетели, набрали высоту три километра, разошлись в разные стороны и начали искать «хвосты» друг друга. Первый заход я проиграл, хотя и не сразу, но все же попал в его «прицел». Снова разошлись и я, немного успокоившись, набрался злости, отбросил чиноуважение и упорно на виражах стал догонять хвост соперника, поймал и минут пять не отпускал, несмотря на все контрманевры Малеева, и жал до тех пор, пока он не покачал крыльями, мол, сдаюсь. На земле он мне задорно потряс руку и пожелал успехов в воздушном бою с настоящим противником.  

Наши ветхие самолеты то и дело требуют ремонта, и мы их днями латаем, и таких нелетных дней становится все больше и больше. Слушая изо дня в день тревожные сообщения Совинформбюро, мы знали, что бои идут около Ельни, оставлен Смоленск, немцы подходят к Брянску, Ленинграду, Одессе и Киеву, окружены Старая Русса и все Прибалтийские республики. Немцы пытаются бомбить Москву и окружить город Ленина. Несмотря на все эти нерадостные сведения, мы не теряли веру в нашу победу и с нетерпением ждали обнадеживающих вестей каждое наступающее утро.  

К концу августа ночи стали холодными, вода в душах – что твой лед, но мы с Шаповаловым на спор каждое утро бегали под душ закаливаться. И я все же прихватил насморк, а в этот день надо было по летной программе проходить отвесное пикирование с трех километров на два. В этот день я слетал четыре раза и восемь раз пикировал и после последнего полета напрочь потерял слух. Врач написал на бумажке, что у меня лопнула в ухе какая-то перепонка, что это пройдет, слух восстановится, но могло бы быть и хуже. Дня через четыре слух ко мне возвратился, и я как бы родился заново: за дни болезни я здорово перетрясся, с ужасом думая, что наступил конец моему летному делу. А наши машины снова на ремонте, ну а мы на уборке – зло машем метлами на территории штаба. Вдруг из его дверей на улицу вышел легкой походкой сам А. В. Беляков. Мы перестали поднимать пыль и по-уставному приветствовали его. Он внимательным взглядом окинул нас и прошел мимо. Невысокого роста, по-мальчишески строен, подтянут. А лицо было бледное, осунувшееся и усталое, мне даже показалось, что он болен.  

Сидели мы как-то на аэродроме: как обычно проводились тренировочные полеты. Наши самолеты гудят и на земле, и в воздухе. И вдруг в этот шум и гуд моторов вплелся какой-то новый незнакомый звук. И все разом увидели, как немецкий бомбардировщик Ю-88 не спеша летит с востока на запад, но при виде аэродрома обошел его стороной большим полукругом и продолжил свой путь на запад, на высоте около 800 метров. А что мы?! Встали разом с земли, разинули рты и только проводили его глазами: ни боевого самолета за ним наши не смогли послать, так как их у нас на аэродроме не было, ни зенитчики не пугнули: то ли проспали, то ли их вообще в округе не было. Да, было нам теперь о чем поговорить да помыслить.  

В начале сентября в воздухе запахло осенью, ночью не раз даже замерзала вода в летних умывальниках. Вместо воды из кранов висели светлые сосульки. Спать в палатках стало невмочь. Не помогают нам ночью и выданные дополнительно одеяла. Ночью вскакиваем с коек, от холода зуб на зуб не попадает, делаем быстрые пробежки по улице вдоль палаток, машем руками, приседаем по десятку раз и, чуть согревшись, во всем обмундировании, только без сапог, ныряем под одеяло. Время идет, формируются отдельные полки. Кто-то получил самолеты и улетает на фронт. Не стало и многих наших «стариков» – они уехали на пополнение авиационных частей. Одни уезжают, другие прибывают, но все же в лагере стало менее людно. А о нас, казалось, командование совсем забыло.  

Но вот в первой половине сентября, примерно числа пятого, нас, человек сорок, вызвали в штаб и приказали быть готовыми к отправке. Радости не было конца: скоро наступит перемена нашего положения – мы поедем на фронт или в боевые полки. Но какое постигло нас разочарование и огорчение, когда объявили, что нас направляют в г. Валуйки во вновь созданную на базе какого-то аэроклуба 8 ВАШПО (Восьмую военную авиационную школу пилотов), где мы будем работать инструкторами-летчиками. Вот так – вместо истребителя теперь придется порхать на У-2, но утешаем себя, что временно, ненадолго. Самолет У-2 – не боевой самолет, но все же это самолет, и летать хотя бы на таком куда приятнее, чем быть «безлошадником».  

 

ВАЛУЙКИ. 8 ВАШПО  

10. 09. 1941 – 16. 10. 1941  

Когда приезжаешь в новый город, то возникает чувство как бы первооткрывателя новой земли. И с обостренным любопытством разглядываешь город: эти одно-и двухэтажные дома, как будто таких никогда не видел. Бродишь по узким зеленым улицам, мощенным диким камнем, и умиленно восторгаешься, как звонко цокают подковы идущих лошадей, удивляешься обилию садов, как будто таких садов нигде нет. Все в этом городе, как будто такое же, как и в других городах России, но есть и что-то, присущее только ему. Вот эту своеобразную особенность всегда и ищешь в другом городе. Так было и в Валуйках.  

Этот небольшой, чистый и по-домашнему уютный городок, раскинувшийся по берегу реки Оскол, нам понравился с первого дня приезда. По правде сказать, уже надоели эти многолюдные казармы, военные городки, лагеря с их военным распорядком и дисциплиной. Железнодорожная станция Валуек в это военное время ничем не отличалась от остальных железнодорожных станций. Тут как и везде было многолюдно, шумно, тесно, толпилась очередь за кипятком, пахло угольной копотью, дымом, нечистотами. Непрерывно свистели на разные голоса паровозы, раскатисто стучали буфера составов и, тревожно гудя, тяжело вдавливая шпалы в землю, не сбавляя хода, проносились на запад воинские груженые составы. Вокруг станции раскинулся пристанционный поселок, в основном из одноэтажных домиков, утопающих в зелени садов.  

Сам город Валуйки находился на другом берегу реки и соединялся со станцией длинным деревянным мостом, высоко поднятым на сваях. От этого моста и начиналась одна из главных улиц города. Она медленно поднималась в гору и там пересекалась с другой такой же улицей, видимо, тоже главной, и это был центр. В центре дома были в основном двухэтажные, полукаменные. Дома и мазанки улиц, спрятанные в зелени деревьев, спереди были огорожены высокими палисадниками, засаженными колючими кустарниками и цветами. Доброжелательные жители этих улиц разговаривали мягким, приятным певучим голосом. Они с наивным любопытством выходили из дверей домов и с тревогой разглядывали непривычное многолюдье на их тихих улицах. Где-то гремели взрывы, полыхали военные грозы, в полутысяче километров отсюда, около Киева, шли ожесточенные бои, а здесь жизнь текла не спеша, тихо, как в мирное время. Только и эту жизнь стали нарушать уже повозки с беженцами да шумные толпы у военкомата.  

Пройдя с чемоданами и вещмешками нестройной толпой от станции до центра, мы повернули на поперечную улицу и поселились в одном из полукаменных домов в двух комнатах нижнего этажа вместо эвакуированного отсюда какого-то «веселого» учреждения. Оно нам в наследство оставило пианино, гармонь да старый патефон с пластинками на украинском языке. Нас, видимо, ждали: в комнатах стояли железные койки со всеми постельными принадлежностями. Вторую партию летчиков поместили где-то в другом месте. Механиков и мотористов поселили на той улице, что поближе к летному полю. Прикрепили нас для питания к одной гражданской столовой в центре города. Аэроклубовские инструктора-летчики, прибывшие раньше нас, все уже разместились по частным квартирам. Согласно военному времени их, штатских, перевели в ранг военных и присвоили воинское звание старшина.  

Наше новое командование и начальство тоже разместилось со всеми удобствами в городе по частным квартирам. Только мы, закончившие военное училище, обязаны были жить в общих комнатах. Начальником школы был полковник Степанов, мужчина лет под 50, грузный, неповоротливый и малоразговорчивый, никак не похожий на военного, скорее на обрюзгшего повара. Наши курсанты, человек 300 в возрасте 18-19 лет, были по призыву в армию взяты из районов Ельца, Ливен, Льгова и Севска и после медкомиссии направлены сюда, в школу пилотов. Они уже около двух месяцев живут здесь, занимаются теорией и строевой. Поместили их в одноэтажном длинном кирпичном белом здании на территории общего двора, обнесенной ветхим забором с огромными проломами. Эта территория раньше принадлежала какому-то автохозяйству, что было видно по автозапчастям, разбросанным повсюду.  

У деревянной стены сарая стоял без мотора малолитражный легковой автомобиль итальянского производства «Фиат», который легко катился по земле при усилии двух человек. В свободное от занятий время курсанты с криком и хохотом могли ездить на нем с утра до вечера. Этот двор служил нам местом для утренней физзарядки и занятий по строевой подготовке, которые в основном проводили мы, инструктора, приехавшие из военных школ. Прежде чем начать летать с курсантами, надо было вложить в их головы хотя бы основы теории авиации, знание матчасти самолета и мотора КУЛП. В мирное время на это в аэроклубе тратили по полгода, теперь же всему этому надо научиться за считанные недели, а главное, как можно быстрее приступить к полетам, а теорией заниматься лишь в свободное от полетов время и в нелетную погоду.  

Все курсанты были разбиты на летные группы и закреплены за инструкторами. Как и у всех, в моей группе было 12 человек, и они почти все были уроженцами Севского района. Из них особо выделялись невысокий, худенький, энергичный Третьяков, ему под стать тоже невысокий, но круглолицый, краснощекий, совсем юный на вид Стрелков. Поляков и Савелов – ребята высокие, почти с меня, широкоплечие, неглупые, но к авиации совсем безразличные. Савелов больше интересовался машинами да тракторами, а не самолетами.  

Пока проходили первые организационные дни, пока обслуживающий персонал готовил аэродром в трех километрах от города, пока мы в березовой роще занимались КУЛПом, прошло дней десять. И вот наступил первый день полетов, в течение которого летали только мы, инструкторы. Я сел в кабину своего самолета, в заднюю кабину устроился проверяющий комотряда ст. лейтенант Ф. Т. Кравцов. Сердце охватила радость от вида таких родных аэронавигационных приборов на приборной доске, от вида этих широко размахнувшихся нижних и верхних плоскостей. И сразу воскресло в памяти то далекое мартовское утро 1939 года, когда я впервые сел в кабину У-2 и поднялся в воздух над своими родными Вязниками.  

И снова знакомое: «Внимание!.. От винта! » Одна рука – на включателе, другая крутит ручку магнето, и вот заработал мотор, закрутился пропеллер, но нет в них ни силы ни мощи, и где-то в глубине души заскреблась обида: мой-то товарищ из училища, наверное, летает на ЯКах, а я – на этом «кукурузнике» и, тяжело вздохнув, дал газ.  

Семь раз мы с Кравцовым сделали по кругу, и все семь раз я не смог хорошо произвести посадку. На истребителе все движения рулями делаются мягко, без рывков, чуть заметными движениями рычагов управления, а на самолете У-2 двигать рулями надо быстро, размашисто, во всю силу. К этому надо было привыкнуть, приспособиться, нужна тренировка, нужно было время, а его-то и не было у нас. После полетов Кравцов только и сказал: «Землю ты видишь хорошо, посадка волнистая, летай, не разобьешься». Так я стал инструктором.  

На следующий день я возил своих курсантов по «коробочке» и в зону, приобщал их к воздуху. К концу летного дня я вполне освоился с самолетом, и все полеты завершались хорошо. Вечером на послеполетном разборе Кравцов поставил меня в пример и сказал: «Алексеев летает не хуже старых инструкторов». Инструктор Михаил Чернухин, острый на язык парень, не промедлил съязвить: «А как же иначе, мы же истребители, а не летчики с расчалочной авиации! » Смеялись долго… Жили мы относительно вольно, после казарм-то: вставали, кто когда хотел, лишь бы не опоздать в столовую и на аэродром. Вечерами гурьбой ходили по городу, кто хотел и умел шли на танцевальную площадку в городской парк. Знакомились с девчатами, провожали их по домам, устраивали драки с городскими ребятами.  

Но наша райская жизнь промелькнула, как стрела. Минуло всего две недели как мы прибыли сюда, а положение на фронте, особенно на нашем направлении, совсем стало угрожающим: за эти две недели фронт приблизился почти на 400 км. Об этом положении мы не столько узнавали из сводок Совинформбюро, сколько от очевидцев и беженцев, которых с каждым днем становилось все больше и больше на всех дорогах. Они утверждают, что Киев и Полтава уже сданы, и якобы бои идут на подступах к Харькову. А от Харькова до Валуек по прямой не более 110 км. Фронт уже близко… Это мы и сами почувствовали по тревожной атмосфере, царившей в городке. Закрывались и уезжали на восток городские учреждения, школы, конторы. Снимались с насиженных мест и многие городские жители. Молодежь, попавшая под год призыва, комплектовалась в колонны и отправлялась на запад. Немецкие бомбардировщики Ю-88 стали совершать налеты то на город, то на железнодорожную станцию. Взрывами бомб разносились в куски глинобитные дома, а деревянные вспыхивали огнем, как костры, выбрасывая высоко в небо черные клубы дыма.  

Город постепенно замирал. Мы же целыми днями занимались с курсантами на аэродроме. Прежде чем научить их той или другой операции в воздухе, необходимо все эти упражнения отработать на земле. Каждый курсант должен знать наизусть, как молитву, когда и что он должен делать, куда смотреть. Раньше, до войны, в аэроклубе были разные тренажеры, а здесь этих приспособлений нет, и заучивание упражнений производим прямо в кабине. Для большей наглядности четверо курсантов встают под хвост самолета, поднимают его на плечи и по движению рулей управления, которыми двигает из кабины курсант, они поднимают хвост, то опускают или ведут то в одну сторону, то в другую. Или взять рулетку, кажется, несложное упражнение: сообразительный курсант с первого раза понимает, а слабому требуется десять раз повторить. А времени-то нет, спешить надо.  

Но все это было бы полбеды. Над городом то и дело начали выть гудки воздушной тревоги. Под вой сирен бежим все к самолетам и быстро укатываем их в березовую рощу. Там маскируем их ветками, а сами прячемся в вырытые поблизости щели. Иногда бомбардировщики пролетают прямо над нами, мы все замираем, ожидая бомб. С каждым днем таких тревог становилось все больше и больше, иногда мы днями не уходили от укрытий. А немецкие летчики совсем обнаглели, летают, как у себя дома. Как-то мы с Прохоровым шли с аэродрома по городской улице. Вдруг видим – прямо над улицей, на высоте метров 30 летит на нас немецкий самолет и стреляет из пулемета. Мы быстро метнулись в сторону и спрятались за стеной дома. Пролетая мимо нас, немецкий летчик игриво помахал нам рукой. Немного дальше по улице к мосту мы увидели убитую лошадь, лежащую прямо в оглоблях, раненного в руку возчика и, к счастью, невредимых женщину и девочку-подростка с этой повозки.  

На нашем направлении наши отступают. Кто-то утверждал, что ранним утром слышал якобы орудийные выстрелы. Все с тревогой посматривают на запад. На душе неспокойно, тревожно. Постепенно осень дает о себе знать. Небо все чаще заволакивается тучами, моросит дождь. В такую погоду немецкие стервятники не летают над нами, но и мы не летаем. Наше летное поле превратилось в вязкое болото: по нему ходить-то нельзя, не то что «бежать» самолету. Вечерами мы никуда из общежития не уходим: ходить некуда, все танцульки прекратились. Собравшись вечерами все вместе, мы беспрерывно крутим патефонные пластинки с задушевными украинскими песнями, что еще больше тревожит душу и нагоняет тоску.  

В начале октября на Харьковском направлении наша армия вроде бы остановила фашистов, все вздохнули с облегчением, появилась надежда, что в Харьков немцы не войдут, и наши отступать больше не будут. Но вот 16 октября срочно по тревоге аэроклубовские инструкторы с механиками во второй кабине взлетели с летного поля и взяли курс на Ульяновскую область. Нам, военным летчикам, перелет начальник школы не доверил. А через два дня мы, оставшиеся инструкторы, механики, мотористы, представители других служб, двумя колоннами в последний раз прошлись по улицам Валуек к железнодорожной станции. Там ждал состав из товарных теплушек, в которых нам предстояло эвакуироваться на восток. В народе идет слух, что немцы ведут наступление на Харьков, и бои идут на окраине города. Харьков был сдан 25 октября.  

 

СНОВА ДОРОГА  

18. 10. 1941 – 21. 10. 1941  

 

Уже четыре месяца идет война. Сейчас никто уже не говорит, что она скоро кончится. Фашисты, в конце концов, будут разбиты, в этом никто не сомневается, но для победы над ними потребуется много времени, сил и крови. За эти четыре месяца войны мы с товарищами из училища уже проехали около 3 тысяч км, и вот теперь еще предстоит проехать еще 1100 км. На железнодорожную станцию наши колонны прибыли рано: эшелон еще не был подан к перрону и у нас было немного свободного времени, чтобы побродить по вокзальной площади. Курсанты остались на месте, им расходиться было не велено.  

И на вокзале, и у вокзала расположились одни беженцы. Сколько их тут! Сколько мучений и нервотрепки надо пережить, пока посадят в поезд?! Даже со стороны на них смотреть больно. Эти женщины и пожилые люди все измотанные, издерганные, чутко прислушиваются к сообщениям об отправлении поездов, нервно переживают все происходящие в них изменения. Мечутся туда-сюда, волнуются… Дети… Их много! Они капризничают, кричат, плачут… Сколько надо душевных и физических сил иметь, чтобы оторваться от родимого дома, от насиженного места, бросить нажитое имущество и бежать, ехать, да еще глядя на зиму и неизвестно куда? Ой, как тяжело! Мы вот точно знаем, что нам дадут вагоны, знаем куда мы едем, что там у нас будут и питание, и крыша над головой, и все равно Валуйки оставляем с печалью и грустью. Конечно, и этих беженцев, в конце концов, увезут отсюда, и советский народ их не оставит в беде, накормит всех, и жилье будет. Но ведь сколько надо пережить разных невзгод!  

В Валуйках мы жили, как говорится, без году неделю, но я удивился тому, сколько пришло местных девчат провожать наших парней. Когда только они успели познакомиться? Да, видимо, серьезно: тут и объятия, и слезы, и клятвенные обещания… Пока ждали состав да грузились в него, над нами где-то высоко в небе за плотными облаками тревожно гудели немецкие самолеты. Было страшновато… А вдруг!.. вот сейчас посыплются бомбы. Тут уж никто не успеет куда-нибудь спрятаться.  

Около полудня состав тронулся. Во всех теплушках с правой и левой стороны от двери были сделаны двухэтажные нары – сплошные настилы. Напротив дверей – чугунная круглая печка-буржуйка, стол, скамейки – эти вагонные атрибуты известны всем, кто ездил в теплушках. До г. Лиски доехали довольно быстро, но там простояли до позднего вечера. Путь через Воронеж, Елец был закрыт: там где-то у Орла шли ожесточенные бои. И только темной ночью, когда мы, уставши ждать отправления, забрались на нары спать, поезд тронулся дальше. Утром мы узнали, что нас направили по другой дороге на восток – через Бобров, Поворино, Балашов, Ртищево, Пензу и дальше.  

Осень этого сурового года была на редкость ранняя и холодная. Пока жили в Валуйках, вроде бы в природе держалось лето, но стоило нам только тронуться с места, как сразу же навалилась осень. Холодный пронизывающий ветер и мороз не давали нам высунуть нос из теплушек, буржуйки топились, не переставая. Мы, инструкторы, занимали один вагон, еще один занимал штаб со своим инвентарем, семь или восемь вагонов – наши курсанты, да еще в четырех неутепленных вагонах везли имущество школы. Кроме наших теплушек, в составе было еще десятка два, в которых ехали в эвакуацию рабочие какого-то завода и их семьи. Они на открытых платформах везли станки и другое оборудование. В составе было еще две или три теплушки, которыми уж очень интересовались наши парни – там ехали девчата-студентки из Харькова.  

Наш эшелон двигался медленно и с длинными остановками на станциях. Дорога была однопутной, и разминуться встречные поезда могли лишь на железнодорожных станциях. Местность, проплывающая за дверью вагона, была скучная, однообразная, безлесная, деревни вдали угадывались лишь по деревьям, что росли вокруг них. Летом здесь, наверное, царство зелени, необъятные просторы полей, а сейчас огромное пространство серо-тусклой равнины. Стоя на станции в ожидании, мы видели, как мимо нас на запад шли без остановки воинские составы, спеша на фронт. Иногда нас на станциях обгоняли санитарные поезда, в каждом окне были видны раненые в бинтах. Но иногда такой поезд останавливался рядом с нами, и мы видели, как из дверей вагона поспешно и молча, как бы стараясь скорее избавиться от ненужного груза, выносили окостеневшие трупы умерших от ран красноармейцев. Их рядами укладывали между путями и чем-либо наскоро покрывали от любопытных глаз. После этой процедуры машинист давал резкий свисток, и поезд трогался, уносясь в морозную мглу.  

Где-то недалеко от Поворино санитарный поезд разгрузился рядом с нами и уехал. Мы несмело подошли к умершим. Восемь трупов лежали в ряд на мерзлой земле. Босые ступни ног и голые кисти рук белели, как гипсовые. Лежали они в одном нательном пожелтевшем белье, которое еще больше оттеняло их безжизненную белизну. Холодный пронизывающий ветер трепал подолы их рубашек и широкие штанины, как бы пробуя вдохнуть в них жизнь. У крайнего белокурого парня ветер неистово крутил на голове кудри, кем-то любимые, а теперь никому не нужные. У многих лица были повернуты круто набок. Они как бы стеснялись перед людьми за свою беспомощность. Мы долго и понуро стояли перед ними, низко склонив головы, невольно думая, что вот среди них, возможно, лежит твой школьный товарищ или твой близкий сосед, а может быть, даже брат. Но как тут распознать в обезображенном ранами и смертью, в безвременно постаревшем юном теле, в котором нет уже жизни, кого-то из них. Как бы прикрывая, бесшумно ложился на них тонким белым слоем снег…  

Но вот подъехала бортовая машина, трупы начали укладывать на дно кузова. От неосторожной погрузки они глухо стукались об пол, как бы жаловались на свою судьбу. В кузове их накрыли брезентом и машина уехала, а мы еще долго стояли, не трогаясь с места, молча, под впечатлением этой картины.  

В эти сумрачные непогожие дни мы коротали время у чуть приоткрытых вагонных дверей, глядя на медленно проплывающий мимо нас осенний пейзаж. Днем в вагоне стоит относительная тишина: кто-то смотрит в дверь, кто-то сидит у печки, кто-то пытается что-то читать. Некоторые сидят на нижних нарах, готовые при первой же остановке выскочить из вагона, но многие спят или лежат на нарах, разговаривая с соседом. Все надоело – и смотреть, и разговаривать, и спать. Да куда денешься из вагона: посмотришь-посмотришь в дверь, а там одно и то же, и опять – на нары, а там и не спишь, и не дремлешь, и не бодрствуешь – лежишь в каком-то забытьи.  

Самое оживленное время в вагоне – после ужина вечером. Закрывши плотно двери, при тусклом свете качающегося под потолком фонаря «летучая мышь», сгрудившись у буржуйки, мы начинали жаркие дебаты о военном положении, рассказывали смешные анекдоты, вспоминали юные и детские годы – тут можно было услышать и быль, и небыль. А под настроение пели песни и веселились. Все молодые, здоровые, не знавшие толком, что такое жизнь. Да и кто о ней задумывается в свои 20 лет? Самым красноречивым и неистощимым рассказчиком был аэроклубовский инструктор старшина Глеб Бобров, щеголеватый, энергичный, с выправкой кадрового военного. Смуглый, худощавый, с орлиным носом, он днем и ночью не выпускал изо рта сильно изогнутую фигурную трубку. Дымила она или не дымила, все равно она висела у него на нижней губе и хоть и раскачивалась, но, видимо, не мешала ему рассказывать разные смешные истории из его жизни. Многие из них он наскоро придумывал тут же, чтобы посмешить нас или поводить кого-либо за нос.  

Некоторым разнообразием было для нас это, да еще дежурство в вагонах курсантов. Согласно графику мы – по двое инструкторов – ехали с ними для поддержания дисциплины и порядка. Тут были совсем иные разговоры, они больше вспоминали о доме, рассуждали о том, как там сейчас живут при немцах, о питании. Во время остановок поезда дежурили по станции, следили, чтобы кто-нибудь не опоздал. Получали также сухие пайки и раздавали их по вагонам. И вот в один из таких дней где-то около г. Грязи свободный от дежурства Бобров должен был находиться с нами в вагоне, но его не было до следующей остановки, а точнее, до следующего утра. Как только он появился, то естественно, его спросили: «Где же ты был? » и тут он нам рассказал историю, сходную с историей из «Тараса Бульбы» Гоголя.  

У него якобы при посадке в поезд выпала трубка изо рта на землю. Не задумываясь о последствиях, он спрыгнул на ходу из вагона, и как только поезд прошел, подобрал свою потерю у рельс. Потом на той же станции дождался санитарного поезда и на нем догнал нас. Кто-то искренне поверил ему, кто-то подшучивал над этой «историей», так как все знали за ним один грешок: он часто и раньше, в начале дороги, «отставал», много времени проводя в вагоне у девчат. И как всегда бывает в компании при наличии большого безделья, когда все пересказано и не раз повторено, подобная история служила обильной пищей для смеха, шуток и розыгрыша. Когда кто-то его со смехом спросил: «А в какой вагон-то ты садился? У нашего что-то мы тебя не видели…» – Глеб ничего не ответил, быстро забрался на свое место и вскоре уже спал крепким сном.  

Так бы и посмеивались, и шутили над ним всю дорогу, да она небесконечна. Вскоре прибыли в Рузаевку – это первый город на нашем пути, где в основном живут нерусские. Интересно было посмотреть, что это за люди – мордва. Воспользовавшись тем, что поезд будет стоять более часа, мы прошлись по ближайшим к станции улицам. Первое, чего мы до этого нигде не видели – это деревянные тротуары из 5-6 досок. Второе то, что многие женщины да и девушки были в лаптях. И совсем нас потешило, что вывески на учреждениях написаны хоть и по-русски, но с окончанием на «с»: «конторас», «школас», «мордвас», что немедленно было принято нами на вооружение при разговоре между собой. Теперь Николай стал «Николас», вобла – «воблас» и т. д.  

Мы все уже знали, что скоро конец нашему утомительному путешествию. И не отходили от вагонных дверей, читая вывески с названиями станций, мимо которых проезжали, и тут же подсчитывали оставшиеся километры. Около полудня проехали Инзу, и наш поезд направился в сторону Ульяновска. Все ждали, что остановимся на станции, где вокруг будут какие-то строения, вокзал, огни… Приехали вечером, состав встал на четвертом пути, кругом темнота. Прямо перед вагоном при тусклом свете разглядели приземистое деревянное здание, вернее, обширную четырехскатную крышу. А слева и справа – пустота. Спрыгиваем на землю – снега по колено. Из Валуек выехали – там была осень, а Майна встретила нас уже настоящей зимой: свирепый холодный ветер сразу же прохватил нас до костей.  

 

МАЙНА  

21. 10. 1941  

 

Отцепив наши вагоны, паровоз сманеврировал, забрал оставшиеся вагоны и, коротко свистнув, умчался на восток, оставив нас сиротливо стоять на железнодорожном пути. Как только замолк вдали его шум, мы начали выгружаться из вагонов. Вся станция освещалась тремя тусклыми электрическими лампочками, висевшими где-то высоко на столбах. Да какой-то еще слабый свет исходил от низенького здания, стоящего много ниже первого пути. Как оказалось, это был вокзал. В его небольшом зале ожидания, размером с деревенскую избу, на скамейках, на полу, уткнувшись лицами в тулупы и шубы, спали какие-то люди, не похожие на пассажиров. Мы же все собрались на дощатом перроне перед вокзалом. Многосотенный и шумный наш коллектив сразу оживил все вокруг. Такого громогласного и веселого народа, как мы, здесь, наверное, с самого основания поселка не было. Этот шум и гомон заставили, наверное, многих жителей близлежащих домов слезть с горячих русских печек, покинуть теплые избы, прибежать к вокзалу, чтобы посмотреть на нас как на свалившееся с неба чудо. Вскоре вокруг нас образовалась целая толпа любопытных, особенно молодежи.  

Но вот прямо через рельсы к нам уже спешит наше командование: начальник училища Степанов, начштаба, политрук Шуршилов, и те инструкторы, кто пригнали сюда самолеты из Валуек. Первые минуты ушли на радостные встречи, приветствия, вопросы и ответы. Потом нас построили в три шеренги, произвели перекличку и мы тремя колоннами тронулись через рельсовые пути в невидимый в ночи поселок. Кругом бело, темно и трудно было что-либо разглядеть, конечно, никакого уличного освещения и в помине не было. Видно было, что рядом стояли невысокие деревянные дома, темнели заборы, высокие ворота, а за ними громогласные и, видимо, злые, лаяли собаки.  

Отойдя почти с километр от вокзала, наши колонны разделились в разные стороны. Технические служащие пошли прямо, курсанты свернули налево, а мы, инструктора, вправо. Шли еще минут десять и остановились перед одноэтажным небольшим деревянным зданием в виде казармы. Кто-то успел прочитать аляповатую стертую временем вывеску: «Зал ожидания телефонной станции». Внутри помещения рядами стояли 16 двухэтажных коек. Я занял первую койку слева у окна на втором ярусе. Подо мной поселился А. Свешников, рядом, на соседней койке Н. Фурсов, а над ним Балашов. Прохоров и Савинов – в правом углу рядом друзья: В. Абрамов, М. Чернухин и Рычагов. В помещении было тепло. Шум, говор, радостный смех. Сбросили с удовольствием надоевшую верхнюю одежду и скорее к умывальникам. Скорее хотелось забраться в мягкую постель, уж так надоели жесткие вагонные нары. Вскоре объявили выход в столовую на ужин. Столовая находилась от нашей казармы метрах в двухстах. В ней было тесно и грязно, под стать ей и ужин был плохой, но все же лучше, чем сухая «воблас».  

Было около восьми часов вечера, почти темно. Чтобы скоротать время до сна, мы вчетвером решили пройтись по ближайшим улицам, посмотреть, познакомиться с поселком. Нагулявшись, мы уже возвращались, и почти у самого нашего общежития нас встретила ватага деревенских ребят, они грозились нас побить, если мы будем приставать к деревенским девчонкам. Слово за слово, и вот уже нам, не видевшим еще ни одной местной девчонки, пришлось защищаться от их ухажеров кулаками. Но нападавших было в три раза больше и нам пришлось свистнуть на помощь наших ребят. И вскоре «хозяева» поселка разбежались по домам замывать свои разбитые носы. Да, негостеприимно встречают нас здешние «аборигены». Что же будет дальше, когда мы действительно будем «умыкать» их невест, а это вполне реально: как-никак мы – летчики, и не только в глухом поселке, но даже в большом городе мы у девчат в дефиците.  

Первую ночь на новом месте я лично спал плохо. Все казалось, что меня качает в вагоне, да еще мешали какие-то девичьи голоса за перегородкой. Утром узнали, что за стеной работают телеграфистки и телефонистки. После скудного завтрака мы пошли к курсантам. Пришлось нам пройти чуть ли не весь поселок от одного конца до другого – это примерно километра полтора. Курсантов разместили в довольно большом бревенчатом, обшитом снаружи тесом поселковом клубе на восточной окраине поселка, у самой кромки осинового леса. Здание было построено по всем правилам клубной архитектуры. Внушительный парадный вход с подъемом в несколько ступенек, две входные двупольные двери, а над ними большой овальный козырек, опирающийся на две деревянные фигурные колонны. Под козырьком в стене, не мигая, глядели два полукруглых кассовых окна.  

Прямоугольное фойе для ожидания и танцев теперь было превращено в дежурку, умывальни и склад. Из фойе в зрительный зал вели две двери: одна в правую половину зала, другая – в левую. Над дверями расположились галерки для зрителей, с перилами в сторону зала. Между галерками находилась кинобудка. По всей площади бывшего зрительного зала теперь стояли трехэтажные нары, оставлены были лишь неширокие проходы у стен да чуть пошире по центру. В конце зала возвышалась сцена, на ней еще висели занавесы и задники, и большой горой громоздилась клубная мебель. Внутренние стены клуба были сплошь оштукатурены и окрашены в серый цвет.  

Теоретические занятия, беседы, политинформации с курсантами каждый инструктор со своей группой проводил прямо тут же в помещении, усадив их в ряд на нижнем ярусе нар. В помещении было довольно прохладно, здание отапливалось круглыми высокими печами, обитыми железом. От многолюдья и при плохой вентиляции в помещении стоял тяжелый запах пота и горелых портянок. Электролампочек было мало, да и те к тому же были закрыты нарами, и поэтому внизу царил полумрак. Придя с уличного света, не сразу узнаешь своего же курсанта, пока не привыкнут глаза к полутьме.  

Занятия с нами, инструкторами, проводились на галерках. Правую южную оккупировали мы, 2-й отряд; левую северную – 1-й отряд. С высоко поднятых над полом нар, особенно с первого яруса, просматривался весь зал. Не сходя с галерок, мы видели, что делают курсанты. Каждая галерка имела довольно широкое боковое окно, в которое мы любовались зимним лесным пейзажем, и оно же нам давало много света. Галерки были нашим излюбленным местом, там мы проводили все свободное время, там писали домой письма, читали книги, играли в шахматы, готовились к занятиям, собирались все вместе, чтобы посмеяться над кем-нибудь или просто позубоскалить. Тут собирались мы, старшие сержанты ВВС, аэроклубовские же инструктора были здесь редкими гостями: они проводили свой досуг на частных квартирах. Преимущество галерок было в том, что на них невозможно было внезапно нагрянуть нашему начальству: узкие деревянные рассохшиеся лестницы, идущие к нам наверх из фойе, незамедлительно начинали скрипеть, стоило только наступить хотя бы на одну ступеньку, оповещая нас о том, что кто-то к нам поднимается, и мы немедленно принимали деловой вид.  

Поселок, а если официально – станция Майна, широко разросся вокруг когда-то маленькой железнодорожной станции, знаменитой тем, что, как утверждают старожилы, здесь в 1919 году одно время находился штаб Восточного фронта. Южная часть поселка – это старая в основном застройка дореволюционных времен. Тут встречаются полукаменные двухэтажные дома с солидными резными карнизами, с затейливыми оконными наличниками и крытыми дубовыми воротами. Северная от станции часть выглядела беднее и была заселена в тридцатые годы сосланными сюда кулаками. Дома в основном одноэтажные, но их не меньше, чем в старой части поселка, и живут тут люди в основном замкнутые, хмурые, нелюдимые. К моменту нашего приезда в поселке уже жили не одни местные – война докатилась и до этого глухого уголка. Тут поселилось много беженцев и эвакуированных из западных областей нашей страны, их, наверное, было даже больше, чем местных жителей. Жили тут смоляне, белорусы, украинцы, и несколько семей евреев. Основательно расквартировались и несколько саперных подразделений из пожилых мужиков. Они в лесу заготавливали дрова, стойки, бревна и рубили срубы для дзотов.  

В поселке было очень много собак: в каждом доме обязательно хоть одна, а то и две. Иные большие, что волки, и очень злые. Идя поздно от курсантов в наше общежитие, а ходили по одной и той же улице, наши ребята проказничали – начинали на разные голоса лаять по-собачьи. Псы, видимо, от обиды вставали на задние лапы за заборами и взахлеб яростно облаивали нас. На их лай отзывались все псы поселка и начинался многочасовой собачий концерт. Но вскоре на наше «дирижирование» поселковым псиным концертом посыпались жалобы от хозяев этих собак. Наше начальство, как следует не разобравшись, приказом по школе наказало кое-кого из нас, в том числе и меня, но сказать по правде, я лично собак не травил. Заводилами, как всегда, были неразлучные друзья: В. Абрамов, Сорокин и тихоня Зайцев. Эти трое без чудачеств дня прожить не могли. Жители Майны по своему характеру и по нраву как ночь ото дня отличались от доброжелательных жителей Валуек: вечно сумрачные, неулыбчивые, неразговорчивые, с настороженным взглядом из-под бровей.  

На новом месте складывались и новые порядки жизни. Утром, встав, мы жадно слушаем последние сообщения Совинформбюро – они не радуют. Умывшись, быстро одеваемся и бежим к определенным часам в столовую. Кормят в основном овсяной кашей или подмороженной картошкой, мало и плохо. Потом бежим в «клуб» заниматься теорией с курсантами. Около двух часов обед. После обеда снова то дежурство, то культурно-массовое мероприятие, вроде разучивания хором песни, то инструкторская учеба и ежедневная общая политинформация в разрезе сводок Совинформбюро. И так часов до шести, а в семь – ужин. Вечером многие инструктора уходят в какой-либо частный дом, где по согласию хозяев собирается молодежь на песни и танцы. После жизни в закрытых казармах и лагерях эта вольница всем пришлась по душе. Многие из наших просто сошли с ума от любви к местным девчонкам: только и разговоров о них да о танцах.  

Осенние пасмурные и вьюжные дни начали постепенно отступать, давая место зимним ясным, солнечным дням. Мы стали ежедневно ходить на аэродром. Нам для полетов отвели два огромных ровных поля. Одно поле – основной аэродром – северней окраины Майны, между поселком и лесом. Второй аэродром – с южной стороны поселка, но довольно далеко от него. Чтобы попасть на основной аэродром, нам из поселка приходилось пересекать в районе станции все железнодорожные пути, так много ближе, чем через переезд. К тому же на станции имеется столовая (в мирное время тут был ресторан), в которой командовала полнотелая повариха «тетя-мама», или просто «мама», женщина лет 40-45. Увидев нас, входящих в столовую, она сердобольно взмахивала короткими и пухлыми руками, восклицала: «А вот мои сыночки (иногда – соколики) идут! », и тут же вне очереди за 50 копеек накладывала нам в алюминиевые тарелки гречневой или перловой каши. Мы, торопясь и обжигаясь, ели ее, стоя в толпе пассажиров, а потом весело благодарили «маму» и продолжали путь на аэродром. Минуя все улицы поселка, мы еще километра полтора шли полем по зимней дороге до самолетных стоянок.  

С курсантами пока не летали: надо было нам самим приспособиться к зимним условиям, проверить свое летное мастерство да заодно и посмотреть, как летают наши старенькие самолеты. Несмотря на навалившиеся на нас на новом месте заботы, мы ни на минуту не забывали о тревожных сообщениях, поступавших с фронта. О чем бы и где бы ни заговаривали, обязательно разговор сведется на одну и ту же тему: как там под Москвой? Долго ли будем отступать? И с надеждой с каждым часом ждали радостных вестей. В пути, который длился целую неделю, до нас не всегда доходили официальные известия Совинформбюро. Приходилось довольствоваться тем, что скажут другие, а те другие такое наговорят, что и во сне не снилось. В поселке Майна общественных радиорепродукторов раз, два и обчелся: один на столбе, один в столовой, да и они то молчат, то скрипят – один шум, ничего не разберешь, что говорит диктор. А по поселку кто-то распространяет «истинные» слухи, что Москву и Ленинград немцы уже взяли или вот-вот возьмут. На эту же тему распространяются самодельные листовки. Мы злимся и с недоверием посматриваем на некоторых местных жителей.  

Чтобы ежедневно иметь свежие известия, нужно радио. У нас у многих сохранились от Рязани шлемофоны. На втором столбе от общежития нашли концы радиопроводов, у телефонистов разжились телефонным проводом, и скоро наши восемь шлемофонов «ожили» – заговорили. Наушники в шлемах «говорят» не особо громко, но если их повесить на стену и тихо слушать, то на расстоянии полутора-двух метров вполне хорошо слышны слова диктора. Чтобы не прослушать важные сообщения из Москвы, некоторые даже и ночью спали в шлемофонах. Теперь-то мы слушаем сами, своими собственными ушами все сообщения, передаваемые по радио. Выяснились и некоторые подробности, почему мы так спешно выехали из Валуек: 25 октября немцы захватили Харьков и быстро двигались на восток, до Валуек оставалось всего километров 60. Сильные бои шли у Белгорода, вот почему наш путь был не через Воронеж, а повернул от Лисок на восток.  

В эти мрачные ноябрьские дни все наши думы и тревоги были с теми, кто не щадя своей жизни, отстаивал Москву. Положение на фронте было очень и очень тяжелое, и мы с болью в сердце воспринимали каждое наше отступление и сдачу каждого нашего города. Приближающаяся 24 годовщина Октября не обещала чего-либо радостного. Фашисты уже оккупировали огромную территорию нашей страны и остервенело рвутся к Москве, на наших дорогах тысячи и тысячи разутых, полуголодных бедствующих беженцев, горе и плач от похоронок слышен во всех уголках нашей Родины. И эти бедствия свалились на народ за четыре всего месяца войны. Впереди нас ждут новые, не менее тяжкие испытания. Враг все еще очень силен, и бои с ним предстоят тяжелые, возможно, с горечью сдадим еще не один город, к тому же не за горами зима с ее суровыми морозами и воющими метелями, которые и без того утяжелят положение народа. И, несмотря на все эти невзгоды, народ и мы верим в победу над зарвавшимся врагом и верим в радостное завтра.  

Сообщение по радио о том, что сегодня, 7 ноября, на Красной Площади в Москве состоялся праздничный военный парад, вызвало у всех нас целую бурю восторгов и радости. Это сообщение взволновало весь поселок, везде и всюду говорили только о параде. Фашисты и недруги страны Советов с радостью во все горло предрекали, что дни Москвы уже сочтены, что Красная Армия разбита и больше не существует. И вдруг перед мавзолеем Ленина, твердо чеканя шаг, проходят колонна за колонной боевые части Красной Армии. Это радостное событие, как солнечным ярким лучом озарило тревожную, суровую осеннюю обстановку как у нас в тылу, так, наверное, и на фронте. И сразу в нашем поселке куда-то делись пораженческие разговоры, разные «военные» сплетни и нелепые слухи. Нас же, военных, никогда, ни при каких случаях, ни на минуту не покидала надежда в победу над врагом.  

Минул месяц после парада на Красной Площади в Москве. Тревога за Москву все возрастала. Наша армия в ожесточенных боях медленно отходила все ближе к столице, оставляя противнику город за городом. Враг вползает в подмосковные города Клин и Солнцегорск, перед ним нет больше городов, кроме Москвы. Все в напряженном ожидании… Мы, если находимся в помещении школы (клуба), то все время прислушиваемся к голосу репродуктора. А вечером и ночью, находясь в общежитии, поочередно не снимаем шлемофонов с головы. Все понимают: вот-вот что-то должно свершиться, дальше отступать некуда, нельзя – позади Москва.  

И вот 7 декабря эта минута наступила. Вдруг по радио послышались тревожные позывные, а потом диктор Левитан густым волнующим душу голосом произнес: «Внимание, говорит Москва…», – и начал сообщать о том, чего мы и весь народ ждали долгих полгода. Прослушав сообщение, мы как с ума посходили: радостно смеялись, говорили все разом какие-то бессвязные слова, кричали, шумели. А потом пошло – что ни день, то новое сообщение о победном наступлении наших войск, об освобождении сел и городов, о которых мы при отступлении ничего не слышали. Многие из нас горько сожалели о том, что в этом разгроме немцев под Москвой нет ни капли нашего участия и очень хотелось как можно скорее попасть на фронт, скорее в действующую армию.  

Начальство школы решило нас, инструкторов-выпускников школ, взять под усиленный контроль. В клубе, где жили курсанты, сцену отделили деревянной перегородкой с дверью и всех инструкторов вселили на трехэтажные нары. А инструкторов из аэроклуба оставили по-прежнему на частных квартирах. Это несправедливое решение еще больше обострило трение меду старыми и новыми инструкторами.  

Вот уже полгода как мы со старыми аэроклубовскими инструкторами делаем одну и ту же работу – учим курсантов летать. Но вот дружеские отношения между нами не налаживаются. Все время чувствуется какая-то отчужденность. Эта школа – бывший аэроклуб – как бы их родной дом: они много лет работали вместе, сроднились, и как привыкли где-то жить на частных квартирах, так и тут, это их привилегия. Да к тому же они себя считают опытными инструкторами. Мы же для них временные, чужие, пришельцы, присланные как бы их хлеб есть. Начальство доверяет им куда больше чем нам, и они благоденствуют. Нас же, окончивших военные училища и умеющих летать не только на У-2, держат на правах пасынков. Нас даже не оставили жить в общежитии при телефонной станции, где было все-таки более культурно и больше свободы. Приказом по школе нас перевели на трехэтажные нары в клуб, на темную сцену, сравняв тем самым в правах с курсантами.  

Такая несправедливость вызывала у нашей молодежи открытое негодование. И вот на этой почве между «нашими» и «не нашими» возникали разные конфликты, перепалки и ссоры. Боле того, чтобы контролировать нас и наше поведение, к нам негласно был приставлен политрук Шуршилов. Трудно сказать, почему этот серый, невзрачный, малокультурный и политически безграмотный человек был назначен политическим воспитателем коллектива, тем более, нас. Он ни доклада, ни лекции сделать не мог. Речь у него была путаная, монотонная, как у пономаря. Он на вид походил на мусорного деревенского мужичонку, а уж никак не на политрука. Но вот шпионить за нами, да по-базарному ругаться, он был большой мастер. Как унтер Пришибеев, он не любил, вернее, терпеть не мог, когда мы собирались кучно: он уж тут как тут, подойдет и скажет грозно: «Что это за куреж, вас…мать? » Или когда днем от нечего делать ляжем на нары, а он тут снова: «Что это у вас за валеж? » Мы между собой зло посмеивались над ним, и он это знал и мстил по всяким мелочам.  

Как-то в столовой я оставил на столе свою записную книжку. Работники столовой ее передали ему, он ее всю проглядел, прочитал там неприятные строки о себе, о начальнике школы. Позднее, когда он мне ее сунул, то грубо обругал и обозвал обидными словами. И вот вскоре они мне здорово отомстили. В конце февраля состоялось отчетно-выборное комсомольское собрание школы. На собрании выбирали бюро и секретаря, и была выдвинута и моя кандидатура, за которую голосовали все курсанты и почти все инструктора. Но начальник школы и политрук были против, они мне приписали все грехи, которые я и не совершал, и в своих выступлениях добились переголосования, и снова за меня голосовали почти все. И снова начальник и Шуршилов ринулись в бой, и тогда я попросил у собрания слова и взял самоотвод.  

Старые инструктора и к нам-то, молодым инструкторам, относились как-то свысока, что уж говорить об их отношении к курсантам: грубую ругань, насмешки, унизительные клички можно было услышать от них ежечасно. За примером не надо далеко ходить. Так, инструктор Холкина ругалась чище базарного пьяницы: что ни слово, то матерщина, что ни слово – оскорбительное прозвище. И в воздухе ругалась так громко, что на земле было слышно. Не лучше были инструктора Иванов, Павлов, Вдовиченко, Борисов. Наша молодежь, инструктора из ВВС, ребята не такие уж плохие, но тоже иногда берут пример со старших. Их насмешки не такие уж злые, но все же как-то унижали человеческое достоинство курсантов. А главное то, что никто из инструкторов не занимался в свободное время курсантским досугом. После занятий старые инструктора скорее спешили на свои частные квартиры, а молодежь – на гулянье да на танцы.  

А кто такие курсанты? Это вчерашние школьники старших классов. По призыву в армию они, как и все, прошли медкомиссию и их признали годными в авиацию. Тут была нарушена старая традиция: в авиацию надо брать только по желанию, кто хочет ввысь, кто любит небо. А многие из них боялись летать, они боялись высоты, как все люди, живущие на равнине. И многие с неохотой влезали в кабину самолета. У многих была заветная мечта стать трактористами, шоферами, агрономами и даже пастухами – пасти скот по лугам. Возможно, многие и привыкли бы к высоте, полюбили бы самолет, просторы голубого неба, но для этого нужно было время. А они прослужили месяца два в армии, а тут война, тяжелые условия жизни, эти изнурительные переезды с места на место, плохое питание, грубое обращение, да и связь с родным домом оборвалась. Там сейчас на их родине хозяйничают фашисты: не стало от родных ни писем, ни известий. Тоска по дому и переживание за родных тяжелым бременем навалились на неокрепшие юношеские души.  

Многие из них растерялись в этой новой обстановке, опустились, оробели, стали беспомощными, как дети. Им как воздух нужна была нравственная поддержка со стороны старших, человеческое сочувствие и доброе слово. А у нас только и слышны были ругань, насмешки и разносы по пустякам. Длинными тоскливыми зимними вечерами в плохо освещенном здании курсанты, не считая дежурного и дневальных, оставались одни. Им предоставлялась полная свобода располагать своим временем и своими делами без права отлучки из помещения. А из этих трехсот парней не все были морально устойчивыми. Были и безвредные озорники, но были и злостные хулиганы. Были случаи воровства как личных вещей курсантов, так и служебного имущества. Не раз взламывались замки на каптерках и складах. Ворованные вещи продавались в поселке или обменивались на продукты. Питания, конечно, не хватало.  

Мне лично не по душе была инструкторская работа, я считал, что от меня было бы больше прока в ВВС. Я уже дважды писал рапорт начальнику школы, чтобы меня направили в действующую армию, но каждый раз получал отказ. Настроение было неважное, безразличное ко всему, и я старался из клуба, кроме столовой и аэродрома, никуда не ходить. Меня не тянуло ни на эти деревенские посиделки, ни на танцы – я предпочитал оставаться дома. И вот как только исчезали инструктора из клуба, я от нечего делать шел к своим курсантам, залезал к ним на третий этаж, и мы подолгу разговаривали обо всем, что волновало всех нас. Они жаловались на плохое питание, на существующий быт, на грубость инструкторов, на холод. Недоумевали по поводу отступления нашей армии и беспокоились о своих родных, оставшихся на оккупированной немцами территории. Рассказывали, как они хорошо жили до войны, чем занимались их родители, как учились в школе, кто кем хотел быть, и ни один не думал о профессии летчика.  

По правде сказать, я был плохой для них утешитель: сам только вчера был таким же как и они, да я и старше их всего на 2-4 года. Какой уж у меня жизненный опыт? Но я сейчас их инструктор-воспитатель и как мог, рассказывал о фронте, о вероломном нападении фашистов, об авиации, ну и о себе. К нашей беседе присоединялись курсанты из других групп, и тут уж завязывались общие бурные «дебаты». Курсантов ни своих, ни чужих я никогда не ругал, не оскорблял, они для меня были меньшими братьями, нуждающимися в моральной поддержке. При виде этих ребят я всегда вспоминал братишек Петра и Павла, они тоже, как и эти, учатся, только в своем аэроклубе премудростям полета на У-2. Как к братишкам, так и к этим подросткам в душе было какое-то теплое чувство привязанности. Может быть, по этой причине они мне платили братским отношением.  

Но иногда мне очень хотелось побыть одному со своими нелегкими думами. Лежа на нарах в такой длинный нудный вечер, с грустью вспоминаешь Сталинградское училище, его светлые просторные помещения с большими окнами и тяжелыми плотными шторами на них, защищавшими летом от проникновения зноя в здание. Об одноэтажных металлических койках, застланных в белое, как одна. О застывших как в парадном строю пирамидах – по два десятка винтовок в каждой, даже о ковровой дорожке метров в пятьдесят. Вспоминаешь о возникающем чувстве приподнятости и трепетной торжественности, когда входишь в Ленинскую комнату. Она оформлена была, как дворец: сплошной ковер на полу, черное блестящее пианино, в больших кадках фикусы до потолка, люстра в огнях, кресла, обитые кожей, картины в тяжелых рамах на стенах.  

А в общежитии стены были увешаны красиво оформленными лозунгами, туалетные комнаты были выложены белым кафелем, в простенках – зеркала. Время курсантов было занято до единой минуты: вечером работали спортивные секции, драматический и шахматный кружки, шли занятия в духовом оркестре. Курсант без надзора оставался лишь от отбоя до подъема. Вся та обстановка невольно заставляла быть культурным.  

Конечно, война всех поставила в особо суровые условия. Везде неуютно. Но разве не было возможности построгать доски у нар, в несколько раз увеличить туалет, прибавить освещение. А то что получается? Во время утреннего подъема в помещении начинается несусветная кутерьма. Когда все разом попрыгают со второго и третьего этажей вниз на пол, начинается толкучка, так что в этой тесноте и темноте невозможно ни обуться, ни одеться. Если кто что потеряет или выпустит из рук, то искать бесполезно – замнут, затопчут. Жестяные умывальники стоят в бывшем фойе, но около них сумасшедшая давка, да и часто воды последним не хватало. Тогда бежали умываться снегом на улицу. Но там все сугробы вокруг здания изрисованы желтыми пятнами – это результат ночных вылазок курсантов по малой нужде. А на улице мороз с ветерком до костей проберет пока разыщешь где-либо местечко с чистым снегом.  

Начальник школы наконец-то решил «улучшить» наш культурный досуг, но не быт. Вместо постройки нового туалета, чтобы мы, как угорелые, не бегали по пояс в снегу по лесу в поисках места, он решил осчастливить нас постройкой красного уголка-клуба. Но вместо того, чтобы по-быстрому срубить это небольшое здание из бревен – лес-то рядом, живем в лесу! – он придумал построить большую землянку. Теперь ежедневно группами или поэскадрильно ломами и кирками долбим крепко промороженную, как бетон, землю. Чтобы отколоть такого грунта величиной со спичечный коробок, требуется много усилий. А какая сила у курсантов? Молодые ребята, почти школьники, многие из них и кирку-то в глаза не видели, да и лом-то не каждый в руках держал. Силенок нет, питание плохое, им только под силу самих себя по земле передвигать. Да и мороз потрескивает градусов под тридцать.  

На работу все старались одеться потеплее: тут и свитер, и комбинезон, и шинель, и подшлемник под шапку; в таком одеянии передвигаться-то было невмочь, не говоря уже о работе. Целый месяц как на каторгу ходили долбить этот всеми проклятый котлован и не сделали и десятой доли. Наконец-то до начальника дошло, что из его затеи ничего не получится, и было дано распоряжение «прекратить работы». И каждый раз, идя мимо засыпанной снегом ямы, мы горько шутим: «Плавательный бассейн себе начальник выкопал. Летом учиться плавать будет или карасей разведет и будет всю войну рыбку удить…»  

Бывают же в истории такие совпадения! Этот год для нашего народа по вине фашистов стал черным годом. Многие остались без жилищ, ютятся в землянках, в подвалах, в холодных сараях. Как бы нужна была зима помягче, потеплее, но и природа отнеслась к человеку бессердечно. Жестокие морозы ударили уже в октябре и надолго.  

Такая суровая зима и нам помеха. Нам летать бы да летать, а тут морозы в 25-30 градусов. Моторы самолетов запускаются плохо или совсем не запускаются. Мы, инструктора, одеты в меховые комбинезоны, в меховые унты с унтятами, в меховых рукавицах и меховых шлемах и то мерзнем до костей. Курсанты же одеты в ватные куртки и брюки. На ногах валенки, на голове вязаные подшлемники в виде колпака с тремя дырками для рта и глаз, а сверху простой лётный шлем. Вот такую «куклу», еле передвигающуюся по земле, нужно научить управлять самолетом.  

Бедный курсант! Побывав на высоте, а там холоднее, чем внизу, да еще пронизывающий ветерок от винта, он, как только приземлится после 10-15-минутного полета кубарем неуклюже вывалится из кабины, согнется крючком, рукавицу о рукавицу хлещет, топает, бегает у самолета, пытаясь согреться, а в дырках подшлемника вместо отверстий сосульки ледяные висят. Слово озябшими губами вымолвить не может. В следующий раз в этот день его чуть ли не силком заставляешь садиться в кабину. Он сотни причин найдет, любое дело будет делать, только бы не летать. Прошло уже полгода (сентябрь – февраль) как мы учим своих питомцев летать, но пока ни один из них не вылетел самостоятельно. В Валуйках срок пребывания был небольшой, там немецкие самолеты летать не давали, а здесь морозы да метели пронизывающие, да метровые сугробы. Вот так, день за днем и прошли эти 180 дней.  

В эти непогожие нелетные дни я еще больше сблизился со своими курсантами. На первый взгляд все они кажутся одинаковыми, со своими стрижеными головами и в одинаковом армейском обмундировании, но поживешь с ними побольше и раскрываются их характеры во всем своем разнообразии, в наивной детской простоте. Вот подвижный Третьяков – все вокруг видит, все замечает, все с лету запоминает. Суждения его острые, правдивые и меткие, в будущем хочет быть учителем. И хочется верить, что он будет хорошим учителем. А вот Стрелков со звонким мальчишеским голосом мечтает быть пастухом. Поляков и Савельев, друзья-приятели, те днем и ночью бредят об автомобиле. Они устройство мотора самолета учат применительно к автомобилю: «А карбюратор-то не такой, как у автомобиля», или: «Вот так бы и у машины устроить». Сазоновых в группе двое: младший поумнее, тот хотел бы быть плотником, а старший – вялый, ко всему безразличный, профессию еще не выбрал, одна отговорка: «Не знаю». Остальные тоже собирались работать там, где жили, но ни один не мечтал быть летчиком.  

У наших молодых инструкторов, кто зачастил на посиделки и танцульки, самой большой заботой было – как бы получше одеться. Наше курсантское обмундирование, выданное в училищах и школах, здорово потрепалось, повылиняло, потеряло цвет от неоднократной стирки. Как ни чисти кирзовые сапоги до блеска, они так и остаются кирзовыми, изношенными и стоптанными. Какой ни пришивай белоснежный подворотничок к гимнастерке, она лучше не становится. Пора бы нам сменить это обмундирование, но на войне нормы носки другие. Так вот, гуляки, идя на танцы, чтобы выглядеть более респектабельными среди своих знакомых, выпрашивают у тех, кто остается «дома», гимнастерку, сапоги и даже шапку поновее. Вторая забота была не меньше первой. Живем-то мы в жутких антисанитарных условиях, кругом пыль, грязь и до костей пропитавшая нас барачная вонь, от которой никуда не денешься. Свежий человек на улице этот запах, видимо, чувствует на достаточном расстоянии. Некоторые из нас предпочитают быть лишь в своей среде, где не так заметно наше поношенное обмундирование и никому не бьет в нос наш специфический барачный запах. Вечерами в «клубе» нас остается не более десятка. Кроме меня – это лейтенант Николаев, Свешников, Иванов, старшина Павлов (этот из старых инструкторов, но жил с нами в клубе), Фурсов Николай, с которым мы долго дружили, пока нас не развела служба.  

В начале февраля мы поздравляли Боброва Глеба с законным браком, он теперь живет с молодой женой на частной квартире на улице, которая протянулась вдоль железнодорожного пути в сторону Ульяновска. Видимо, его похождения в девичий вагон по пути сюда не пропали даром: скоро он будет папой… Недавно к нашему общему удивлению женился Гриша Чеботарев. Зубоскалы уверяют, что не он женился, а его женили. Гриша парень хороший, но уж очень тихий и безобидный. Иной раз утром при подъеме кто-то потеряет в толчее что-нибудь, например, шапку, ремень, сапог и, смеясь, кричит: «Кто у меня сбондил шапку?!», ему тут же отвечают шуткой: «Это Гриша утянул! » – «Ах это ты, Гриша! » – и прыг ему на спину, хвать его злобно за шею и ну орать: «Отдай, Гриша, а то плохо будет! » Другой бы отмахнулся, да так, чтобы впредь неповадно было, а Гриша стоит, согнувшись, и жалобно ноет: «Я не брал, честное слово», – не понимая, что его разыгрывают. А забияка еще больше на него напирает: «Как это не брал? Вон твои же товарищи подтверждают». И так уж повелось, кто бы что ни потерял, все нападают на Гришу.  

Не знаю, сколько бы времени был Гриша козлом отпущения, если бы я не взял его под свою защиту. Я в этой компании был самым высоким и, наверное, самым сильным. Стоило только мне сказать: «Довольно, хватит глумиться! » – и обидчики немедленно оставляли Гришу в покое, не дожидаясь, пока я применю физическую силу. Сам Гриша был ненамного ниже меня и, наверное, не слабее, к тому же спортсмен, но он пальцем не пошевелит в свою защиту. Я иногда его поучал: «Да дай ты кому-нибудь хорошего тумака хоть раз, и сразу от тебя отстанут». Но он только смущенно улыбался на мою воинственность. И вот Гришу женили, и он выехал на частную квартиру к своей невесте. С этого времени и наши товарищеские отношения распались.  

У нас на сцене темно и холодно, и мы все свободное время проводим на галерке. Люблю я там побыть, когда все куда-то разойдутся: кто на дежурство, кто в поселок, кто на занятия и нас остаются из инструкторов единицы. Друг другу не мешая, пишем письма, читаем книги, тихо играем в шахматы. Сядешь на стул у замерзшего окна: прямо перед тобой за барьером монотонно гудит «зрительный зал», тесно заставленный трехэтажными нарами, там идет полная суеты и каких-то забот курсантская жизнь. Справа за замерзшим стеклом – суровая зима. Согнулись дугой к земле отягощенные снегом длинные сучья осин. В снежных копнах укрылся от мороза кустарник.  

Положив чистые листы бумаги на планшет, я начинаю писать короткие ответы на письма матери, братьям Петру и Павлу и Руфине Киселевой, двоюродной сестре. Долго думаю, а что же ответить? Наша жизнь до того монотонна и однообразна, что не можешь выделить ни одного мало-мальски заслуживающего внимания события или радостного дня. Письмо получается малосодержательным, скучным и каждый раз об одном и том же: «Жив, здоров и вам того же желаю». Вот если бы я был на фронте, то другое дело: оттуда есть, что написать. Да и писать-то как-то неудобно здоровому, полному сил военному человеку, с военным образованием, да притом из тихого и глубокого тыла.  

Два с небольшим года отделяют меня от того дня, как я уехал из дома. У меня здесь иная жизнь, иные заботы. Домашние дела родных воспринимаются туманно, да и дома-то уже почти никого не осталось, кроме матери, Петра и Павла, которые оканчивают Вязниковский аэроклуб. Старший брат Анатолий и наши квартиранты Анатолий Киселев и Михаил Артемьев – на фронте. Они воюют… А здесь пока каких-либо существенных изменений не ожидается. И неужели так будет до конца войны! Откладываю в сторону перо, задумчиво смотрю на живописно расписанное морозом стекло и мысленно путешествую по снежным горам, по волнистым долинам в лесных дебрях этого фантастического мира. Думаю о будущем, о том дне, когда закончится война. Без сомнения, я рано или поздно буду на фронте. И вот, по воле судьбы мы все живы, и в один прекрасный день все возвращаемся домой на побывку: три родных брата из четырех и все – летчики. Где найдешь такую семью! А если еще и двоюродный брат Василий Киселев заявится, сколько будет радости у наших родных! Жаль, что отец наш рано умер, как бы он рад был за своих сыновей.  

А еще вспоминаю, как я начинал летать. В 1939 году Василий Киселев приезжал на побывку и благодаря знакомству с начальством аэроклуба, затянул меня в него на учебу. Я стал учлетом на полгода позже основного набора 1938 года, но уже в марте следующего я впервые в ознакомительном полете почувствовал радость парения и полета на У-2 над своим родным городом. Сейчас Василий – лейтенант, летает где-то около Биробиджана, он пишет, что скоро будет вместе с нами, видимо, собирается к нам на запад. Да! Мечты, мечты, где ваша... Война длится менее года, а уже пропал без вести брат Анатолий, нет уже трех двоюродных братьев – Виктора, Федора и Михаила. В 1941 на границе с Бессарабией пропал Анатолий Киселев. Враг силен, его одним махом из нашей страны не вышибешь. Потребуется год-два жестоких боев и трудно предсказать, сколько нас останется в живых. Может быть, и встречаться некому будет….  

Так я постепенно от мажорного настроения перешел к минорному. Кто знает, что будет с нами впереди; в жизни все получается не так, как задумаешь. В начале войны, когда мы ехали на запад, нам казалось, что вот-вот мы вступим в бой с немецкими захватчиками, а в результате оказались в глубоком тылу, далеко от фронта и выполняем сугубо мирную никому не нужную работу: учим летать наших парней, которые в большинстве своем никогда не будут летчиками.  

У нас одна лишь радость, что наша армия – пусть не так уж быстро, как бы нам хотелось – все время наступает. Каждое утро после завтрака, у себя на галерке развернув карты, мы ищем населенные пункты, освобожденные нашими войсками от противника в течение прошедших суток. Сколько споров возникает в нахождении того или иного населенного пункта. Когда наша Красная Армия отступала, то упоминались лишь одни большие города, а теперь при наступлении в сводках Совинформбюро перечислялись сотни и сотни деревень. Долго спорили из-за города Тим, думали, что вообще такого города нет на свете, но выручил один курсант, который подтвердил его существование. К концу марта по скупым сводкам с фронта мы поняли, что наше наступление закончилось: Красная Армия встала в оборону.  

Март выдался на редкость солнечным, относительно теплым и безветренным. Мы много и успешно летали, сразу на двух аэродромах (полях), и наши курсанты один за другим самостоятельно выпархивали в воздух. Первым из моей группы на двадцать седьмом полете вылетел Третьяков, вторым, на тридцатом полете – Стрелков и последним, на восьмидесятом – старший Сазонов. В этот день я с ним сделал девять полетов, он их выполнил без серьезных ошибок, и я решил выпустить его самостоятельно. Взлет, полет по кругу, расчет на посадку – все он сделал правильно, но вдруг у посадочного «Т» дал газ и ушел на второй круг. Ну и, естественно, разволновался, второй заход на посадку уже не мог точно рассчитать и приземлился метрах в пятистах от места посадки. Но все обошлось благополучно: снегу было много и самолет на лыжах мягко сел у кромки поля. Итак, все мои курсанты вылетели самостоятельно, в душе я рад, что не отстал от старых инструкторов. Некоторые из них до сих пор еще не осмеливаются выпустить в самостоятельный полет кое-кого из курсантов все еще плохо летающих.  

Эти мартовские дни были для меня днями радости еще и потому, что Петр в своем письме написал об окончании вместе с Павлом Вязниковского аэроклуба, и теперь оба они ожидают вызова на учебу в какую-либо военную школу. Да, есть чему радоваться: нас трое летчиков – три родных брата… Последующие дни до середины апреля мы в основном летали в зону, отрабатывая виражи, петли, боевые развороты, скольжение, штопор. Мы торопились – снег на полях быстро таял. На основном аэродроме летать было уже нельзя – поле превратилось в болото, летали со второго поля. Снег на нем покрылся непроваливающейся, ярко искрящейся на солнце коркой. Я пренебрег защитными темными очками и «ослеп». Пришлось целую неделю сидеть в общежитии с разными примочками. За первой бедой пришла вторая – разболелся желудок от некачественной пищи. С моей группой оканчивал программу комэск капитан Ф. Т..Кравцов.  

И тут пошли весенние дождливые деньки. Наши поля-аэродромы окончательно вышли из строя. До начала июня с них не сделали ни одного полета. От скуки и безделья не знали куда время девать. Правда, командование школы иногда подыскивало нам работенку, чтобы мы особо не «зажирели»: то пилили дрова в лесу, то их же грузили в вагоны, производили разные уборочные работы. Дежурили в бане, в столовой, в клубе. Что только мы не делали за это время, куда только нас не посылали. И везде – только нас, молодых инструкторов, да наших курсантов. В то же время старые инструктора отсиживались в своих квартирах или выполняли более привилегированные работы: дежурство в штабе, в столовой, дежурство по гарнизону. Мы ругались, мол, вы что, из другого общества что ли? Вы теперь не вольнонаемные, а военнослужащие, как и мы, и устав для всех один и тот же.  

Мы, молодежь, и раньше, когда шла нормальная работа, всегда мечтали о фронте, о боевых полках. И тем более, нестерпимым было это желание, когда наступало время бездействия и бездельничанья. Хуже нет, когда время проходит впустую… Но вот «старички», видимо, имели совсем другое мнение. Они были довольны своим мещанским положением и не прочь были так дожить до дня победы. Как-то старшина Павлов нам на галерке в умильном тоне сказал: «Кому-то надо и здесь в тылу работать. Не всем же быть на фронте». Ох, как на него посыпался град наших укоров, насмешек и злых упреков. Но он, видимо, по простоте душевной выразил ненароком общее желание «старичков», к которым он и принадлежал. Не в силах дальше терпеть эту пустую жизнь я снова написал рапорт, минуя школьное начальство, прямо на имя командующего ПРИВО ВВС в г. Куйбышев, с просьбой об отправке на фронт в действующую армию, заведомо зная, что за это нарушение Устава меня могут наказать. Однако решил: что будет, то и будет: дальше фронта не пошлют.  

Наступил июнь 1942 года. Погода установилась, аэродромы подсохли да и бензином запаслись, и воспользовавшись летной погодой, приступили к завершению летной программы с теми курсантами, с которыми не успели ее закончить в зимнюю пору. Но летний летный сезон начался неудачно: на второй или третий день полетов один из курсантов каким-то образом оказался на посадочной полосе и был сбит насмерть приземляющимся самолетом. Только его похоронили и снова ЧП: самостоятельно летевший «по кругу» курсант стукнул колесами своего самолета по самолету, летевшему ниже и быстрее его. Тот потерял управление и врезался в землю. Погибли инструктор Вдовиченко и с ним курсант. А тот курсант, что летел выше, спокойно продолжил полет и благополучно сел, не зная о случившемся. Инструктора и курсанта похоронили на кладбище, рядом с которым они разбились. К нам в школу должна прибыть следственная комиссия по разбору трагических происшествий. На несколько дней были приостановлены все летные работы; везде усиленно занялись генеральной уборкой. Скребли, мели во всех помещениях, палатках и вокруг территории. Комиссия в количестве трех военных прибыла как-то незаметно. Побыла с нашим начальством дня два и так же незаметно убыла восвояси. О результатах проверки до нас, рядовых, из штаба никаких сведений не дошло. Наказания тоже не было: все остались при своих званиях и на своих местах.  

Вскоре после похорон Вдовиченко и его курсанта пришлось похоронить инструктора ст. сержанта Аксенова. Он долго болел туберкулезом, почти не летал, а больше находился в Ульяновском госпитале. Это был тихий, скромный парень и по болезни жил на частной квартире. Когда мы его хоронили, то горько и громко рыдала одна из местных девушек на его могиле: говорят, что они были якобы женаты и крепко любили друг друга. Через неделю я случайно увидел эту девушку весело смеющейся, идущей под ручку с другим парнем. Я вспомнил Аксенова и с грустью подумал: «Вот оно женское непостоянство! Совсем недавно она, вот так же весело улыбаясь, заглядывала в глаза Аксенову. Еще свеж его могильный холм, еще не завяли полевые цветы на нем, а она уже глядит в глаза другому… Странно видеть это, но кощунством никак не назовешь – жизнь есть жизнь».  

На юге нашей страны новая опасная военная обстановка. Пал Харьков, и немцы устремились на Донбасс. А в июне противник захватил весь Крым и взял в осаду Севастополь. Ожесточенные бои идут где-то около Воронежа. Там армия сражается, а мы гуляем, едим и ничего не делаем. Вот уже какую неделю не летаем – все полеты закончены. От такой бесцельной жизни хоть волком вой. Я за это время сотни книг прочитал в библиотеке, научился вполне хорошо играть в шахматы, а душа стонет, болит, рвется куда-то: не по мне эта жизнь.  

В конце июня нас перевели из смрадного «клуба» в летний лагерь. Рядом с аэродромом на окраине леса нам построили палаточный городок, а из жердей и теса – навес столовой и кухню. И зажили мы на свежем воздухе, обдуваемые всеми ветрами. Кругом океан зелени и миллиарды злющих комаров: где-то рядом в лесу раскинулось огромное комариное болото. Но комары не помеха чистому воздуху, жить да радоваться надо было, а радости-то и не было. Всех волновала неизвестность. От скуки, от нечего делать мы пешком исследовали всю местность вокруг нас. Загорели, греясь на солнце, как негры. Но ни работа на станции, ни благоустройство палаточного лагеря не могли отвлечь от гнетущей душу тоски. Дисциплина в школе резко упала. Уж что и говорить про инструкторов, даже курсанты уходят в самоволку на ночь целыми группами в Майну к девчатам.  

Все понимают, что эти дни пребывания здесь могут быть последними. Курсантов, видимо, направят в летные училища, а нас, инструкторов, или здесь оставят для нового набора, или отправят кого куда, возможно, счастливчики и попадут в боевые части. Особо это жгучее нетерпение подогревалось тревожной обстановкой на юге страны – там наши войска ведут ожесточенные бои. Они под напором более сильного противника пока отступают к Сталинграду. А мы живем в тиши, без дела и неизвестно когда этому безмятежно-сонному царству придет конец. И вот как-то в один из дней начала июля Николаева, Фурсова и других, всего 8 человек, вызвали в штаб к начальнику школы – всех тех, кто подавал рапорт об отправке на фронт или в другие части.  

Начальник школы принял меня третьим и, во-первых, ни слова мне не говоря, медленно в язвительном тоне прочел мой рапорт, который я послал в ПРИВО ВВС, а потом со злорадной усмешкой зачитал ответ на него: «В просьбе )имярек) отказать. За подачу рапорта не по инстанции наказать пятью сутками ареста на гауптвахте». Я пустился с начальником в объяснения, мол, как так, это несправедливо, мол, я дважды писал рапорт на Ваше имя, и Вы мне дважды отказали и ни один из рапортов не переслали в округ. Потому я и был вынужден, минуя Вас, обратиться прямо к командующему. И тут нет моей вины! Полковник резко оборвал мой монолог и грозно изрек: «За пререкание со мной добавляю еще пять суток. Все! Иди! »  

У палаток меня встретили Николаев и Фурсов вопросом: «Ну как? » Я только и мог сказать с обидой: «За патриотический порыв – 5 суток, за неучтивость к начальнику школы – еще 5 суток гауптвахты, итого – 10». Это уже слишком! За два с половиной года службы я ни разу даже наряда вне очереди не получил, а тут сразу 10, да еще «губы». У всех нас троих отобрали летные группы. Это уж совсем несерьезно: мы давно и на аэродром-то не ходим, не то что летать с группами. Где ж, спрашивается, справедливость? По нашему делу был оглашен приказ: лейтенанту Николаеву прибыть в распоряжение штаба ВВС округа (он средний командир), а нам всем оставаться пока при школе до особого распоряжения. Теперь, возможно, и нас скоро пошлют в боевые авиаполки, размышляли мы. Настроение немного поднялось…  

Непонятно за какие грехи попал в нашу школу лейтенант Николаев. Его нельзя было причислить ни к нам, ни к аэроклубовскому составу. Вежливый, малоразговорчивый, хорошо воспитанный, он довольно грамотно разбирался во всех вопросах. Мы, молодежь, уважали его, а аэроклубовское начальство – нет. Я лично пытался подражать его поведению и манерам и даже написал в свой блокнот «памятку» из пяти пунктов: быть выдержанным, не грубить, не вступать зазря в спор, не говорить о начальстве дурно, не задирать политрука Шуршилу (болвана деревенского). По вечерам я подводил итоги дня. Они были неутешительными: не выполнял ежедневно два-три пункта, а то и все проваливал. И как только Николаев уехал, я свою памятку выбросил, понял то, что своей, хотя и плохой, жизнью жить легче, чем хорошей, но чужой.  

В поселке, кроме нашей школы, было еще с десяток разных мелких воинских команд: взвод саперов, взвод интендантов-заготовителей, военкомат, учреждение СМЕРШ, небольшая группа моряков, команда охраны из гражданских лиц с винтовками и красными повязками на рукавах. В поселке была и комендатура. До нас комендантом был какой-то лейтенант, но как только прибыли мы, эта обязанность перешла к начальнику школы, как старшему по званию. В первые дни нашего пребывания в Майне дежурными назначались командиры из пехотных команд, а позднее вся комендантская служба легла на наши плечи. При комендатуре, как и положено, была и гауптвахта. На следующий день я явился туда для отбывания наказания. Дежурным в эти дни был наш инструктор Антипов, а наряд несли наши курсанты, в том числе несколько моих питомцев.  

Комендатура размещалась в обычном частном доме, покинутом хозяевами. В задней комнате на обоих нарах отдыхали свободные от наряда курсанты. Передняя была с тесовой перегородкой. В большой комнате стояли стол с телефоном, замызганный диван, несколько стульев и скамейка. За перегородкой располагалась гауптвахта с одним окном в сад. Тут стояли две металлические койки с матрасами, одну из которых я и занял. Теперь мне на этом незапланированном досуге не спеша можно было поразмыслить о создавшемся положении. Это первый случай в нашей школе, чтоб летчик-инструктор был посажен на гауптвахту. Как говорили курсанты, ходившие за обедом, этот арест там наделал много разговоров. И, естественно, все оправдывали меня и осуждали действия начальства. Два дня я отбывал наказание смиренно: ночью спал, а днем играл со свободными от наряда курсантами в шахматы и шашки да читал книгу. Или раздевшись по пояс, загорал под палящим солнцем, лежа в саду.  

Потом мне такая безмятежная, полная тишины и покоя жизнь надоела, и я с ведома дежурного каждый вечер стал уходить в поселок. Там обычно где-то у одного и того же дома собиралась по вечерам молодежь, под гармошку устраивали песни, танцы и пляски. Особо лихо плясали морячки, а один из них, ладно скроенный, просто был незаурядным артистом. Он словно не ходил по земле, а летал над ней, когда с припевом плясал «Яблочко». С дробным стуком своих каблуков он в такт музыке хлопал руками по коленям, по заду, по груди и даже по земле и тут же по щекам и рту, что вызывало общий дружный смех. Я начал было входить во вкус веселых танцевальных вечеров, но на четвертый день в комендатуру пришел наш штабной писарь, невзрачный болезненный старшина, и объявил приказ, что начальник свое наказание отменил и велено явиться в лагерь. А жаль! Как хороши были эти вечера…  

Лето 1942 года в полном разгаре. Уже июль, второй год идет эта жестокая война. Прошедший год был для нашего народа годом тяжелых испытаний, временем проверки на моральную и духовную стойкость всего нашего многонационального Союза. Враг еще силен и коварен, но и наш народ за этот год возмужал на целые десятилетия. Красная Армия закалилась, окрепла и накопила боевой опыт на полях сражений. Война выдвинула много новых талантливых полководцев. А враг на юге страны снова бросился в наступление. Военное положение снова складывается не в нашу пользу. Но мы все полны оптимизма, что и там враг потерпит сокрушительное поражение. Он теперь рвется на восток на более узком фронте: наступать одновременно от Финского залива до Черного моря он уже не в силах.  

И все же в результате летних ожесточенных боев наша Красная Армия оставила Крым, после 200-дневной обороны 4 июля был сдан Севастополь. После упорных кровопролитных боев 24 июля был сдан Ростов. Идут бои на окраинах Воронежа, враг упорно рвется к Сталинграду, к Волге и на Кавказ. Наша армия хотя и отступает, но наносит огромный урон врагу. Это видно уже по тому, что каждый пройденный ими километр не сравним со ста километрами прошлого года. Там на юге воюют, мы тоже, только с комарами: вот уже который день пилим деревья в лесу и отвозим на станцию. Эта работа вроде бы не нашего профиля, но мы сознаем, что бревна, стойки и тес очень нужны и фронту, и промышленности, а это значит, что в борьбе с врагом есть капля и нашего труда.  

Как-то раз в 5-6 километрах на восток от школы мы обнаружили ряд ям-котлованов глубиной до двух метров, на расстоянии 100-150 метров друг от друга. В некоторых котлованах уже были поставлены деревянные срубы (из осины), размером 3 на 3 и высотой 2, 5 метров, с тройным накатом поверху из бревен, с дверным проемом с одной стороны и окном-амбразурой – с другой. Там же в лесу на поляне таких срубов, похожих на деревенские бани, было заготовлено еще около сотни. И заготовили их те самые мужики-саперы, что квартировали зимой в Майне как раз в то тяжелое время, когда сражение шло за Москву, и мы вместе со всем народом верили и ни на йоту не сомневались, что дальше столицы враг не пройдет – он будет разбит.  

И вот только спустя немногим более полугода при виде этих сооружений мы узнаем, что у Верховного командования были какие-то сомнения в том, что враг будет разгромлен у стен Москвы, иначе как объяснить эти котлованы и почти готовые ДЗОТы, установленные вдоль всей опушки леса. Саперов в поселке нет – весной они отбыли на фронт. И стоят эти срубы сиротливо вдали от людских глаз. Теперь они, видимо, никому не нужны, кроме птиц, которые по-хозяйски понастроили в них гнезд и мирно выводят там свое птичье потомство. Котлованы наполовину заполнились весенней водой, берега обвалились, а кучи выброшенного когда-то мерзлого грунта оплыли и буйно зарастают зеленой травой.  

В здешнем глубоком тылу стало спокойней и тише. О том, что фашисты могли бы «взять Москву, а не Россию», даже скептически настроенное местное население уже давно помалкивает. Но вот вновь создалось напряженное военное положение на юге. Но оно не так тревожит людей, как раньше, видимо, действует психологический фактор, что город на Волге, это где-то там далеко, не то что Москва. Ну, а если фашистов наголову разбили раз, то есть полная уверенность, что их разобьем еще не раз, в том числе и на юге.  

Но от этой твердой уверенности наше положение и настроение к лучшему не меняются. Висит над нами вот уже два месяца тяжесть неизвестности. Все что-то ждут. Создалось какое-то странное положение. Учебу всю уже давно закончили. Курсантов немного научили летать. Их бы сейчас надо отправлять в настоящие летные училища для продолжения учебы, а нам бы пора делом снова заниматься с другим набором курсантов. Но пока ни того ни другого. Дисциплина в школе соблюдается какими-то периодами. Вдруг наше начальство как бы проснется, встряхнется и начинает всех муштровать: подъем по тревоге в шесть часов, организованная физзарядка по утрам, в столовую строем, из столовой строем с песнями, самоволки под запрет, наводим вокруг лагеря порядок, убираем мусор и так день, два, три… А потом все затихает, замирает и снова утром без зарядки, в столовую толпой, на дорожках шуршит сухой лист, а ночью группами – в самоволку в Майну на гулянки. Наше командование в растерянности. Оно, по-видимому, само не знает, что с нами делать, чем с нами заниматься и безактивно выжидает, ждет указаний сверху.  

И, наконец-то, дождались! Получен приказ, и какой! Это случилось в 20 числах августа. Слухи, так упорно ходившие по школе, подтвердились. Начальник школы привез из штаба ПРИВО ВВС приказ, согласно которому все курсанты передаются в формирующуюся возле г. Барыш 45 стрелковую дивизию. Конечно, законы войны не предсказуемы, и все же жаль, сколько сил и нервов затратили мы на обучение этих парней, сотни тонн бензина сожгли попусту. И уезжают они в пехоту, не умея даже стрелять из боевой винтовки – этому мы их не учили. К отправлявшимся курсантам назначили 17 человек сопровождающих: трех строевиков, двух из штаба с документами, несколько мотористов и техников, четырех инструкторов, в том числе Фурсова и меня, в общем всех тех, кто просился в действующую армию. На сборы нам было дано время – ровно одни сутки. Началась укладка чемоданов, получение вещевых и продовольственных аттестатов, сдавались казенные вещи на склад, вечером, кому надо было, сходили в поселок попрощаться со знакомыми и близкими.  

А вот и день отъезда. Было раннее прохладное и росистое утро. Мы с чемоданами, а курсанты с вещмешками за плечами столпились шумной и длинной толпой на узком деревянном перроне, дожидаясь утреннего поезда со стороны Ульяновска. Отъезжающих пришел провожать весь личный состав школы и немало местных жителей, все они были не менее взволнованны, чем мы. Такие встречи и такие расставания бывают в жизни только один раз, и они остаются в памяти надолго, на всю жизнь. А вот и поезд пыхтя подкатил к перрону. У вокзала зашумело, закричало. Все мы, торопясь, полезли в вагоны. Внутри вагонов свободных мест не было, пришлось размещаться в тесных тамбурах. И вот свисток отправления поезда, а для нас – прощальный. Колеса вагонов все быстрее и быстрее начали отстукивать свой бесконечный счет, увозя нас опять в неизвестное.  

Я грустным взглядом провожаю, следя через запыленное стекло двери тамбура, знакомые низенькие ветхие дома. Вот проплыл железнодорожный переезд, через который мы зимой дважды в день ходили на аэродром и обратно. Пропал из виду неказистый бревенчатый элеватор. Вот там, вдали, у телефонной станции, что рядом с бывшим нашим общежитием, виднеется фигура девушки, взглядом провожающей наш поезд. А вот и наш главный аэродром-поле, оно медленно по ходу поезда разворачивается на какой-то невидимой оси. Еще несколько минут и все скрылось за лесом, все ушло в прошлое. Сбросив с себя прощальное оцепенение, мы разом заговорили, радуясь быстрому движению поезда, радуясь внезапному изменению жизни, радуясь неизвестному будущему. Молодость не любит тишины и покоя. Не любит засиживаться на одном месте. Она всегда стремится вперед, ее не пугает завтрашний день. Скорее куда-нибудь, но к новым переменам. Лети скорее, поезд, лети! Стучите быстрее, колеса!  

 

ПРИЛОЖЕНИЕ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ  

Список курсантов Сталинградского ВАУ № 7  

2-го отряда 5-й истребительной эскадрильи  

В отряде было около 220 человек.  

1. Старшина отр. Шинкаренко – курсант  

2. Помкомвзвода И. Пересада, после войны был жив  

3. Курсант Комлев  

4. Курсант В. Галкин  

5. Курсант В. Абрамов  

6. Курсант А. Свешников  

7. Курсант Н. В. Фурсов, после войны был жив  

8. Курсант Шукалов  

9. Курсант Н. Прохоров, Вязники, погиб в 1944 г. на ИЛ-2  

10. Курсант Бурмистров, Владимирская обл.  

11. Курсант Волков, Владимирская обл.  

12. Курсант Спирин, Владимирская обл.  

13. Курсант Суворов, Владимирская обл.  

14. Курсант М. Савинов, Владимирская обл.  

15. Курсант Шаповалов, Владимир  

16. Курсант Балашов, Владимир  

17. Курсант Коломиец, УССР  

18. Курсант Черняк  

19. Курсант Вареный  

20. Курсант Головач  

21. Курсант В. Громов, Калининская обл.  

22. Курсант Тиликин, Вязники, трагически погиб в 1945 г.  

23. Курсант Соловьев, Владимирская обл.  

24. Курсант Фортушин  

25. Курсант Буряк  

26. Курсант В. Сорокин, Владимирская обл.  

27. Курсант Синицын, Владимирская обл.  

28. Курсант И. Б. Грибов, Вязники, после войны был жив  

29. Курсант И. Мусатов, после войны был жив  

30. Курсант Я. И. Бутенко, живет в Волгограде.  

31. Курсант Литвиненко  

32. Курсант Шмелев, Владимирская обл., Герой Советского Союза, жив.  

33. Курсант Беляев  

34. Курсант Цуканов  

35. Курсант Одулин, Владимирская обл., умер в Юже в 1980г.  

36. Курсант Шибаев  

37. Курсант Кузнецов, Вязниковский район  

38. Курсант Нечаев, Калининская обл.  

39. Курсант Башкиров, Владимирская обл., жив, Герой Советского Союза  

40. Комзвена Быстров, ст. лейтенант  

41. Инструктор мл. лейтенант Зинкевич  

 

Список (неполный) летного и служебного состава 8 ВАШПо.  

Составлен по памяти и сохранившимся фотографиям почти 30 лет спустя. Многие фамилии забыты.  

1. Нач. школы  

2. Нач. штаба  

3. Политрук Шуршилов  

4. Комэск капитан Ф. Т. Кравцов  

4. Комэск капитан Мошков  

5. Лейтенант ком. взвода Николаев  

6. Инструктор старшина Я. Павлов  

7. Инструктор старшина Холкина  

8. Инстркутор старшина Борисов  

9. Инструктор старшина Иванов  

10. Инструктор сержант М. Р. Чернухин  

11. Инструктор ст. сержант В. Балашов  

12. Инструктор ст. сержант Федоров  

13. Инструктор сержант И. К. Рычагов  

14. Инструктор ст. сержант Г. Бурмистров  

15. Инструктор ст. сержант Л. И. Алексеев  

16. Инструктор ст. сержант М. Савинов  

17. Инструктор сержант Вл. Абрамов  

18. Инструктор сержант Ал-дрЗайцев  

19. Инструктор сержант Вл. Сорокин  

20. Инструктор сержант Гр. Чеботарев  

21. Инструктор ст. сержант Н. В. Фурсов  

22. Инструктор старшина Вдовиченко (разбился вместе с курсантом)  

23. Инструктор сержант Аксенов (умер от туберкулеза)  

24. Инструктор ст. сержант Н. А. Прохоров (из Чудинова, погиб 22. 04. 1944)  

25. Инструктор ст. сержант М. Потапов  

26. Инструктор старшина Г. Бобров попал в плен в 1944 г.  

27. Авиатехник Могила  

Вот список фамилий и имен, которые сохранила память, с кем мне пришлось вместе жить и работать в те суровые годы: сентябрь 1941 – август 1942. Многих из них нет давно в живых. Вечная им память всем!  

| 50 | оценок нет 10:13 12.07.2019

Комментарии

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2019