Витражи

Сборник рассказов / Верлибр, Мемуар, Постмодернизм, Психология, Сюрреализм
сборник стихотворений в прозе. как тебе такое, рембо

 

стена  

стена печали стоит над миром – топкая, жасминовая громада; ее лепестки, бывает, заносит солнечным ветром в сны и слова людей. если выйти ранним утром за город, перейти канал, вымощенный бетонными плитами, и осторожно – не спугнуть бы демона полевых цветов – прокрасться и взойти на невысокий пригорок, обвитый сухим шиповником, а потом закурить, чтобы табачный дым смешался с запахами утра, и долго смотреть на восток, где солнце – колодник сини – мгновение озаряет то, что стоит за краем, можно увидеть эту самую стену – коническую, априорную и немую. или во время вечерней скуки забраться так глубоко в себя, что тело застынет в позе каталепсии, пока дух блуждает кипенью образов, и если разогнать их суету на мгновение, там проступает фон, на котором разворачивается психическая возня, – еще одна стена; что снаружи, то и внутри. нет ничего свободного, нет ничего живого.  

 

провинциальный театр  

чем хуже шутка, тем громче над ней смеются. чем бездарнее пьеса, тем дольше аплодисменты. цветы! цветы! актерам несут цветы, а я поднимаюсь с красного и, защемленный толпой, как нерв, медленно пробираюсь к выходу. на полу раздавленные жвачки, конфетная мишура, пустые оболочки крыжовника. пахнет стариковскими мазями, ласточки летают над потолком. застегиваю молнию на спортивной кофте, надеваю серую кепи и выхожу из дворца культуры в летнюю ночь. меня поражает их коровья бесчувственность – то, что уже знакомо, находит отклик в сердцах; всё новое принимается в штыки. им нужны заученные мотивы, губка веселой музыки, блестки и возможность смеяться над теми, кто стоит ниже.  

глупо идти против толпы – её всегда больше; приходится жить по правилам, хотя бы до тех пор, пока не решишь отправиться в соль лесов либо раскрасить веером автоматной очереди уныние вшивых будней. теперь я знаю людей – они пьют кофе возле детского крематория, грызутся из-за медленной смерти, едят свой фалафель мрака. лучше гулять по лесу, в соснах и облаках, бродить индейскими тропами, либо в дождь, чтобы не видеть механику вздутой плоти. если бы у меня были деньги, я бы вообще не выходил из квартиры. но, несмотря на всё моё презрение к человеческому, когда я иду по улице и слышу в воздухе палладиевые струны, что им не ведомы, как хочется найти священную гору и, забравшись туда, громовым голосом ветхозаветного пророка воскликнуть: о, люди! люди! вы хуй на блюде!  

 

позолота пчел в виноградной глине  

пурпурный сироп заката льдины облаков растопил – дымится конница вечерних костров в завесе черной листвы – мерцают бледные звезды – бескостные пауки уже натянули сети – меж ними для гелиевых сердец – смелый пес, раскормленный зноем взморья, лопается, словно любовь, – разбрызгивается сладость – и лето с привкусом трупной горечи роится в печёном воздухе – желтеет на языке  

 

это не трубка!  

в корне неверно смотреть, к примеру, на мрамор, как на твёрдый камень известковой породы, и гораздо ближе к истине будет увидеть в нем старость воющих крепостей либо атомную железу годичной миноги. желтый есть соединение красного и зеленого; так же любая вещь рождается на стыке других вещей и несет в себе бесконечность свойств, характерных для всего арктически от нее далекого. кубист расчленяет предмет на отдельные элементы и смешивает их в произвольном порядке, используя произвольный ракурс каждого элемента, чтобы вывернуть на холсте общую суть, как мидию. «девушка, вы очень красивая. – говорит пикассо своей натурщице. – вас когда-нибудь расчленяли? » разум втиснут в склады иллюзий, и разрушить их можно лишь приняв утверждение: А – есть что угодно, только не А. свойства важней понятий, связи выше объектов. как напел мне знакомый немец в одном из снов (да, да, тот самый немец): каждый художник, который изображает небо синим, а траву зеленой, должен быть подвергнут стерилизации.  

 

пост-панк  

старуха в синем платке со злостью пинает пивную банку, пока я иду по улице, оправданный летним солнцем и музыкой, что цветет в моей голове, словно плетеный чай. вверху небесная паутина, и руки с ущельями меланхолии, хлопают по бокам в такт гитаре из «northern lights», пока в гавани внутреннего кармана качается зеленый корабль.  

вокруг – кольцо сусального счастья. оно ветвится в лицах прохожих, бьет стразами из динамиков, жиреет в роскоши супермаркетов. официант со скальной улыбкой подносит его на блюде молодой паре (турок и гламурная телка) в изысканном ресторане, мимо которого я иду с презрением расовой чистоты. им играет броский солнечный джаз, у меня «свидетельство о смерти» в наушниках. перед ними вкусные яства, но на самом деле обдрыстанная залупа. счастье – выдумка, а печаль – вода.  

вот доберусь до итаки вечера, опущу пару жирных банок и ото всех закроюсь, как барсук в трахее зимы, включу плохую музыку на колонке, завернусь в желтое одеяло и буду удивительно похож на цикаду.  

 

found poetry (https://www. olx. ua/obyavlenie/prodam-garazh-kapitalnyy-IDEhMUE. html#9d0f409f62)  

продам высокий капитальный гараж  

в р-не пилорамы внизу,  

где было СТО, в первом ряду.  

высота ворот – 2, 20м. есть смотровая яма,  

смещенная вправо. гараж полностью  

(вместе с ямой) оштукатурен,  

сделана электр. проводка в стене!  

сделаны документы в архитектуре  

(кадастр. номера – нет).  

 

пасха  

гребень ночи в пене зари, звон колокольный выковывает предмет, мечтательно разлагается у обочины трупик пуделя, гниль и ладан (ладан и гниль), коридор свечей распят от церкви до темноты, стайные судари, рыбьи дамы, крестятся, как в агонии, яйца и куличи (куличи и яйца), поп в золоте и крови, с могильною бородой, не жалеет искристых капель, горбатый служка с корзиной для подаяний, мокрый асфальт сияет в фонарном свете, плачет до синевы младенец.  

 

общага  

мы мешали с энергетиком дешевый абсент, и закусывали таблетками для набора мышечной массы, взятыми у кочки-соседа, о которых мне рассказали, если съесть их больше трёх штук, должно вставить наподобие фена.  

играли в карты с сельскими тёлками, и страшные показывали нам сиськи, а красивые не показывали.  

танцевали с бомжами под «мою оборону», и блевали после портвейна, и я, ради шутки, включил бетховена, а под утро собирал в ладони теплую, как шифер, субстанцию и выбрасывал ее в унитаз.  

беседовали о жизни, ссылаясь на коэльо и кийосаки, а когда мой друг вскользь упомянул о метамодерне, на него весь вечер глядели с благоговением и никто не соглашался выйти с ним на балкон курить.  

заливались, как соловьи, зубровкой с хромым вахтёром, и он, фруктово пышущий ностальгией, живописал нам весёлую жизнь в совке, а под утро ему вызвали черную проститутку  

я всегда знал, где можно достать травы, и однажды мы курили с надзирателем колонии прямо на главной площади  

много было всего, но куда всё делось? куда рассеялось, как пыльца? и мир стал слишком большой и острый, и всё прекрасное давно уже видено в телевизоре.  

праздник кончился – расплылось пустое утро, и колют зрение отшлифованные солнцем формы предметов  

отхлынуло рассветное море, а на пляже остались: ракушки, буквы морские, водоросли, бусы, рачки  

 

***  

…чайный гриб гибридного божества, управляемый космическими потоками главной маши, стоически звенящими о телепорт давления в райской полночи, выбился наконец наружу, как последний червяк из платья, – из ранней глины, нахлобученной на жирное иглу салатным крейсером, стоящим на винном полюсе, и вот: надежно вылитый, словно зависть, колосом и ядром огонь навевает на тлен селений, пока дожди несут в пальцах арматуру амуров, где четверка – есть рыба ёба, а семерка – кумар змеи; итак, гриб стоял на сваях и грыз глаголы в форме лютых сердец, не взятый на абордаж, как горесть, потому что звери уже растерзали плоть, и кастет захлебнулся рвотой снежных лавин, наизусть выучен, как язык, и он – вытопленный кондратий, тигролицый богоиван, карамельный паучий дима – зажег гирлянды колючей проволоки в башне клонов-самоубийц, чтобы узнать – бывают ли у птиц панические атаки – но в этот миг бейсбольный юпитер разбил колбу со ртутной жидкостью, все заплесневело, как каша, и кишки потянулись из тел к луне, а снаружи пел асбестовый соловей….  

 

одиночество І  

почему для людей так важно, обладая тем или иным завершенным знанием, убедить в этом знании целый мир, попутно уничтожая несогласных сородичей? зачем художники, и поэты лезут во все щели со своими произведениями, не гнушаясь созданием совершенно ваккумных продуктов, ориентированных только на гнусный рынок? здесь, конечно, присутствуют материальные интересы, но вряд ли даже некоторые из них, согласятся писать, если за каждое произведение им будет выплачиваться определенная премия, при условии, что само это произведение никто и никогда не увидит. думаю, что внедряя в ценностно-смысловую сферу близкого окружения свои идеи, они пытаются таким образом превратить другого в себя любимого, избавиться от проклятия одиночества.  

 

одиночество ІІ  

одиночество – китайская глина, из которой можно сделать все, что угодно:  

цветочный мундир с жемчужным поцелуем напротив сердца, пуговицами из львиных зрачков, с пурпурными эполетами, где падение снега звезд застыло в несказанности тьмы  

мокнущую язву, которую приятно держать на теле верным питомцем  

острое игольчатое копье, толщиною, как луч луны, чтобы подстерегать за углом счастливых и колоть их в бизонье и беззаботное  

белое восхождение на индюшачью гору высотой лишь в пару световых лет  

болотную тину, затвердевшую в глазных ямах, и нейронное желе из бузинных ягод  

 

(можно еще сделать джазовый апперкот, млечное покрывало, римскую тишину, трёх приятных жирафов, шифоньер без пальцев, мутного яшу и проседь зебр)  

 

настя  

она всегда улыбается, в ответ на любую глупость, и от этого, я думаю, у нее часто болит лицо. с ней хочется говорить о вещах искристых – словно шампанское – но мы болтаем о свежих фильмах и верховодных истинах. она носит чёрное кольцо на безымянном пальце, и когда я спрашиваю о нем, объясняет мне смысл цвета идеями из психоанализа.  

мы отмечаем 17-ый новый год, и в одной из комнат съемной квартиры висит большая, темная от эпох икона с евангельскими сюжетами. обнимаю настю за талию и объясняю, что значит каждый рисунок. она знает, как одеться со вкусом и всегда имеет заговорщицкий вид лица. голос – голубь из голубики. глаза сияют, как у редких людей. однажды она пришла в коротком темно-зеленом платье и казалась такой беззащитной, хрупкой…  

зимой мы ездили в одессу, где все здания похожи на кремовые пирожные, и ее раздражало то, что я постоянно говорю о буковски, чьи стихи казались мне пределом поэзии. она любила гулять по городу ранним утром.  

в оперном тогда давали «кармен», и мы, конечно, пошли туда, и больше всего запомнился детский хор, а на следующее утро были в музее западного и восточного искусства; она смеялась над картиной с пьяным гераклом, а меня поразила японская резьба по кости.  

 

сосновый лес  

кровь голубого зверя течет по колючим копьям, и я, как опытный сомелье закатов, завидую будущим марсианам, которые станут жить под подобным небом. червивый земляной пух прогибается под кроссовками, будто воздух, и страшно провалиться в пожар без дна. мех подступает к горлу, похож на желтое электричество, и львы облаков покусывают верхушки сосен. всё обобщает смолистый запах; как детский сироп от кашля  

 

жизнь  

жизнь мне представляется в виде колонны солнц, тленно-серых, и одновременно с этим сверкающих, как цирковое шоу. есть в ней щебечущие рассветы, и замшелые камни, что лежат на дне стоячей воды. колеса водоворотов и пики кардиограмм. колонии небоскребов, которыми человечество ощетинилось против неба, и лобковые низины, поросшие темным лесом.  

я вижу каменистую тундру в полярных маках, и африканские саванны, полные зевающих львов и строгих, как учительницы, газелей. вижу желтые улочки ночного Танжера, где в раскрытых, словно души, кафе, курят немодный опиум и играют в кости. вижу японцев в черно-белых костюмах, что текут по улицам туманного Токио и впереди их ждет двенадцать часов голгофы.  

передо мной вздымаются лучистые горы и уходят в тишину морские ущелья. ясность ледяного простора и зыбкие миражи пустынь. звездное небо в яме для испражнений. дни, проведенные в шелковой теплоте, и дни, похожие на слёт ржавой жести. сломанные пальцы и мысли наоборот. и это не так уж плохо. все это можно выдержать. хотя бы до тех пор, пока есть правильные слова и плохая музыка.  

 

стишок, который я написал когда-то на листке в клетку, а потом отыскал за шкафом вместе с шерстяными носками  

голова моя смутных образов полна,  

а силы мои на исходе,  

бежал через лес  

и ни разу не оглянулся,  

а там…  

 

волки выли, птички барахтались,  

букашки задыхались  

 

(ни разу не оглянулся)  

 

так и разгадал меня вечер,  

схватил за горло холодной рукой и сказал:  

смерть твоя у тебя за левым плечом  

оглянёшься – поймаешь.  

 

но испугался я и дальше побежал  

 

(не оглядываясь)  

 

новости  

как-то раз, напившись дешевым пивом, я читал вхолостую новости и наткнулся на статью о подростках из соседнего городка, которых благочестивый автор клеймил, как извращенцев и живодеров.  

там были их фотографии, и выглядели они так, словно вышли прямиком из 2007-го. парень с длинной розово-черной челкой и печальная девушка в пирсинге с синей лентой на бледной шее.  

они приманивают кошек печеньем, и девушка снимает на телефон, как парень отрезает (обычно, ножницами) у каждой мягкие лапки и в конце он отрезает ей хвост. маленькое тельце корчится несколько минут в луже внутреннего заката и затихает. мертвую кошку они оставляют в детской песочнице, отрезанные части разбрасывают по городу.  

я видел видео, где эта девушка топтала слепых котят, а парень разрезал кошке-матери брюхо, и она побежала, пока розовые кишки тянулись за ней, как свадебная фата.  

кошка, легкая, словно птица, умирала вблизи, она смотрела, как убивают её детей и ничем не могла помешать мучителям, только жалобно мяукала, каждый раз все тише.  

подростки изредка улыбались во время дела, но глаза отсвечивали печалью, как кораблики листьев, и мне подумалось, что я никогда еще не видел людей, которые были бы так прекрасны.  

 

на свадьбе  

вдоволь пьяные, обнимаются и рыгают, брызжут потом, словно киты. под потолком висят гелиевые шарики, мы с другом берем один, выходим на улицу и по-очереди вдыхаем газ. тонким, власяным голосом я читаю из «илиады», пока жирные сорокалетние бабы непонимающе косятся в мою сторону. гости вываливаются из кафе и корчатся в волнах дорожной пыли. музыка – розовый сатанизм. янтарная смола солнца застывает коре лиц. мне страшно, когда я смотрю на них – красные, толстошкурые, в улыбчивой униформе – гости, кто помоложе, те поставили за кафешкой водник, свидетель предлагает каждому пустить по ноздре, у невесты расстроенное лицо, и мир плывет, как пьяный корабль, перед глазами. они набиваются в отсеки машин и едут на могилу сирка, потом купаться на пляж, друг куда-то уезжает с отцом невесты, а я иду в посадку, сажусь под высокой акацией и ловлю мурашек на своих брюках. невеста на год младше меня, под платьем выпирает большой живот. с женихом мы ходили в три часа ночи по общежитию, вваливались в тесные комнаты и несли заспанным студентам какую-то чушь про инопланетян и тайные общества, и нас материли сразу несколько человек, а потом он хвастался, что умеет зиговать членом  

 

пляж у моря, февраль  

и холодно, и светло, и пусто  

онемели в глазницах времени измятые пирамиды  

серо-зеленое, складчатое, мелькающее, заброшенное, козлиное  

морзянкою по краям выгибает спину губное тесто  

скользкая плоскость язычными перебежчиками выдавлена в манное эхо  

и рвут полиэтилен жадно, проносятся, гуляют неторопливо  

с воркованием оглядывают подснежный пляж  

головки крайне интеллигентные,  

особенно, когда они с туманом в теплых руках  

застывают для судной ясности рыбьих стай  

бетонный стержень сглаживает одежду  

и пюре грушевидной мякоти отмечают зарубки птиц  

 

отдельная квартира  

в детстве мечтал стать фюрером, все время представлял кутежи в освенциме, кидал зигу лучше всех пацанов, но мечты испарились, как старые фотографии, и сейчас предел моих чаяний – это маленькая квартирка в одном из спальных районов, где гул машин не тревожит мысли, и в плеши окон застыло воронье дерево.  

там я мог бы безнаказанно пьянствовать, всякую чушь писать, поставил бы на полочке позолоченный бюстик фюрера, как символ мечты (угасшей).  

и глаза слезятся, будто парочки грустных Саш, пальцы ведут нить света в ущельях красок, блоха щекочет кожу снаружи. отдельная квартира – это место, где начинаются небеса, где растут вавилонские сады испитых бутылок, где на стенах высыхает свежее я, и фюрер самый счастливый из всех людей, толпы дарят ему цветы, и жизнь готовы отдать за его улыбку. великая идея и любовь миллионов – разве есть судьба лучше этой?  

 

контроль в головах  

в электричке накал людей. красные мужики, уставшие после смены, пьют дешевое пиво и травят друг другу байки. они громко смеются, на рыжих усах высыхает пена, иные, как тролли, дремлют. тётка с вишнёвой стрижкой ввинчивает в голову сорокалетнему сыну:  

– не надо, петечка. успокойся. всего раз оступилась девочка.  

– да я эту гниду ёбаную… буду пиздить ногами в морду!  

бородатый дед с клетчатыми баулами, рядом сосульчатая собака. он поднимает сухую руку и кусает себя за палец. стрекочет кузнечик крови.  

кто-то громко обсуждает по телефону продажу дачи. пара красивых девушек у окна в наушниках. чуть дальше по вагону – цыгане, пылко спорят на лаве своего языка. в проходе ползает их ребенок.  

проезжаем небольшое село, на травке мыкаются коровы. всё спокойно, всё происходит в китовый раз. у всех одни и те же круги: работа, семья, здоровье...  

мысль спряталась и молчит. неоткуда взяться словам. океан меня высох до мелкой лужи.  

 

клоуны (фантазия в духе кинга и ромеро)  

цирк уехал вчера, и клоуны вошли в город. было их больше неба, больше всего, и зубы блестели, как знамя льда, пока клоуны жевали детские пальчики и выдували из мяса шарики для самих себя. весело смеялась веселая скотобойня, веселые висельники болтались на фонарях веселых. похотливо орали птички, и клоуны их не трогали, а люди, такие скучные, ни капли восторга в тупых глазах, были все целиком разорваны, раздроблены, раздосадованы, разобщены…  

мэр города надел красный накладной нос, но клоуны узнали чужого в нем и, взяв в тесное кольцо хохота, откусывали заживо по кусочку, пока от скучного хитреца не осталось красное ничего. в местной школе клоуны залили бассейн серной кислотой по колено, потом согнали туда отличников, и заставили их плясать под циркониевые марши.  

слишком долго люди сдерживали свое веселье, и клоуны наказали их за это преступление против самих себя. они визжали, как свиньи, и ухали, словно совы, кинжально хихикали и рыдали громно. а потом пошли ватагой на кладбище, где содомствовали трупы АТОвцев и вскрывали могилы молодых девушек, с которыми танцевали при лунном свете.  

 

йоу, собаки, я наруто узумаки  

красота готического упадка и стойло рвотных влагалищ вдохновляют выйти из японской гармонии. я – эмир тишины, саморожденный телесный модуль, одуванчиковый селин и сумрак шашки в ладье. у меня парсеки тутовых пауков, которых я насылаю на поля мяса в мозолистую рань лилипутов, где яростно кричит санаторий миша, но крикам не сломить моё самовластие, по крайней мере, пока павлиний синатра – вязанка праздников, и роль маркетинга в аду до сих пор сомнительна. я – лебеди, вылетающие из льдин, конфетные печи, лирика игуан, ратное воскресенье, дебют рассвета…  

 

юля  

на сиреневом кладбище, заброшенном еще с пятидесятых годов, мы стоим у глубокой ямы, размытой весенним ливнем, и смотрим на белые черепа, выступающие из грязи. я выламываю сухую ветку и подтягиваю один наверх, осторожно беру его – она радостно улыбается, затем морщится. я подтягиваю другой череп, и еще, и еще… все черепа козлиные. с кладбища мы уходим разочарованные  

 

мне всякий труд ненавистен с детства, она часто болеет, поэтому редко ходит на физкультуру. мы болтаем, сидя на низкой лавке, пока остальные дети бесятся на турниках и козлах. я шучу несмешные шутки и читаю матерные стишки есенина.  

она замечает, что одноклассница, которая сидит рядом, рассеяно крутит в пальцах мелок, со смехом выхватывает его и, пока учитель следит, как другие сдают отжимания и пресс, выбегает вперед и чертит на полу подобие пентаграммы, зовет меня.  

взявшись за руки, мы водим хоровод вокруг пентаграммы и поем «боже, царя храни». к нам присоединяются еще дети.  

 

она начинает общаться с вовой. он крапает тупые песенки и вместе они создают свою группу. юля учится играть на гитаре, у нее самый красивый голос на свете. кажется, что они встречаются. вова – мой единственный школьный друг  

зимой, пробиваемся через ничейный снег, я иду впереди, молчу, а они за мной, щебечут, разрумянились на морозе, говорят о музыке, которую я не знаю. пытаюсь вклинится в разговор, упоминаю цоя и «сектор газа».  

да ты не в теме! – она смеется. вова глухо хихикает.  

летом меня отправляют в сельскохозяйственный техникум, юля остается в школе. когда я встречаю ее на улице и говорю застенчивое «привет», она гордо проходит мимо. если я насильно с ней заговариваю, отвечает односложно и с раздражением.  

 

сейчас вова работает бухгалтером в крупной фирме, чем занимается юля, не представляю. бывает, что мы встречаемся. то в одном городе, то в другом. но говорить с ней я уже не пытаюсь.  

 

чтение  

я был хорошим человеком, до тех пор, пока не научился читать.  

листаешь реально мерзкую книгу, и всё ждёшь, когда бог тебя молнией поразит. а пишешь – кажется, что за каждым словом стоит сердечный удар.  

сидел раз в парке с томиком ангельского маркиза, вижу, плетется соломенная старушка, внучку за руку держит. уставилась на меня.  

«хороший ты какой. – говорит. – смотри, танечка, он кничку читает, а ты днями в телефоне живешь».  

жалуется мне, мол, молодежь кнички совсем забыла, только о деньгах думают, и в телик хотят попасть.  

– о чём кничка-то? – спрашивает старушка.  

– ну, это французский автор…  

– французкий! про любовь, значит.  

– да, про любовь, – киваю  

 

тревога  

острые углы улиц, мерзлые лица глаз,  

нежелание и забвение, люди-бритвы  

будь храбрым, как капитан ахав,  

потому что надо и так говорила мама,  

если б не говорила, было бы еще хуже -  

нагота глубин, скважина зеркал, яма  

в яме в яме в яме я яме в яме в –  

 

делаю жизнь неловко, будто лунатик  

с цветами за токарным станком,  

вокруг раскрылась пучина смеха  

колизеем, наверно, тут целый рим  

каждый судит указательным пальцем  

и выносит вердикт большим  

 

каждый хочет над другими -  

бесконечно алеть – узурпатор солнца  

но приходится вставать в восемь  

и пиздохать на работу в полной маршрутке  

затиснутый, как шар, полюсами плеч,  

взглядами полюсов и – червяк в узле  

 

все вокруг – просто сон над бездной  

но она была так красива,  

пока не разделась до пустоты, и вот:  

я влюбился в объект отсутствия  

 

стремление к красоте  

нравится все заброшенное, несчастное, и люди интересуют те, у которых есть своя рана, это лучшие люди в мире  

в детстве часто гулял по кладбищу, ел могильную землянику, слушал листья и провода  

когда отец резал домашнюю птицу, нравилось смотреть, как безголовая тушка мечется по двору, бьет крыльями в пустой надежде подняться к небу  

если бы я родился в большом городе, наверное, стал бы блэкарем или готом, играл бы постпанк или депрессивный металл, ходил бы в дешевой биже и черном шмоте…  

сатана всегда вызывал симпатию. есть в нем некая искренность, беззащитность, нелепый протест ребенка, заранее обреченный, и от этого притягательный.  

любой чувствующий человек поневоле сердцем на стороне побежденного  

 

ольга гепнарова  

фотография от времени побелела и висит у стола, за которым я сочиняю.  

полное лицо, короткие волосы, тоненький ручеек улыбки. не думаю, что она красива, но человека делает красивым не то, как он выглядит, а то, что он сделал в жизни.  

восемь убитых – неплохо для 22-хлетней девушки. жаль, она сожгла свои дневники, осталось лишь то письмо про предел беспомощности, и к психиатру письма.  

у нее был редкий дар слова, и тем грустнее её поступок. из всех массовых убийц она мне ближе всего по духу.  

милая оля, спасибо тебе, за все, что ты для нас сделала, и еще – твой выход был поистине изумительным. может, я тоже выйду через ту дверь.  

 

шестеренка-праздник и земляные гланды  

шестеренка-праздник выжигал фиолетовые цистерны, было ему по уши замечательно, но вдруг огненная струя иссякла, как мочевая, и внутри заклубился молочный пар. шестеренка-праздник вспорхнул из люка и яростно увидел амулет-алексея, сре́завшего огнемет с его спины-шестеренки.  

– ха-ха-ха-ха! – закрутился амулет-алексей и сгинул в облаке магии  

шестеренка-праздник знал, что подлый амулет-алексей служит страшному похитителю огнеметов – королю земляные гланды, который обитает в совином замке на краю света и ест бриллиантовую лапшу на завтрак.  

недолго думая, шестеренка-праздник собрал скромные свои вещи и пошел войной на земляные гланды.  

путь его лежал через выпитое безлюдье, через минные города, семантику луноходов и крым секунд.  

замок земляных гланд охранял спутниковый дракон ванюша.  

– 4836 59876 578824 024889? – ехидно спросил дракон.  

– 44444 5238 1.  

дракон задумался над мудрой сентенцией, и шестеренка-праздник вогнал в открытую пасть чудовища ствол от своего огнемета, который он все это время держал в руках. дракон закашлялся в скромное безобразие.  

в замке были стражники птицекрады, но шестеренка-праздник поразил их своим умением бить мышей, и они впустили его с условием честного поединка.  

в тронном зале, на тронном вале спал земляные гланды, и шестеренка-праздник разбудил врага решением «раз-два-три».  

они схватились, как родильные схватки, и накинулись друг на друга, словно накидки. бились в воздухе спиралями днк, и после тысячи лет объятий шестеренка-праздник вымолвил жуткое слово «мрун», а земляные гланды из всего океана слов боялся именно этого, так как в нем заключена была его старость. он скорчился и заматерел, будто тираннозавр, а шестеренка-праздник стал королем.  

амулет-алексея он воронил в пустыне и раздал законным владельцам их огнеметы, а сам правил мудро и долголетно, и выжигал ночами фиолетовые цистерны.  

 

день  

кофе, улица, работа, ночь, пиво  

купол неба, шелест бумаги, тень дерева, холод здания, пустота улыбки, усталости чемодан, взгляд нищего, гармошка ступеней, горячий душ, бесславные ублюдки, горелый рис, промежуток снов  

экипаж раковины, закатный спирт, уго́льные пауки, чешуя тревог, звездные наконечники, канонада секунд, глазные захоронения, айсберг сердца, пневмония памяти, губные черви, капель сомнений, хрипота бумаги, впадина магазина, хламида лжи, полоз повиновения, грабли смеха, метафизическая тоска, словесное фехтование  

канистры гнили цветов, лазоревый поцелуй посуды, искры в пропасти янтаря, болото древесной феи, траншея опавших дёсен, антрацитовый квадрат солнца, коровьи языки облаков, радости мира в клеточку, замковая полость лицевого моллюска, обжигающая ночь под луной ногтей, отъявленное падение в терракотовое ничто, мусорная старость в платочной вязкости, рубин пролетариата под лентой траура, ночной город в объятиях фонарей  

ручная мята влажных сомнений в династической тленности неоновых асмодеев, затравленный кайман детской смелости, неохотно выбеленный туманным вздохом серной горы-разлучницы, клиновидно велюровый марципан, отвоеванный незабудками клобуков, свитыми на дальнем морозе из хлама сахарной ваты и надменных прозрений красного слепня мутантной пятницы в атлетических клавесинах, ассирийский пульс вербального фатализма, вышедший из канцерогенной культурологии контрмарок, табуированных аспидными архипелагами пятого божества двенадцатиперстной пустыни гелиотропов в пруду вулканизированного бария, над которым тухлый короноед митингует миндалем всмятку, чтобы оклеветать младенчество, в пророческой тьме которого пост-физический филарет переходит в фонари фуражиров, пока кормильцы колоколов кодифицируют круглых кошек  

 

товарищи  

дорогие товарищи! пусть весна и зашита ржавыми нитками, пусть залита твердым бетоном, но наша с вами отвага и преданность великой идее помогут нам пробиться сквозь любые барьеры, чтобы красная орхидея советской власти расцвела над классовым угнетением и скукой буржуазии. голубые ветры обмоют наши утомленные головы, и глаза всех рабочих мира поднимутся к зеркальному небу, как стаи птиц, к заветам, что выгравированы на лепестках, подобных свинцовой вечности.  

 

Обложка: Юные Титаны. Сезон 4, серия 3  

| 48 | 5 / 5 (голосов: 1) | 13:58 17.06.2019

Комментарии

Rat_rain18:06 20.06.2019
oribikammpirr, самый лучший тот, где про гараж
Oribikammpirr17:08 20.06.2019
Ого, сколько "стихов"
Villorvladlenov18:58 18.06.2019
rat_rain,
Платонов да! По моему это вообще лучший русскоязычный писатель 20 века. Но вот где было страшнее. Смотря кому. Я думаю здесь хорошо почитать Троцкого, он делал неплохой анализ и сравнение фашизма и сталинского социализма. Возвращаясь к Платонову - Я например уверен что в Чевенгуре была безнадежная попытка соединить и страх и ужас и несчастье и счастье и потрясения и строительство нового в нечто одно.
А человек образцовый - это всего лишь мещанская, мелкобуржуазная тенденция стадного большинства. Ведь недаром ещё Энгельс (и Морган) предполагали что человечество на заре жило в огромных стадах из которых затем образовывались племена.
Rat_rain18:08 18.06.2019
sveta_ivchenko, там ссылка есть, но по-моему гараж уже продали. а стишок остался
Rat_rain17:57 18.06.2019
villorvladlenov, до тех пор, пока не познакомился с прозой Платонова, много читал о Третьем Рейхе. Сейчас больше интересует СССР. По-моему, там было страшнее. А насчет подростков: насилие часто из семьи исходит, и они просто повторяют по отношению к животным то, что делали с ними, выплескивают агрессию. Или хотят добиться внимания окружающих.
Мне лично нравится стебаться над людьми образцовыми, теми, кто во всем подчиняется социальным требованиям: книжки по саморазвитию читает, ходит на бизнес-тренинги, такой радостный, улыбчивый, православный, «так надо» мне говорит. И для любой подлости всегда есть моральное оправдание.
Sveta_ivchenko09:41 18.06.2019
У меня к вам только один вопрос: почём гараж? ))
Villorvladlenov07:01 18.06.2019
Очень интересно. Особенно мне понравились три момента, первое что через все произведение( где явно где не очень) проходит этика и жестокая эстетика Германии 30-40, второе парочка мучителей кошек -почему интересно эти молодые дегенераты любят издеваться именно над кошками? В этом есть что то японское по моему, какое-то бессилие. Если издеваться, так издевайтесь над сильным или над равным. Это как в школе - дразнить аморфного, безобидного толстяка, или дразнить толстяка самбиста или сумоиста - в первом случае легко но скучно, во втором весело, но экстримально. И третий момент, какая-то интересная, но депрессивная образность. Читаешь, читаешь.. представляешь картинку...и как-то не по себе становится чтоли....

Книги автора

День Победы
Автор: Rat_rain
Новелла / Детская Реализм
со слезами на глазах
13:18 10.05.2019 | 3.8 / 5 (голосов: 5)

Вопрос устойчивости
Автор: Rat_rain
Новелла / Абсурд Постмодернизм Сюрреализм Философия
абсурдистски-экзистенциальная притча
19:35 02.05.2019 | 5 / 5 (голосов: 7)

Птица
Автор: Rat_rain
Рассказ / Естествознание Психология Реализм
Аннотация отсутствует
19:53 30.04.2019 | 5 / 5 (голосов: 3)

трап Эльвира чилится в клубе и ненавидит женщин 18+
Автор: Rat_rain
Рассказ / Постмодернизм Сюрреализм Фэнтези Хоррор Чёрный юмор Эротика
Автор не советует читать этот текст женщинам. Мужчинам тоже читать не надо. Всем остальным - на их усмотрение. Учитывая, что в мире научно подтверждено 54 варианта гендерной самоидентификации, исключе ... (открыть аннотацию)ние двух из них не должно существенно повлиять на количество прочтений данного текста. Автор оставляет за собой право на несогласие с высказанными идеями, а также на согласие с ними, или на двоемысленное согласие-несогласие. Короче, все это постирония. Зеленского в президенты!
Теги: трап рабы пост-панк мода tixo мизогиния
15:45 15.04.2019 | 5 / 5 (голосов: 2)

Приговор
Автор: Rat_rain
Поэма / Поэзия
старое
15:45 15.04.2019 | 5 / 5 (голосов: 3)

Старики 18+
Автор: Rat_rain
Рассказ / Постмодернизм Приключения Психология Хоррор
Аннотация отсутствует
Теги: пастораль БДСМ собакоиды
20:14 26.03.2019 | 5 / 5 (голосов: 1)

Самовары (за Родину! за Сталина!) 18+
Автор: Rat_rain
Рассказ / Военная проза История Постмодернизм Сюрреализм Хоррор
пост-депрессивный экзистенциальный хоррор
Теги: ветераны война Сталин СССР
18:15 11.03.2019 | 5 / 5 (голосов: 5)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2019