АМПУТАЦИЯ 3

Рассказ / Абсурд, Постмодернизм, Проза, Психология, Публицистика, Чёрный юмор
Нормалоидам вход воспрещён!
Теги: просрать сука кино носовой платок

Как? Как можно было так просрать жизнь? Это же, сука, не билет в кино, не карманные деньги, не носовой платок. Это, сука, жизнь моя, – которой никогда не было раньше и никогда не будет после. На хуй религии – давайте по чесноку. Почему я воткнулся в эту странную реальность, которую кто-то вдруг однажды назвал реальностью, которая так ничтожна и так скоротечна и так не понятна (не понятна всем или только мне? ). Почему я не могу не с чем справиться. Не одного дела в своей жизни я не довел до конца, потому что не мог не с кем договориться. И теперь всё исчерпало себя и уже нет никакого «после» и уже не будет и вот жизнь по крупице ускользает из моих ладоней, и я не в силах, что-либо остановить и тихо схожу с ума здесь в питерской коммуналке задыхаясь от ужаса от того, что всё кончено и я по-прежнему не в силах что-либо предпринять. Я всегда был тем, кто всё портит и упускает шанс и позволяет себе уйти не с чем. Почему о своей жизни я должен договариваться с безголовым незнакомцем, живущим в зеркале. Это просто ебатня какая-то, а не жизнь. Кто назвал это жизнью? Я не смогу договориться с тем, у кого нет головы, потому что он просрал её, как билет в кино или карманные деньги. Но их так много, что они научились друг с другом договариваться. Они успели договориться, что я сумасшедший в их зазеркальном мире.  

 

И теперь мне пиздец. И вот сейчас я могу видеть, дышать и что-то еще осознавать, но быть может в момент, когда это кто-нибудь будет читать, уже не будет не моего дыхания, не сознания, не памяти моей, не быть может – моей папки на рабочем столе – уже существовать не будет. Каким образом вы умудряетесь дышать с этим лезвием в руке. Мне душно от него. Удалите вы или нет мою папку с рабочего стола – это ничего не изменит. Просто денег недостаточно, чтобы отвлечься – и в этом вся проблема. У других достаточно, чтобы отвлечься, а у меня нет. Они отвлекаются и уже не знают о том, что им пиздец. А, я знаю.  

 

Давайте, так – что мы имеем? Вот мы рождаемся, – на хуй это всё можно вычеркнуть, потому что этого мы не помним (впрочем, некоторые специалисты утверждают, что родовые травмы, – в том числе и травмы психические, – способны поломать всю нашу жизнь). Допустим, что родились мы успешно, с нужным количеством конечностей и со всеми нормативами по психике. Знаете, с чего мы начинаем себя осознавать? С того, что из-за всех сил стараемся после забыть. И нам это удается. Многие вещи, произошедшие с нами в первые годы жизни мы вспоминаем, когда нам далеко за тридцать, и только потому, что мы забываем о том, что мы должны об этом забыть. Вот это вот «оно» вдруг всплывает в памяти, и мы понятия не имеем, что с этим делать. Кто-то становится серийным убийцей, кто-то имеет диагноз пророка, а кто-то просто молча осознает, что ему пиздец. Зачем я помню об этом? Зачем мне помнить о той рукавичке оброненной в икарусе, когда я впервые осознал, что теперь мне пиздец. Я не знал еще такого слова. Я вообще знал, может быть от силы два-три каких-нибудь идиотских слова (мама, папа, ну и – «пошел на хуй», разумеется), которые, скорее всего даже не мог правильно произносить, – но на улице был такой, сука, мороз, что я тут, же осознал не только себя, но и все русские матерные слова, одновременно.  

 

Что даёт нам детство? Что оно, сука, даёт нам? Правда ли оно так уж беззаботно и радостно? Бывает, конечно, нечто запоминающееся, – которое не имеет словарного значения, но оно всё же запоминается и тянется за нами потом вялой шизофренией всю оставшуюся жизнь. Главное ведь — это сны – не имеющие времени и как вначале кажется не имеющие смысла. Но главное — это наше отношение в этих снах. Только там бывает правильное, подлинное я бы даже сказал отношение к тому или иному. Что мы о себе знаем, сука, кроме своих снов; это единственное, что хоть как-то выражает истинность нашей сути; почему мы скрываем, что это реальность? Всё остальное – это быт, тяжёлый и не выносимый. Что такое быт в нашем детстве? Это, сука, концентрация несправедливости, с которой ты сталкиваешься ежесекундно. Тебе не дают ничего решать.  

 

Только потому, что ты мал и беспомощен, каждый считает своим долгом выебать тебе мозг. Ты еще не знаешь, как правильно и руководствуешься только тем, что тебе нравится, – да что там говорить, – как всякий взрослый, как и вообще всякий человек.  

 

Но, тебе хуярят по рукам по всякому поводу и направляют туда, где тебе всё ненавистно. «Я не хочу. Оставьте меня в покое», – хочется всё время кричать маленькому беззащитному существу.  

 

Но, мнение его никого не интересует. Его держат в страхе. Он уже видел врачей и поэтому уверен, в существование сверхъестественного. Клоуны и хирурги – что за ёбаный мир.  

 

– Скорее бы вырасти!  

– Зачем?  

– Чтобы сдохнуть!  

 

Кто-то вдруг, среди споров и разногласий, приходит вдруг к выводу, что вам всё-таки следует родиться, – выебав вам уже полностью весь мозг ещё до вашего рождения и наконец, бросив жребий, махнув рукой и выматерившись, решают, что – мол, да и хуй с ним – пусть родится – и вот вы появились и теперь все, как бы по умолчанию знают, что вам следует всякий раз хуярить по рукам и говорить, как правильно, а как нет. И вот вы являетесь заложником или пленником – этого заурядного и тупого в своих решениях мире и вас каждых раз носят на приём к клоуну и развлекают хирургом. И делают вид, что сотворяют для вас добро, на деле же потихонечку вас убивая. Если бы детям по исполнении пяти лет давали бы в руки огнестрел – то сколько бы продержалась жизнь на земле? Этот вопрос можно считать риторическим, хотя ответ на него всегда на поверхности – к пяти годам мы имеем полностью уже неуравновешенного типа с маниакальными наклонностями. Но, система устроена так, что вас как бы каждый раз повергают в младенчество – обрекая, всё время начинать сначала и через каждые несколько лет снова становиться самым младшим и поэтому на деле вы предоставлены самому себе и своим психозам лишь к тридцати годам, когда вы уже можете достать огнестрел и вот тогда вы становитесь вольны осознавать, что теперь – пиздец.  

 

Далее. Сейчас ещё о детстве. Под «далее» я подразумеваю возраст, когда тебя отдают в мир, который я в дальнейшем охарактеризую, как мир Оруэлла, – то есть в «учреждение».  

 

А, любое учреждение – это тюрьма; без вариантов.  

 

Тебя отдают туда, где твой мир навсегда сделается поломанным, отдают туда, где ты вдруг в своем нежнейшем возрасте соприкасаешься с машиной государства, туда, где ты оказываешься в окружении своих сверстников, с несформировавшейся, – точнее с окончательно уже разрушенной, – психикой. Обычно это происходит, когда тебе года два (в моем случае было полтора). Тебе начинают тихо впаривать, сколько именно будет дважды два, но ты в тайне остаешься не согласен, однако вынужден соглашаться от чего твой мир, твой психический мир начинает постепенно несколько, пока почти еще не заметно тускнеть. И тебе уже не дают рисовать барашка, а заставляют рисовать, что-то на день победы (не понятно чьей победы) и ты понимаешь только то, что эта победа над тобой же самим и ты вынужден ликовать и торжественно радоваться этому вместе со всеми, радоваться победе над тобой – потому что это всеобщий праздник, а в праздники следует радоваться, потому что так принято в учреждении, а ты должен принимать это потому что у тебя нет выхода и нет вариантов того, сколько может быть дважды два. И ты начинаешь горько осознавать, что теперь-то тебе пиздец и ничего не можешь поделать и только иногда ночью просыпаешься от кошмаров и тихо плачешь в ожидании следующего восхода солнца, – надеясь, что на этот раз оно не взойдет, потому, что страшнее восхода солнца может быть только тот, кто возникает во-сне в зеркале, с ампутированной головой и лезвием для бритья, который похож на покойника и клоуна-хирурга и кому давно уже полный пиздец. Я ненавижу тебя сукин ты сын!  

 

Хватит меня преследовать! Всё – остановите! Выключите зеркало. Это не правда! Это не могу быть я! Прекратите этот вариант! Выслушайте меня! Я говорю правду! Вы ошиблись! Вы поймали не того, кого нужно. Вы будете раскаиваться. Не стреляйте! Я ещё не всё сказал!  

 

Точка. Так нельзя. Что это еще за игры? Почему его игры такие страшные. Почему я должен быть привязан к генетике, воспитанию, обществу? Это не медленно следует остановить.  

 

Смысл слов теряется. Вся проблема лишь в том, что с каждым годом узнаёшь о людях всё больше нового и уже к сорока годам твоё сознание разрывает от этого. Сознанию приходит полный пиздец. Именно от этого начинают стареть. Я знаю о людях, нечто такое, чего не знал в тридцать, не догадывался в двадцать и не мог себе представить в десять. Кто позволил мечтать нам в нашей проклятой юности? Почему меня не убили тогда же? Почему никто не дал очередью из автомата, когда я, молча задумавшись остановился? Почему-то при всей своей непостижимой грязи мир казался таким светлым и радостным. Это медленное убийство – уготовленное нам. Следует больше запрещать. Запрещать чувствовать, радоваться. Это какое-то беспощадное месиво.  

 

Передайте, это от меня Богу, если увидите его. Нет? Не увидите? Ну, что ж, – тем лучше.  

 

Почему мне так необходимо было стать тем страшным человеком, который пугал меня по ночам в детстве своей тенью?  

 

Почему я полностью разрушаюсь и скоро от меня ничего не останется? Почему-то всё так быстро промелькнуло, не предоставив мне не единого шанса. Я ничего не могу и не мог и теперь всё кончено и ничего больше не будет, кроме моей удалённой с рабочего стола папки. Мой мозг взрывается от грандиозности этого далбаебизма. Пожалуйста, только не надо мне говорить, что еще не всё потеряно. Пожалуйста оставьте меня здесь одного – потому что никто не поймёт, и никто не должен понимать, потому что это невозможно и потому что всё полный мрак и разложение. Потому что не за что зацепиться в этом мире, за что можно было зацепиться, когда еще молодой и полон сил совершать непоправимые ошибки. Я знаю и полностью осознаю, что я чёртов псих и полное ничтожество, но шанса изменить это уже не будет. Где ты? Где ты и твои сломанные двери, в которые долбится столько народу? Почему у тебя такой плохой слух? Где ты – Бог умерший на кресте и попавший в ад? Почему у тебя такой плохой слух и ты не слышишь ударов в свою сломанную дверь, отворенную дверь в твою могилу в самом аду? Где ты складируешь своих сломанных солдатиков? Сними седьмую печать – мы хотим уже знать, что за ней.  

 

Есть ли за ней правда? Есть ли хотя бы там истина, о которой ты говорил, но тебя никто не слушал? О которой ты метал бисер? За которую тебя оплевали и избили? Из-за которой ты навсегда заперся за сломанной дверью и плохим слухом. Из-за которой мы продолжаем жить в этом иступленном хаосе бесконечного ада, в котором любая истина – это бисер; в котором Бог – это ад со сломанной дверью; в котором делание – это смысл; в котором очередь из автомата – это освобождение? Недавно во сне я вспомнил время, когда я мог радоваться людям. Кажется мне пиздец. Пора с этим кончать. Всё истощилось, песчинки иссякли – радость сдохла.  

 

Сколько мне было лет, когда вымерли люди  

 

Не знаю, какой знак поставить в конце предыдущего предложения. Если думать, что сам я не человек – то от этого делается чуточку легче – но, ненадолго. Какой самый безболезненный способ? Что делает возможность не быть быстрой и безболезненной?  

 

– Вы на долго здесь?  

– Я уже почти ухожу.  

 

Давайте будем честны – мир не удался. Господь Бог – не очень удачный художник. Да, и мы все тоже. Мы представляем из себя не очень лицеприятное зрелище – верно?  

 

Давайте посмотрим, что здесь вокруг. Или лучше заглянем внутрь – это одно и тоже.  

 

Разве мы не клопы?  

 

 

| 50 | оценок нет 22:30 12.03.2019

Комментарии

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2019