Режим чтения

Пшеница и мед. Дилогия, часть первая.

Роман / Постмодернизм, Проза, Психология, Реализм, Философия
Место и время действия -- абстрактная бывшая советская республика, наши дни. Колесо времени крутится в обратную сторону. История разворачивается от конца к началу. Мальчик и девочка на берегу реки, искрящейся золотом. Рассказ о солнечном детстве, которое ушло безвозвратно, оставшись в их сердцах осколками далекого счастливого лета. Рассказ о пьяной юности, бесшабашной и безответственной, когда все, кроме собственных трагедий, кажется несущественным. Рассказ о жизни и изломанных душах, расколотых и собранных по кусочкам – но, несмотря ни на что, продолжающих свой Путь.
Теги: драма японская эстетика детство и взросление музыка любовь психологические проблемы

01. Обсидиан

Тьма – мой союзник.  

Она укутывает и обволакивает, проникает в поры, заполняет вены и легкие, жидкий обсидиан, тьма абсолютная, незрячая, тотальная и извечная. Дно мирового океана, куда не проникает ни один солнечный луч, космическая черная дыра, силу притяжения которой не преодолеть свету. Прикоснусь к чему – и оставлю там отпечатки своих рук. Пачкаю чернотой все, чего касаюсь, весь мир мажу черным. Ночь, тьма и девочка на безлюдных улицах города, погруженного во мрак.  

Я так увлеклась побегом от самой себя, что не заметила, как почти стала тем, кем изначально только прикидывалась. Я слишком долго бежала, по бесконечным разветвлениям вен и капилляров в моем теле, от себя самой и к самой себе одновременно, я слишком долго пряталась под масками, которые сама же и рисовала на своем лице. За долгое время их носки я сроднилась с ними и не замечала их, надетых на прямо на оголенные нервы, а сейчас чувствую все разом – те, что надеты сейчас, и те, что давно уже сняты и уничтожены за ненадобностью, про которые я думала, что забыла. Чувствую нутром – сегодня, сейчас, это завершающая стадия моего побега, последний рывок на пределе сил от себя самой, чтобы наконец соединиться с самой собой же. И мне нужно что-то, чтобы завершить это действо. Это что-то – нырок с головой в грязь и мерзость.  

Дикое желание спрятаться от самой себя, забраться в шкуру какого-нибудь существа и укрыться там, оно возникло сегодня, непреодолимое и настолько легко выполнимое, что от такой явной простоты его мне стало страшно. Я забралась все же, через страх и холод, что прошелся по моим нервам. Еще одна маска, счет их бесконечен. Они стали ощущаться – довольно странное чувство для того, кто едва ли не с рождения таится под ними.  

Мир вокруг меня стенает о бесприютности. Я пробираюсь сквозь рыдания и слезы его, сквозь грязь и страдания. Сама загнала себя в шкуру бездомного зверя, и вот сейчас могу вволю насладиться полнотой эмоций, целый спектр их доступен мне во всем его великолепии, многочисленные оттенки страха, отчаяния и боли. Цвета – какие только можно вообразить, и за пределами человеческого восприятия. Я – один на один с самой собой сегодня, крашу мир своим дыханием.  

Люди проходят мимо, цепляют взглядами. В глазах у них – то, что и должно быть, восприятие верное. Я умею проделывать с собой всякие превращения, и вот сейчас на мне – одно из них, самое подходящее к случаю. Бездомный зверь, шлюха в поисках клиентуры на сегодня или же просто самоубийца. Шлюха-самоубийца, так будет вернее. Прощай, Лори.  

Тьма – мой союзник.  

Это едва ли про меня сегодня. И вряд ли про эту ночь. Я сворачиваю в самые безлюдные и опасные переулки, иду через самые темные дворы – и все равно слишком светло. Дикое желание чего-то плохого, чего-то отвратительно-мерзкого, накрывает меня с головой. Я, очевидно, окончательно свихнулась, раз даже самой себе в этом признаюсь так в открытую. Страха нет, нет ни малейшего беспокойства. Осталась только отрешенность от мира и от самой себя, вокруг меня – будто вакуум. Непреходящее чувство нереальности мира и действительности, ощущение времени давно уже потеряло объективность. Сумочка через плечо – маленькая и совсем невесомая. Я забываю про нее и спохватываюсь, когда понимаю, что руки ничем не заняты и плечо не оттянуто килограммами обычной моей неподъемной тяжести. Нащупываю тонкий ремешок – все в порядке, так надо. Лори не будет в этом теле до утра, и все, что ей принадлежит – то лишь нож на дне сумки.  

Руки свободны, и это очень мешает с непривычки. Уличные фонари светят ярко, сводя ночь на нет. На дне сумки он – кухонный нож, заточенный с обеих сторон, ручка обмотана синей изолентой. Просто как талисман на удачу. Катана под матрасом, а нож с собой в сумочке. Тьма – мой союзник, твержу про себя. Но тьмы здесь нет.  

Как назло – ничего не происходит. Внутри меня поднимается бешенство и заливает все ярко-красным. Проклятая ночь, что даже не темная. Бессильная ярость внутри меня мечется и не находит выхода. Иду через дворы, не разбирая дороги. Ныряю в арки и проходы, мимо помоек и грязи, наркоманов и бомжей. Какие-то пьяные в дым тела говорят мне вслед что-то невразумительное и бессвязное, издают животные звуки – но дальше этого дело не заходит. Если бы они хоть что-то начали делать, дали волю бы своим рукам или тому, что ниже по телу – все было бы как надо. А так – пустота. Нужно хоть что-то, чтобы ощутить себя живой. Нужна грязь и мерзость. Но нет ничего.  

Блуждаю по дворам, очевидно какие-то меряю шагами уже не единожды за сегодня. Не могу понять, куда забрела, да и не пытаюсь. Наркоманы заняты поисками закладок, пьяные парочки обнимаются по подворотням, маргинального вида компании орут и швыряются бутылками, периодически убегая за ближайшую помойку справить естественные потребности организма. Никому нет дела до меня, такой доступной сегодняшней ночью. Ныряю в подсвеченную арку и выхожу на улицу прямо к дверям какого-то бара.  

Кнайпа призывно мигает вывеской – заходи, не бойся. Подмигиваю ей в ответ – чего мне бояться уже, сестричка! – толкаю дверь и окунаюсь в прокуренный воздух. Вязкий дым заполняет легкие едва ли не сразу, такой резкий и неожиданный переход от ночной прохлады к духоте помещения сшибает внезапным ударом. Смотрю сквозь туман – и вижу здешнюю публику за столиками и барной стойкой. Пьяный в дым, с всклокоченными волосами – один из них смотрит на меня в упор. Скольжу по нему взглядом и прохожу вглубь помещения, оставляю позади этого зрителя моего появления на сцене.  

Бар – небольшой и полупустой, несмотря на позднее время. Мест свободных много, сажусь за один из столиков, никем незамеченная из официантов. Маска – всего лишь маска, она ничего не значит. Под ней пустота, никого нет – и это без труда считывается окружающими. Даже официанты не подходят ко мне, пустая оболочка не оставляет следа в атмосфере.  

С жутким грохотом отодвигается соседний стул, и рядом со мной едва ли не падает поддатое тело. Несколько якобы остроумных слов вместо приветствия, сомнительный комплимент в мой адрес. Случайный свидетель моего появления в кнайпе подсаживается ко мне, все вполне ожидаемо. С видимым усилием фокусирует на мне взгляд осоловевших глаз. Я не прогоняю его, садись, раз уже здесь, не возвращаться же тебе через весь зал обратно, на твоих-то ногах, которые уже и не слушаются. Что-то сдвинулось, наконец, с мертвой точки. Застывшая пустота пришла в движение.  

 

Kiedy ujrzałam go w knajpie "Pod Knotem",  

Zabiło serce radosnym łomotem…  

 

Сам собой в голове начинает играть любимый мотив, заслушанный мною до дыр на старых пластинках. Не помню точно, сколько их там было у Стана, но та единственная, с записанной на ней песней, что звучит у меня в голове сейчас, занимает в памяти место особое. Песня та всегда била в самое сердце, и продолжает бить поныне, сколько бы времени ни прошло. Несчетное количество раз крутилась она под иглой граммофона в его сумрачной обители, и всякий раз попадала в меня без промаха. Любимый номер нашей с Рене программы кабаре, после недавней закулисной импровизации до сих пор синяк не сошел. Любимая песня из оригинального репертуара «Kabaret starszych panów», из всего того, что я у них слышала. Самое время пойти по ее сценарию, как раз случай донельзя подходящий. Увидела его в кнайпе, имени не знаю, названия заведения тоже. Вполне себе может оказаться, что название аутентичное, «Под фитилем». Вот только сердце не екает, сердце молчит. Уже существенная брешь, но мы сделаем вид, что ее не заметили.  

 

Zabiło serce, a ciało zadrżało,  

Wiedziało, że się stało to,  

Co stać się miało…  

 

То, что должно случиться, случится непременно. Сердце бьется, тело дрожит. Тут же прибегает официантка, убегает снова, возвращается через какое-то время с двумя бокалами выпивки. Я отдаю все управление полетом в руки пьяного пилота, имени которого не знаю и узнавать не собираюсь. Я камикадзе, летчица-смертница. Пересесть за вон тот, который с диванами – а что, неплохая идея. Сама возьму оба бокала, а ты иди займи место, пока нас не опередили.  

 

A potem w noce zbryzgane gwiazdami,  

Gdy moich pieszczot go znużył aksamit…  

 

Смотрю наверх – лишь потолок, а звезды выше, скрытые от нас. Бархат моих ласк – уж точно не для тебя, сценарий хоть и безупречный, но кое-что мы из него все же выкинем. Сам делай, что нравится, а я подыграю.  

Мы говорим о какой-то ерунде, сидя за одним из дальних столиков в углу кнайпы, неубранным после предыдущих посетителей. Столешница липкая от разлитого, диван засаленный, и не менее отвратное зрелище представляет собой пьяный мой собеседник. Он шутит – вульгарно и грубо, я смеюсь развязно, под стать его шуткам. Он гасит окурок о диван, и без того прожженный сигаретами и затасканный, и лезет ко мне с явно читающимися в движениях намерениями. Руки его все упрямее, а слова все более неразборчивы. Дым заменил здесь воздух, отравленный грязью этого места. Диван, на котором мы сидим, пропустил через себя тонны дряни, от него разит потом и прочей органикой. Но я не ухожу – хочу перепачкаться до основания, до скелета, чтоб потом стереть с себя грязь вместе с кожей и стать обновленной, чтоб кожа выросла на месте содранной – новая, нежная.  

От парня с упрямыми руками несет выпивкой и сигаретами, его пьяное дыхание обжигает мне шею. Позволяю ему все – это так грязно и мерзко, что приносит какое-то непонятное облегчение. Словно оправдание самой себе, чтоб затем содрать с себя кожу. Он мажет меня мерзкими пальцами, этой потной похотью. Берет у лица прядку волос и трет ею о свою щеку, и даже кажется ловит от этого какой-то одному ему понятный кайф. Музыка орет, дым становится все гуще. Едва различимые в пьяном тумане официантки убирают с нашего столика пустую посуду и приносят новую порцию выпивки. Он хватает стакан и жадно выпивает половину, мне же противно от одного его вида и этого места. Жуткое пойло в стакане отдает общественным сортиром.  

Идем по сценарию дальше. Песня все играет в голове, музыка кнайпы не забивает ее.  

 

Ot, dla rozrywki mnie bijał masami,  

A ja szeptałam wtedy ciche słowa te…  

 

Руки настойчиво шарят по мне, я не отстраняюсь и не спешу убрать их с себя. Только попробуй проделать то, что по сюжету песни – и тебе несдобровать. Но ты не знаешь сценария, и в этом твое спасение на сегодня. Ты – всего лишь ходячий животный инстинкт, пьяный к тому же. Ты лапаешь меня с перспективой на продолжение в более интимном плане. Понимаю головой – это неправильно, так быть не должно, все не так, не так, это грязно и ни капли не приносит радости, потом будет от самой себя воротить. Пустота внутри разрастается – там, где должно быть наслаждение. Огромная дыра в животе. И темнота. Я хочу нырнуть поглубже в грязь и вывернуть себя наизнанку утром.  

 

Katuj!  

Tratuj!  

Ja przebaczę wszystko ci jak bratu…  

 

Та, которая в песне – она кайфовала от каждого нанесенного ей удара, от каждой порции боли, причиненной ее любовником. А я не потерплю над собой насилие, ни физическое, ни моральное. Я понятия не имею, чем эта песня так зацепила меня, героиня ее противоречит всем моим принципам и взглядам, она моя полная противоположность, эта девочка со склонностью к садомазохизму. Она шатается по злачным местам и находит там себе любовников, которые потом измываются над ней и бьют всеми подручными средствами, а она позволяет им это и искренне рыдает, когда очередного из них уводят доблестные стражи порядка. Она проливает слезы над его фотографией и считает синяки на теле, вспоминая его издевательства с едва ли не отчаянием, и жаждет их повторения. Я же – совсем не она, домашняя девочка, и сегодняшняя моя вылазка в кнайпу – исключение, достойное того, чтобы быть запечатленным в летописи моей жизни. Я – неприкосновенна, на любое насилие я отвечаю тем же, и никому не позволю причинить себе боль. Хотя нет – стокгольмский синдром считается? Если да, тогда все со мной ясно.  

 

Męcz mnie!  

Dręcz mnie  

Ręcznie!  

Smagaj, poniewieraj, steraj, truj!  

 

Пошло перечисление всяческих истязаний. Вокруг меня темнота. Не та обсидиановая тьма, то несравненно прекрасное, что в красоте своей тягаться может разве что с галактиками и безднами в космических глазах, каких больше нет, и то проиграет. А то, в чем я барахтаюсь сегодня ночью – вязкая, тягучая, густая нефть. Нырок в дерьмо нашей жизни, кнайпа с паленой выпивкой и ее посетителями, охочими до необременительного секса на один раз.  

 

Ech, butem,  

Knutem,  

Znęcaj się nad ciałem mem zepsutem!  

 

Ныряю, тянет вниз, затягивает, нефть проникает в поры и забивает их напрочь. Из последних сил – голову наверх, втянуть воздух в склеившиеся легкие, и уйти на дно, увязнуть в трясине.  

Руки бесцеремонно шарят по моей спине, обмазывают вязкой грязью. Нефть сгущается все сильнее и отдает гнилью. Гнилое болото – кнайпа, гнилое мое тело, насквозь, сроднившееся с ролью той еще пробляди. Измывайся над ним сколько душе угодно, швыряй в него ботинками и стегай кнутом. Все прощу тебе, как брату.  

Сморю на себя со стороны – шалава в объятиях пьяницы. При взгляде на нее внутри снова начинает шевелиться смутное чувство омерзения, которое уж было утихло – давлю его в зародыше, не давая оформиться в ясное ощущение отвращения от той, что так просто дает себя облапать первому встречному. Не хочу видеть ту мерзкую Лори – не меня, ее. Шалава, до дрожи похожая на меня, позволяет ему все. В этом теле Лори сегодня нет. Она вернется утром, жесткой мочалкой под горячим душем сдерет с себя кожу. Вырастит новую, чистую. И все вернется на круги своя.  

 

Za cię,  

Dla cię  

W szmacie  

Ja  

pójdę na kraj świata,  

Kacie mój!  

 

Пойду, куда скажешь. На край света за тобой – не раздумывая. Веди меня. Веди меня – тот, кто космос со всей его бесконечностью таит в глазах своих. Веди меня, мой палач.  

– У меня парень есть…  

Слова слетают с губ – лепестки хризантемы, рассеченной мечом, не успеваю их поймать.  

– А он ничего не узнает, – ухмыляется мне в ответ тот, кого не хочу видеть, и руки его ползут вниз по моей спине.  

Забавно, что порой это работает – отмазка про имеющегося парня выручает в случае нежелания близкого контакта с кем-либо настойчивым. Сказать тебе, почему так происходит, бухой похотливый ублюдок? Потому что чужого, незнакомого мужика ты уважаешь несравненно больше, чем кого-либо из женщин, пусть даже и близких тебе. Ты не хочешь нарушать чужое право собственности на уже принадлежащее ему тело, ведь в ограниченном и тупом мозгу твоем женщина и тело ее – понятия тождественные. То, чем владеют как вещью – такие же, как и ты. Тебе и в голову не придет, что рабство, в которое бы ты с радостью загнал всех, кто не принадлежит к мужскому племени, само по себе мерзко и отвратительно, что люди не могут принадлежать другим людям, что они не вещи, которыми так легко пользоваться всем, кому не попадя. Тебе незнакомо чувство уважения к окружающим, ровно как и чувство собственного достоинства, иначе ты не позволил бы себе так запросто облапать меня. Ты, обезличенный представитель своего гнусного рода, самый отвратительный из всех, кого я встречала, и я ненавижу тебя и твои липкие прикосновения.  

– Ничего не узнает…  

Конечно, не узнает. А если и узнает, то что с того – ведь парня у меня нет. Желаемое выдаю за действительное, вру сама себе, но хотя бы отдаю себе в этом отчет, что уже неплохо. Тот, кого я люблю так верно и неотвратимо, если и знает об этом, то не подает виду. Он знает, несомненно знает – он замечает все и всегда, ему достаточно полутона голоса, чтобы распознать любое намерение и безошибочно выявить любое чувство. Его не проведешь, он знает. А я до ужаса боюсь правды.  

Я – вне этого тела, барахтаюсь в вязкой нефти, пытаюсь дышать слипшимися легкими. Смотрю на ту, что на засаленном диване с парнем, имени которого даже не знает. Лицо – самое обычное, назавтра и не вспомнить уже, не узнать, если доведется еще раз нам пересечься. Делай, что хочешь – но от этого не легче и не доставляет удовольствия. Самое ценное – не здесь, его быть здесь и не может. Здесь – грязь и мерзость, быстрый секс в туалете, без обязательств и дальнейших встреч. Руки лапают меня, забираются под ремень джинсов. Окунуться в грязь, измазаться, выпачкаться полностью, до костей. Перформанс «Лори в кабаке» набирает обороты.  

В кармане джинсов у меня вибрирует телефон. Пара секунд – и звонок его прорезает воздух. Я вздрагиваю непроизвольно, песня в голове сразу же стихает, музыка кнайпы, до того пробивавшаяся сквозь мысли ничего не значащим шуршанием, несмотря на выкрученную до упора громкость, прекращается вовсе. Я знаю этот звонок, знаю слишком хорошо – сейчас, в это время, это несомненно призыв о помощи. Эс-о-эс, переложенный на мелодию телефонного рингтона. Я ненавижу его и боюсь всякий раз. Сегодняшний вечер, все, что осталось от него после этого звонка – это операция по обезвреживанию бомбы, ликвидация последствий взрыва или предотвращение самоубийства. Я не могу предугадать наперед, что ждет меня – и я стараюсь об этом не думать.  

– Что, мама домой зовет? А ты скажи, что у подружки!  

Мерзко смеется, довольный своей шуткой. Телефон надрывается, исходит на крик своим цифровым голосом, звон его разбивает стекла, рамы оскаливаются зловещими осколками. Проклятая кнайпа и ты, имени которого я даже не знаю, черт бы побрал тебя с твоими гнусными шуточками. Сейчас мне – прыгать в окно, отсюда быстрее, пускай и осколками перережу себе все руки. На другой конец города мчаться, машину ловить – пешком мне до него не добраться быстро, а надо быстрее. Автобусы уже не ходят, время ночь.  

Шарящие по мне руки мешают достать телефон и ответить на звонок. Я могу и не отвечать, я знаю точно, что должна делать – но все равно хочу услышать голос на том конце провода и понять, что все не так уж и плохо, как всегда думается вначале. Что мои страхи и опасения – всего лишь плод чересчур разыгравшейся фантазии, падкой до всяческих кошмаров и ужасов. Убираю с себя липкие руки и достаю, наконец, телефон.  

– Лори.  

Сдавленный голос в трубке. Доносится до меня по невидимым проводам мобильных сетей, голос, которому не могу позволить умолкнуть. Слышу его и вижу воочию – сил хватило только на то, чтобы произнести мое имя. Но это – уже хороший знак.  

– Я скоро буду, жди, – говорю быстро.  

Отключаюсь, чтобы не слышать того, что сейчас произойдет на другом конце города. Не слышать крика и рыданий. Собрал себя в кулак, зажал в горле рвущийся наружу вопль, от чего голос вышел таким глухим и надтреснутым, все силы бросил на то, чтобы не кричать сейчас – знаю, вот-вот сорвет пружину, уже сорвало, уверена в этом. Сейчас на крик исходит, после будет – на глухие рыдания, но я не слышу – я бегу. Жди, я уже на пути к тебе. Продержись еще немного. Мне слишком хорошо знаком этот голос и то, что обычно он означает. Это – едва сдерживаемые вопли отчаяния.  

Мне нужно успеть, времени у меня мало. Это как бомба – суметь ее обезвредить, пока тикает таймер. Не доберешься через весь город – будет взрыв. Локальный, не затрагивающий никого, кроме того, кто сейчас заминирован, обмотан проводами и подключен к часам, в обратном направлении отсчитывающим время. Я накручиваю сама себя – будто нарочно, подспудно же надеясь, что все не так уж и страшно, как я себе напридумывала. Самое страшное позади, осталось в прошлом, но кто знает, как оно обернется в следующий раз. Следующий раз – он сегодня, и он случился.  

– Эй, ты куда это?  

Голос на границе сознания. Обретает плоть, хватает меня, пытается удержать. Пальцы цепляются за одежду, тянут вниз, усаживают обратно на диван.  

– Куда это собралась, а? Мы же еще только начали.  

Смысл услышанного ускользает от меня. Тот, кто рядом, снова начинает распускать руки. Выпутываюсь из тисков, вскакиваю с дивана, ищу в сумке деньги – не хочу никому быть обязанной, тот бокал выпивки, из которого и глотка не сделала, оплачу сама. Рассеянно гляжу на номинал купюры – должно хватить, бросаю на стол. И убегаю прочь из этого места.  

Шаг наружу, за порог кнайпы – как возвращение из гнилого омута. Наверх, из болота, сулившего верную гибель – на воздух, пускай и десять раз отравленный.  

Тьма – мой союзник.  

Кнайпа, наполненная до краев нефтью, остается за спиной. Нефть не выливается за порог, остается за невидимой преградой. Выныриваю, жадно глотаю воздух, этот отравленный дым, который после полного погружения на дно кажется чем-то кристально-чистым. Нефть стекает вниз, капает с волос на асфальт.  

Сердце мое тикает, как таймер бомбы. Иду, оставляя за собой грязные нефтяные следы, поднимаю руку навстречу несущимся машинам. Они проезжают мимо, не останавливаются. Такси вызывать бесполезно – когда еще приедет. Наверняка – только попутки. Сегодня не мой день, вечер. Город сегодня злой, оскаливается в желтозубой улыбке светящимися окнами. Дома обступают со всех сторон и смотрят злобно. Мою поднятую руку хотят укусить, похрустеть костями.  

 

Ja pójdę na kraj świata, kacie mój…  

 

Песня, служащая сегодня фоновой музыкой для моих душевных терзаний, звучит в голове снова. Не на край света – но на другой конец города, не с тобой, палач мой с космическими безднами в глазах – но к тому, кто нуждается в спасении в эту минуту. Все хорошо, все идет так, как и должно идти. То, что должно случиться, случится непременно, как бы нам не хотелось иного.  

С визгом и дребезжанием рядом со мной останавливается какая-то разбитая колымага.  

– Куда, барышня? – вопрошает высунувшийся из окна водитель. Доверия подобный тип не вызвал бы при иных обстоятельствах, но выбор у меня сейчас невелик. Да и внешняя картинка в большинстве случаев своих лишь вводит в заблуждение, и при этом она легко изменяется умелым макияжем, если изначальные данные не представляют собой что-нибудь уж совсем из ряда вон выходящее. Профессиональная деформация у меня началась, не иначе – на все теперь смотрю исключительно рабочим взглядом.  

Я называю адрес. Водитель раздумывает какое-то время, что-то прикидывает у себя в уме, даже беззвучно шевелит губами, очевидно, выстраивая в голове маршрут.  

– Поехали, – говорит наконец. Маршрут построен внутренним навигатором.  

С души у меня сваливается камень. Запрыгиваю в машину, захлопываю дверь, не спросив о стоимости поездки. Совсем скоро я буду там, где меня ждут как единственное спасение. А это сейчас самое главное.  

Мой ритуал завершен.  

Мой ритуал очищения через грязь, мой последний шаг, возвращающий меня в точку исходного отправления. Смело гляжу в глаза той, что ждет меня у границы прошлого и настоящего, по-прежнему ждет после стольких лет бегства от самой себя. Смотрю на нее, не таясь более. Мы с ней снова – одно лицо, и годы не властны, они лишь стерли все изменения, что привносила я в облик ее изначальный. Я больше не прячусь под масками. Ночь и тьма – не одно и то же. Тьма – мой союзник. Она снова спасает, ибо она – во мне, внутри, а не извне.

| 66 | оценок нет 15:57 29.12.2018

Комментарии

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2017