Ил-18

Повесть / Детектив, История, Приключения
Удивительный рассказ о двух ботаниках угнавших самолёт Ил-18
Теги: авиация приключения самолёт

Развернувшись в кресле к окну, я сидел с чашкой кофе в своем кабинете и с высоты 27-го этажа любовался видом утреннего Хьюстона.  

За окном яркие солнечные лучи плясали в стеклах небоскребов, бледное небо постепенно наливалось синевой, было очень тихо.  

Постучавшись, в кабинет заглянула моя секретарша Саманта.  

– Опять звонит редактор журнала "New Yorker". Я сказала, что вы заняты, но он просит соединить, говорит, что это очень важно.  

Я повернулся к столу, и поднял трубку: – Хеллоу!  

– Доброе утро Мистер Твистер. – послышался заискивающий голос редактора – Ну так как же ваш рассказ? Мы специально зарезервировали место в июльском номере, уже дали анонс и очень на вас рассчитываем. Подписчики ждут.  

– Ну хорошо – ответил я – так уж и быть, обещаю найти время и постараюсь к концу недели написать, хотя не знаю, будет ли интересна вашим читателям моя заурядная история.  

– О, не скромничайте! Я уверен, что номер с вашим текстом станет бестселлером. Я позвоню вам в понедельник, а пока огромное вам спасибо и всего наилучшего.  

Угораздило же меня разоткровенничаться на обеде у сенатора – подумал я. Да кто же знал, что моим соседом по столу окажется журналист, да еще такой настырный. Ну да ладно, обещал, значит надо напрячь память, тем более что никаких неотложных дел сегодня нет. Да и если признаться честно, то история моя и впрямь не заурядна.  

Как же мне начать, с какого момента? Ну, пожалуй, начну с того, как я, молоденький выпускник Московской сельхоз академии имени К. А. Тимирязева, тогда еще никакой не мистер Твистер, а просто Стасик Крутилин, получил распределение "в глубинку".  

Стояло лето 1967-го года, "лето любви", как его назвали на западе, в недосягаемом Сан Франциско, а у нас же это было лето решающего года восьмой пятилетки. По всей стране шла уборочная страда, отчаянная битва за урожай, колхозы вступали друг с другом в социалистические соревнования, брали повышенные обязательства, наперебой посылали в центры сводки о надоях, а в Москве жизнь текла себе своим обычным чередом. Жизнь столицы царства победившего пролетариата с легким буржуазным налетом.  

С тех пор как в девять лет я остался без родителей, я жил с тётей Зиной в доставшейся ей от покойного мужа-генерала роскошной квартире в высотке на Котельнической набережной. Жили мы безбедно и дружно, тетка меня любила и баловала насколько ей это позволяла персональная пенсия от министерства обороны. Я никогда не чувствовал себя обездоленным сиротой, за что я по сей день вспоминаю о тёте Зине с большим теплом. Она как могла старалась возместить мне погибших родителей. Она называла меня "Стасечкой", ходила на мои школьные собрания, доставала мне дефицитную одежду через свою подругу в Детском Мире, даже отправляла меня в Крым, в пионерский лагерь Артек, что в те годы было доступно только избранным.  

И вот самый спокойный и милый сердцу этап моей жизни, называемый детством, закончился с получением того самого листочка серой бумаги с синей печатью. Помню, как вернувшись тогда из райкома комсомола, я стоял у раскрытого окна своей комнаты и долго смотрел на реку и на в полнеба закат над Замоскворечьем. Было как-то не по-московски тихо, умиротворённо, и только лежавшее в боковом кармане моего пиджака направление тревожило, не давало покоя. Тогда мне было трудно даже представить себя живущим где-то в неведомом колхозе, вдали от любимого города, друзей, от летних кафе, театров, выставок и последних музыкальных новинок. Я просто не знал, не понимал, как это жить не в Москве, но я чувствовал неотвратимость наступающих перемен и внутренне готовился к тому, что мне предстоит сделать шаг в неизвестность, и это всё неприятно тревожило.  

Вскоре настал день, когда тетя Зина собрала меня в дорогу, друзья устроили мне роскошные проводы в кафе "Лира", и вот прекрасным августовским утром я отправился в неведомые дали с чемоданом в одной руке и магнитофоном "Комета" в другой. Я был молод, полон здорового пофигизма и к тому же многие считали меня оптимистом, так что я недолго горевал по поводу своего отъезда. В конце концов, размышлял я созерцая гипнотизирующие своим однообразием виды в окне своего купе, это наверняка должно быть лучше, чем армия. Ну, поживу на природе, порыбачу, два года пролетят, и я вернусь назад в столицу, в нашу высотку.  

А путь мой был не близок. Трое суток в поезде, затем несколько часов рейсовым автобусом до Сосновки, где меня дожидался пыльный «Газик» из лесничества. По мере приближения к пункту назначения мой оптимизм начал понемногу развеиваться, а когда я наконец-то добрался до места назначения, то он уже окончательно сменился глубочайшей зелёной тоской. il-18 Пунктом моего назначения был колхоз "Стога", или "100 га. ", деревня Чапаевка, Утопинского района, Алапаевской области. Все мои однокашники распределялись куда-то неподалеку, в пределах средней полосы, но декан не простил мне небезуспешного ухаживания за своей племянницей и лично приложил руку к выбору места моей ссылки. Именно так я называл эту свою грядущую «практику».  

Поселок Чапаевка, бывшая деревня Соколовка, был так надежно затерян на сибирских просторах, что даже советская власть добралась до него с двадцатилетним опозданием. От ближайшего оплота цивилизации, города Утопинска, Соколовку отделяла сотня верст непроходимых болот и лесов.  

Обнаружили Соколовку случайно незадолго перед войной. Начальник областного НКВД облетал на аэроплане свои владения в поиске подходящего места для нового концлагеря и очень удивился, увидев с высоты птичьего полета не обозначенный на карте населенный пункт, несколько покосившихся избушек, покрытых соломой.  

Вскоре в деревню нагрянул комиссар с отрядом красноармейцев создавать колхоз. Чекист собирал людей и со знанием дела рассказывал об объединении земельных наделов и средств производства. Народ в Соколовке не был готов к таким радикальным переменам, реагировал медленно, по-сибирски неторопливо. В конце концов чекисту надоело проводить разъяснительную работу, он, как водится, показательно расстрелял наиболее непонятливых, на скорую руку переименовал Соколовку в Чапаевку, назначил председателя и убыл восвояси.  

Чапаевцы заменили портреты царя на портреты Сталина и продолжили жить своей прежней жизнью, только теперь им приходилось еще бесплатно отправлять в райцентр мешки с зерном для Страны Советов, которую они вслух крыли матом никого не стесняясь. В те годы, когда миллионы людей под конвоем отправлялись на лесоповал, или просто бесследно исчезали всего лишь за косой взгляд на портрет Вождя, чапаевцы расплачивались за свободу несколькими мешками зерна и картошки.  

Потом началась Великая Отечественная война, и о Чапаевке снова на время забыли. Настоящие перемены в средневеково-феодальном селении начались в середине сороковых, когда КБ Лавочкина понадобился секретный полигон для испытаний реактивного истребителя, и выбор места пал на Чапаевку.  

Деревня располагалась на небольшой равнине, затерянной среди бескрайних зауральских косогоров. Любой иностранный шпион, если ему даже и удалось бы сюда добраться, не смог бы не привлечь к себе внимания и остаться незамеченным – идеальное место для секретного аэродрома. Заключенные в рекордные сроки проложили дорогу, связавшую Чапаевку с райцентром, построили взлетную полосу, ангар, казарму, кирпичную даухэтажку для комсостава, провели в поселок электричество и телефон. Все было готово для начала испытательных полетов, но по каким-то причинам полигон так и не понадобился. Поговаривали, что кому-то из начальства показалось, что аэродром будет уязвим вдали от золотого кольца ПВО. Зато колхозу достались блага цивилизации – электричество и телефон. Ангар постепенно превратился в амбар, двухэтажка – в правление, казарма – коровник, а по новой дороге урожай потек из "Стогов" в закрома родины.  

И так, в правлении колхоза "Стога" меня встретил председатель Кузьмич. Толком не разобравшись кто я и зачем прибыл, он велел какому-то здоровенному детине по имени Колян "разместить городского землеведа". Колян подхватил мою "Комету" и повёл меня к «важне», вросшей в землю избе на краю деревни.  

В моем новом жилище не было ничего, кроме замызганной печи, грубо сколоченного стола и двух колченогих табуреток. Сырость, вонь, жуки какие-то. Раньше здесь жила некая Анфиса – знахарка, автор рецепта знаменитого на всю область елового самогона. Бабка померла, на ее жилплощадь претендентов не нашлось, и избу держали как дом для приезжих.  

Для меня, молодого человека из столицы, обстановка была удручающей. Приятным сюрпризом и единственным утешением оказалось лишь то, что к моей хижине было подведено электричество, и я мог включать кипятильник и свою «Комету». Долгими одинокими вечерами музыка напоминала мне о доме, и я всякий раз хвалил себя за то, что не поленился привести с собой этот тяжеленный магнитофон, оказавшийся связующим звеном между моей теперешней и прежней жизнью. Вот только плёнок нужно было взять побольше.  

Так потекла моя ссылка. Я целыми днями просиживал в правлении, сочинял заявки на комбикорма, отвечал на редкие телефонные звонки и много читал. Агрономом на самом деле я был неважным, вообще никаким. Надо было где-нибудь учиться, и я пошел в Тимирязевку, потому что больше никуда мне было не поступить. А вот и расплата за бесшабашные студенческие годы – колхоз, глухомань, скука, Колян...  

С Коляном мы постепенно подружились, ну, насколько это было возможно. Он оказался хоть и дремучим, но неплохим парнем, добрым, отзывчивым. Даже врожденный алкоголизм его не портил. Выпив литр самогона, он не орал бессмысленным болваном, не учинял мордобои, а мирно засыпал с улыбкой на устах. Работал Колян в колхозе механизатором. У него была невеста Клава, угрюмая мордастая девица с маленькими глазками, местный ветеринар.  

Телевидения в Чапаевке не знали. По вечерам мы ходили в клуб или сидели в моем чулане и крутили Битлов, которые на удивление очень понравились Коляну. Иногда ходили рыбачить на Ведьмины омуты или в лес по грибы да ягоды. Нигде дальше Утопинска Колян не бывал, поэтому с большим интересом выслушивал мои рассказы о Москве, Ленинграде и болгарском городе Варна, где мне в студенческие годы посчастливилось побывать по турпутевке.  

У меня появился еще один приятель – Егор Ефимыч, по прозвищу "Борода". Я в шутку стал называть его Фиделем за внешнее сходство с кубинским лидером, он не возражал. Был он намного старше меня, лет пятидесяти. Бывший политзаключенный, бывший доцент, тоже бывший москвич, проживавший в Чапаевке на вольном поселении и работавший механиком.  

Чапаевцы почитали Егора Ефимыча деревенским сумасшедшим. Он и вправду иногда бывал странноват. Случалось, какой-нибудь мальчонка подбежит к нему на улице и спросит, как ученого человека – Дядя Жора, а с какой скоростью кошка бегает? Тогда Фидель опускал ладонь мальчишке на голову, обращал взор куда-то в небо, и глубокомысленно отвечал – кошка, мальчик, бегает со скоростью молнии... Мальчишки со смехом разбегались, взрослые крутили пальцем у виска, а Борода продолжал свой путь с эдакой едва уловимой снисходительной улыбкой. С первой минуты нашего знакомства мне стало ясно, что этот человек далеко не так прост, а вскоре мне пришлось в том удостовериться.  

У Ефимыча имелась "Спидола". Он ловил по ночам на коротких волнах "вражеские голоса", а днем устраивал мне политинформации. Мы могли часами беседовать о жизни, о политике, о происходящих в мире событиях. Мне с ним было интересно, он был единственным человеком в этой глуши, с которым мы могли найти хоть какие-то общие темы.  

В общем, жизнь вошла в какое-никакое русло, так бы наверно могли и пройти все два года моей ссылки, и я вернулся бы в Москву, если бы не удивительный случай...  

Произошло это в середине октября. Я как всегда просиживал штаны в конторе, сидел за председательским столом и разгадывал кроссворд в старой газете. Вдруг тишину разорвал телефонный звонок. Кузьмич был в поле, и я, как обычно, снял трубку.  

Сквозь шипение и треск послышался встревоженный голос областного парторга Тыкина:  

– Председателя!  

– Он в поле, но я могу принять телефонограмму.  

– Какую, твою мать, грамму! Слушай внимательно! Беги в поле, срочно найди Кузьмича, скажи, что к вам летит самолет с японцами.  

Я подумал, что мне послышалось нечто очень странное и я переспросил – вы сказали самолет с японцами, я правильно понял?  

– Московский рейс. У них что-то с мотором, они собираются садиться на вашу полосу. Вынужденная посадка, понял? Поднимайте людей, чтоб на полосе ничего не валялось, чтоб скотины никакой там даже близко не было. У вас есть пол часа, уже даже меньше, если что не так, я вас всех лично пересажаю за саботаж! Это, мать вашу, не просто люди, а Японцы! Всё, бегом выполнять, я лично к вам выезжаю!  

Тыкин явно не шутил, да он просто и не умел этого делать, и я тут же помчался в поле, соображая на бегу как лучше сказать про летящих к нам японцев, чтобы Кузьмич побыстрее поверил и не обматерил меня легкомысленно, приняв это всё за дурацкую шутку.  

Завидев бегущего сломя голову человека, неторопливые сибирские колхозники занервничали, побросали свои дела и настороженно потянулись мне на встречу – уж не война ли снова?  

С десяток мужиков сгрудились вокруг меня, а я не в силах перевести дух, только отчаянно махал рукой в сторону взлетной полосы.  

Кузьмич, перехватив мой перепуганный взгляд быстро оценил ситуацию, догадался, что происходящее не похоже на пьяную выходку и всем надо зачем-то быть на полосе. Мы бросились прямо по пашне к аэродрому, а я на бегу еще и добавлял туману, выкрикивая – Японцы... самолет... полосу очистить... Тыкин... пересажает всех!  

Взлетная полоса на мой взгляд выглядела на удивление сносно, козалась вполне готовой для приема лайнера. Конечно по бокам она заросла бурьяном, который кое-где пробивался и на стыках плит, боковые и осевые огни огни, естественно, не работали, точнее сказать никто просто не знал как они включаются, в самом торце виднелись козлы для пилки дров, но в целом нормально, подходяще для аварийной посадки.  

Едва отдышавшись, Кузьмич взглянул на меня исподлобья, и спросил – Ну и чо? Чо тама, а? Остальные колхозники, присвистывая тяжелым дыханием, тоже вопросительно уставились на меня, и в этот момент послышался отдаленный гул моторов.  

Где-то над лесом, в прозрачном осеннем небе на малой высоте показалась сверкающая на солнце точка.  

– Это к нам! Председатель, мужики, сейчас всё сами увидите, только с полосы сойдите. Садиться будет!  

Точка быстро росла, уже стали видны очертания самолета, потом стало заметно, что два из четырех пропеллеров не крутятся. Машина солидно прошла над коровником, взвизгнув колесами коснулась бетона, трясясь прогрохотала мимо нас и замерла в конце полосы.  

Мы кинулись к самолету, к которому уже начал со всех сторон подтягиваться местный люд.  

Надо бы тут уточнить, что большенство жителей "Стогов" что-то когда-то слышали о "летающих машинах", но видеть их до этого момента им не доводилось.  

Самолет был огромный, красивый, белоснежный с синей надписью Аэрофлот. От двигателей все еще пыхало жаром, на крыльях и брюхе сверкали мигалки, а во всех иллюминаторах виднелись встревоженные узкоглазые лица. И тишина...  

Наконец-то раскрылась дверь, на пороге показался летчик в красивой синей форме, белоснежной рубашке и фуражке с золотыми крылышками. Он посмотрел вниз на землю, потом обвел недобрым взглядом собравшихся колхозников и крикнул: – Че стоим, мать вашу! Подавайте трап!  

От его слов со всех собравшихся сразу же сошло оцепенение.  

– "Наши! " "Наши! " – одобрительно загудела толпа.  

– Колян – позвал Кузьмич – давай бегом на хоздвор, лестницу тащите!  

Народу все прибывало. Казалось, что уже вся Чапаевка собралась на аэродроме.  

Наконец последний иностранный пассажир был благополучно снят с борта. Колхозники взяли невиданных пришельцев в кольцо и беззастенчиво разглядывали. Бабы цокали языками, пробуя на ощупь ткани, из которых были пошиты яркие куртки японок. Мужики жестами предлагали японцам выпить елового самогону за дружбу между народами. Вид у японцев сначала был затравленный. Они переговаривались шёпотом, жались к самолету и опасливо озирались по сторонам. Потом поняли, что народ вокруг них хоть и дикий, но не агрессивный, понемногу начали осваиваться, приходить в себя, стали прохаживаться группками по полю, улыбались колхозникам и фотографировали. Кузмич пытался навести порядок: – Бабы, ну-кась отойдите отседа, уведите пацанов от ераплана. Ну, неча тута торчать, ну-кась вертайтесь назад, на работу!  

Расходиться никто не желал, пока уже ближе к вечеру в поле не показался обкомовский "Уазик", за которым, в клубах пыли переваливались с боку на бок два автобуса.  

Багаж выгрузили, пассажиров и экипаж отправили, а к ночи прибыл военный грузовик с солдатами, караулить самолет.  

Солдаты жили в палатке, разбитой у самого объекта. Они круглые сутки, посменно, ходили с автоматами вокруг самолета, отгоняли коз и мальчишек. Каждый день к ним приезжала полевая кухня, но, когда начались первые снегопады, добираться до Чапаевки стало затруднительно даже на вездеходе, и солдат забрали в часть. Занесенный снегом самолет остался без присмотра, но и интерес местного населения к нему постепенно иссяк. Самолет Ил-18 постепенно утратил статус достопримечательности и сделался частью пейзажа деревни Чапаевка.  

Пришла зима, и Чапаевка впала в спячку. И без того немногословные и дремучие Чапаевцы с наступлением холодов окончательно осоловели. Выбираясь из своих изб в сельпо или в правление, они двигались как в замедленном кино, и речь их больше походила на полусонное мычание.  

Делать мне стало совсем нечего. Сидеть каждый вечер одному в занесенной по крышу снегом избе было невыносимо, а выйти было некуда. Днем я торчал в правлении, там было хотя бы тепло. Свою "Комету" я тоже перенес в контору, с песней было не так мучительно больно за бесцельно уходящее время. Всю привезенную с собой музыку я выучил буквально наизусть, а новой взять было негде.  

Колян обычно спал тут же, на лавке, благоухая едким хвойным запахом елового самогона. В коровнике, где он в зимний период следил за доильным аппаратом, было холодно. Колян приходил туда утром, задавал скотине корма и шел ко мне в контору греться. У него всегда был с собой литр самогона. Он обязательно сначала предлагал мне, я отказывался, тогда он быстро выпивал все сам, и под свою любимую "Yesterday" засыпал до самой вечерней дойки.  

Почти каждый день ко мне приходил Егор Ефимыч посидеть, поговорить. Он много знал обо всем на свете, с ним было интересно общаться, но все чаще заводил разговор на непривычные для меня антисоветские темы.  

– Оглянись вокруг, Стасик – говорил мне он – нормальному человеку не место в этой стране. Мы живем как рабы, они держат нас за скотов! Бесклассовое общество, равенство, свобода слова. Как же, держи карман!  

Ефимыч повышал голос, пытаясь перекричать громоподобный храп Коляна, тогда я прикладывал к губам палец указывая на стену, за которой дремал Кузьмич.  

Многого из того, о чем говорил Ефимыч я не понимал, но сама тема меня волновала. Самой большой моей мечтой тогда было побывать за границей, своими глазами посмотреть на то, как загнивает капитализм, побродить по Ливерпулю, по Гамбургу. Сидя в занесенной вьюгой сибирской глуши, я с вожделением представлял себя примеряющим американские джинсы в лавочке на Бродвее. Воображал, как выбираю новые пластинки в сверкающем музыкальном магазине, небрежно открываю за колечко виденную в кино банку пива сидя в уличном кафе на Монмартре... Все эти мечты казались мне такими же нереальными, как полет на Альфу Центавра, но все равно от них на душе становилось теплее. Видимо где-то на уровне подсознания во мне брезжила надежда когда-нибудь, каким-нибудь неизвестным способом все же очутиться там, на том самом таинственном "западе”.  

В то же время мои мысленные путешествия всегда заканчивались возвращением домой, в Москву. Я даже и не задумывался над тем, что можно покинуть Родину навсегда. Мне было страшно даже представить себе такое.  

Во время одной из наших бесед я заметил, что Фидель чем-то взволнован. Он как-то невпопад отвечал на мои вопросы, шарил по комнате взглядом, теребил свою бороду, как будто пытался пересилить какое-то сомнение, потом вдруг уставился мне прямо в глаза и задал совершенно неожиданный вопрос:  

– Стасик, я могу доверять тебе? Поклянись, что ты не чекист!  

– Конечно – ответил я. Ну какой же я чекист, посмотри на меня.  

– Тогда слушай, я хочу улететь за границу – прошептал Ефимыч  

– Как это? Когда?  

– Весной, или летом, как получится. Хочешь со мной? Мне одному, боюсь, не справиться.  

– Но как улететь? Кто нас отпустит-то? – Не понимал я.  

– Ты что, тупой? На самолете улететь, на нашем.  

Тут-то до меня наконец дошло. Меня аж пот пробил от этой неожиданной мысли.  

В самом деле, у нас в поле стоит и ржавеет настоящий самолет!  

– А кто за руль-то сядет? Где мы возьмем хотя бы одного пилота? Ты что, летчик что ли? – спросил я растерянно.  

– Нет, не летчик, но я когда-то работал на авиаремонтном заводе. Мне приходилось участвовать в испытательных полетах и кое-чему я научился, а этот самолет – ерунда, не на много сложнее автомобиля. Но это не главное, никакой риск меня не остановит. Я хочу улететь из этой проклятой страны даже при минимальных шансах приземлиться живым.  

– А куда ты лететь-то собрался, Фидель?  

Ефимыч перешел на шепот. – В Англии у меня есть один старинный приятель, коллега, профессор Хогвардского университета. Он давно ждет меня и в любой момент готов предоставить мне должность завлабараторией.  

– А я куда же?  

– О тебе я тоже подумал. Я устрою тебя на службу в русский отдел Би Би Си, будешь по радио клеветать на нашу советскую родину. У меня там тоже есть кое-какие зацепки. Так что наша задача долететь до Англии, или хотя бы до ФРГ. Несколько часов полета и мы в другом мире, только и всего. Ну, что скажешь?  

То, что я только что услышал меня совершенно потрясло. Я не стал отвечать сразу, мне было необходимо время, что бы до конца осознать и переварить услышанное. Всю следующую ночь я не мог заснуть, ежился на чуть теплой печи, дров мне выдавали совсем мало, и думал.  

Дерзкий план, даже слишком, тем более для меня, довольно-таки комнатного существа, никогда в жизни не рисковавшего ничем серьезным. Однако, сама идея и близость её осуществления меня будоражили – вот она, реальная возможность прогуляться по Ливерпулю и Гамбургу. Вот они, сверкающие рекламой неведомой Кока-Колы города, побывать в которых иным путем у меня нет ни малейшего шанса... не было шанса... Но и рисковать жизнью во имя этой возможности тоже не очень-то хотелось. Мне было страшно думать о побеге, да ещё и на неисправном самолете, с Ефимычем за штурвалом, под перекрестным зенитным обстрелом.  

С другой стороны, что у меня за жизнь такая, чтобы так уж ею дорожить? Ну, допустим, закончится моя ссылка, ну, вернусь я в Москву, и что потом? Какие перспективы в Москве у агронома? Устроюсь, если повезет, куда-нибудь в ботанический сад или в какой-нибудь НИИ. Буду влачить существование на нищенскую зарплату, никогда не увижу Лондона и до самой смерти буду с горечью вспоминать свой упущенный шанс. Зато, если каким-то чудом нам все же удастся перелететь через железный занавес, то я спущусь по трапу уже в другом мире, ярком и манящем. Тогда начнется моя вторая жизнь, мало кому доводится прожить две совершенно не похожие одна на другую жизни. Я окажусь среди новых, пока непонятных мне людей, разговаривающих на языке Битлов. Я тоже выучу Английский, я стану таким же как они, одним из них, свободным и счастливым иностранцем… Я буду чувствовать себя героем, человеком, совершившим поступок, проделавшим нечто фантастическое. Несколько часов полета, только и всего – эта фраза, брошенная Ефимычем продолжала крутиться в моей голове, вселяла надежду.  

Рано утром, еще затемно, насилу выбравшись из занесенной за ночь избы я побрел к Ефимычу. Я определился.  

Ночью того же дня мы решили осмотреть самолет. Метель улеглась. Было светло от полной луны, холодно и тихо. Ни в едином окошке не было света, Чапаевка крепко спала.  

Лестницу Ефимыч припрятал неподалеку в ангаре. С трудом отодрав примерзшую рукоятку, Ефимыч открыл дверь и вошел внутрь, следом поднялся и я. Включив фонарики, мы направились в кабину, дверь в которую была распахнута настежь. Мы вошли в тесное помещение, в лучах фонарей засверкали стекла приборов, бессчетные датчики, циферблаты, рычаги и переключатели, от количества которых мне стало ещё страшней и наш план мне снова показался тяжелым бредом.  

Ефимыч с умным видом принялся шелестеть какими-то журналами и картами, а я смотрел как завороженный на приборные панели, рычаги, штурвалы. Только тогда я по-настоящему осознал всю серьезность поступка, на который решился.  

Пока Ефимыч возился в кабине, я решил пройтись по салону. Я никогда еще не был в самолете, и любопытство временно пересилило волнение. В конце салона я забрел в тесное помещение похожее на кухню. Полная луна сквозь иллюминатор достаточно хорошо освещала какие-то красивые иностранные коробочки и цветные целлофановые упаковки, разбросанные на никелированном столике. Я еще немного осмотрелся, почти полностью успокоился, выключил фонарик. Хотя я и не пьющий, но в тот момент мне нестерпимо захотелось глотком водки закрепить это ощущение отступающего стресса. Я машинально запустил руку в одну из картонных коробок, и как по щучьему велению нащупал в ней груду каких-то стекляшек, при рассмотрении оказавшимися крохотными бутылочками коньяка. Я принялся зачем-то набивать карманы ватника смешными бутылочками но тут раздался голос Фиделя: – "Где ты там? Все, уходим".  

Назавтра Фидель как обычно появился в конторе. Колян уже храпел на лавке. Ефимыч огляделся, вытащил из-за пазухи какую-то книжку и положил ее передо мной на стол.  

– Я только на минуту, некогда, там в сельпо круглые батарейки привезли для "Спидолы". Держи вот, прихватил вчера в кабине книжицу, которую тебе придется выучить наизусть.  

Свободного времени у меня было предостаточно, и как только он ушел я с интересом принялся за чтение. Книга называлась "Инструкция по лётной эксплуатации самолета ИЛ-18 Д". Она была довольно толстой, больше трехсот страниц. Первые пару раз я прочел ее быстро, по диагонали, не поняв и не запомнив практически ничего. Особенно меня раздражали описания матчасти, типа: – "... крыло выполнено по кессонной схеме с тремя лонжеронами в центроплане и двумя лонжеронами на отъемных консолях... " Конечно же я понимал, что от того, насколько хорошо я усвою практический материал может зависеть наша с Фиделем жизнь. Я вовсе не испытывал иллюзий по поводу его летных навыков.  

Я настойчиво продолжал перечитывать книгу снова и снова, и уже недели через две, как мне показалось, до меня стало доходить в общем виде таинство воздухоплавания, а вместе с этим ещё больше усилилось понимание обреченности нашего мероприятия.  

Шло время, зима подходила к концу. Я постепенно стал все реже задумываться о нашем с Бородой дерзком замысле, как-то успокоился. Да и сам он стал редко захаживать в контору, а когда появлялся, то избегал заводить разговор на эту тему. Мне началось казаться, что Фидель и сам уже отказался от своего замысла. Взвесил всё и понял, что задуманное им на самом деле в чистом виде самоубийство. Решил всё-таки не брать такого греха на душу.  

Как-то в конце марта почтальон Рая принесла в правление "Молнию" из Москвы. Кузьмич как обычно отсутствовал, был где-то на хоздворе, и мне пришлось расписаться в получении. Из любопытства я прочел текст: – "воскр встречайте механиков москвы зпт ремонта самолета тчк".  

Это известие почему-то ненашутку насторожило меня, и я уйдя пораньше с работы поспешил к Ефимычу, рассказал ему о телеграмме. Фидель тоже занервничал. Почему-то он был совершенно уверен в том, что самолет этот в Москве давно уже списали и забыли, а тут эта телеграмма. Он приказал мне быть в полной готовности и в любой момент ждать его сигнала к началу операции «Свобода». Напрасно я надеялся, что он оставил свою затею.  

Через два дня на утопинском вертолете прибыли механики. Потом появился заправщик, чудом дошедший своим ходом из райцентра. Трое суток механики возились с самолетом, включали и выключали двигатели, оглашая при этом сонные окрестности неслыханной силы ревом.  

Когда они отбыли восвояси, в контору перед самым закрытием заглянул Ефимыч и кивком головы заговорчески пригласил меня выйти на улицу.  

– Все Стасик, больше нельзя тянуть. Хорошо конечно, что самолет нам отремонтировали, но теперь они обязательно пришлют пилотов и заберут его. Кузьмич с комбайнерами уже и полосу почти расчистил от снега, видимо ему на этот счет был звонок из райкома. Короче говоря – пришло наше время, завтра рано утром, до рассвета, мы должны улететь, всё.  

Вид у меня наверно был очень растерянный, поэтому Ефимыч на всякий случай спросил: – "Надеюсь, ты не передумал? ".  

Да, я передумал! Я уже никуда не хотел улетать, мне больше не хотелось ни в Гамбург и ни в Ливерпуль, мне было очень страшно, но я решительно ответил: – Завтра летим!  

Собраться мне было не сложно. Я с вечера закинул в сумку свои столичные брюки с туфлями, куртку, несколько старых фотографий и паспорт.  

Заснуть той ночью я даже и не пытался. Я лежал одетый на остывающей печке и под тусклый свет лучины в который уж раз перечитывал отмеченные мною страницы из руководства по эксплуатации ИЛ-18. В голову назойливо лезла мысль о том, где я буду в это же время ровно через сутки, завтра вечером. В Лондоне, в подвалах КГБ на Лубянке или меня вообще уже не будет на этом свете? Я изо всех сил старался разгонять эти мысли и сконцентрироваться на чтении, но ничего не получалось.  

Было еще совсем темно, когда в совершенной тишине послышалось хлюпанье шагов Ефимыча.  

Он вошел в валенках с калошами, телогрейке, борода клочьями и с котомкой на плече, он был похож на беглого каторжника.  

– Доброе утро, Стасик. Готов? Нам пора, идем.  

– Да что же ты так прямо с порога-то, зайди, давай хоть присядем на дорожку.  

Мы присели на лавку, Фидель нетерпеливо встал первым, неожиданно для меня перекрестился, и мы вышли в темное промозглое утро. По иронии судьбы это было утро первого апреля, дня дураков.  

Минут через десять мы подошли к аэродрому. Фидель побежал в ангар за лестницей, а я стоял и разглядывал огромную тушу железной птицы, мистически белеющую на фоне черного леса.  

Ефимыч подошел ко мне сзади, и ничего не сказав, тоже уставился на самолет. Кажется, что в этот момент до нас обоих одновременно дошло, что самолет-то стоит мордой к лесу да еще и в самом конце полосы... Как мы могли всё это время не подумать об этом? Своими силами нам конечно же его было не развернуть.  

– К Коляну, бегом – скомандовал Фидель.  

Мы отчаянно барабанили в окна и дверь Колькиного дома. Перепуганная мамаша наконец-то впустила нас внутрь. Колян дрых, благоухая хвоей и нам пришлось поливать его мордищу ледяной водой из кувшина, чтобы он хотя бы частично проснулся. Потом, кое-как сообща втиснув его в одежду, мы впопыхах вытолкали ничего не соображающего Коляна во двор и подвели к трактору.  

– Давай, Колян, заводи! Срочная работа. Нужно самолет развернуть, Кузьмич приказал. – Соврал Фидель.  

Ещё не проснувшийся Колян все же завел свой допотопный "Кировец" и поехал к самолету. В предрассветной тишине гадкий треск и лязганье трактора казались нереально громкими.  

Колян остановил трактор под носовой частью самолета. В тусклом свете грязных фар мы втроем кое-как смогли закрепить на передней стойке трос, и Колян начал свой маневр. У него получилось мастерски развернуть самолет практически на месте, как будто он всю жизнь самолеты разворачивал. Одно слово – самородок!  

Когда мы отцепились от трактора и Ефимыч начал торопливо прилаживать к двери лестницу, Колян кажется всё понял, догадался о нашем плане.  

Глаза его будто бы засветились, лицо оживилось, казалось, он вот-вот скажет что-то важное, но как обычно, он не смог найти нужных слов и вновь сник.  

– Ну, счàстливо вам, робяты – буркнул он, и сутулясь полез назад в кабину трактора.  

– Подожди, Колян – позвал я его – Спасибо тебе, Колян, не поминай лихом. Да, в конторе стоит моя "Комета", так ты возьми её себе на память.  

Мы неуклюже обнялись на прощание, и его трактор пополз по клеклому снегу назад, в прошлое, а я вскарабкался в самолет, отбросил лестницу, и запер дверь сверяясь с нарисованной на ней инструкцией.  

На ватных ногах я вошел в кабину. Фидель уже скинул свою телогрейку и занял левое кресло. Он растерянно шарил глазами по приборной панели, нервно барабанил пальцами по штурвалу и, казалось, не знал с чего начать.  

А мой страх вдруг наоборот как будто улетучился, и на замену ему пришел некий кураж. У меня осталось лишь одно огромное желание, чтобы весь этот бредовый сон поскорей уже закончился. Не было больше сил медлить, я жаждал действия.  

Начинало светать.  

– Давай Ефимыч, взлетай, скоро доярки на работу пойдут – сказал я нарочито спокойным голосом, но он, казалось, не услышал меня и продолжал сосредоточенно разглядывать надписи под рычагами и кнопками.  

– Ага! – наконец-то отозвался он. – Вот оно, обогрев кабины. Теперь будем устанавливать давление.  

Он включил обогрев и вновь углубился в изучение приборов.  

Я понял, что Фидель тот еще летчик, и пора начинать действовать самому. Я устроился в кресле справа, на всякий случай положил себе на коленки руководство, которое и так помнил почти наизусть, и включил генератор.  

Потом я поочередно запустил все четыре двигателя, подождал пока обороты стабилизировались на 20-ти процентах и погасла лампа стартера. Моторы размеренно гудели. От этого рева сейчас проснется вся деревня. Обезумевший Кузьмич наверняка уже бежит по сугробам на звук, не понимая, что происходит. Все, отступать поздно, теперь только вперед. Вот он тот самый миг, вот она эта черта, которая будет разделять все мою жизнь на до и после.  

Я включил фары, по инструкции увеличил обороты двигателей до 30 процентов, убедился, что лампа генератора погасла, установил закрылки на 32 градуса и как можно плавней двинул разом все заиндевевшие рычаги управления двигателями вперед до упора.  

От того как оглушительно громко взревели моторы мне на миг опять сделалось жутко, но я снова собрался. Так, теперь надо снять тормоз. Моё чтение не прошло даром. Я почти сразу находил в кабине то, что искал и старался ничего не пропуская выполнять шаг за шагом вызубренную инструкцию. Самолет, набычившись и словно наливаясь кровью, вдруг сорвался с места, и отчаянно дребезжа всеми внутренностями начал быстро набирать скорость по вдруг как бы накренившейся бетонке. Спину вдавило в кресло, а стыки между плитами все быстрее мелькали в дрожащем свете фар, все сильнее становилась вибрация. Не в силах перевести взгляд с полосы на спидометр я, перекрывая нарастающий шум в кабине, заорал Ефимычу:  

– Скорость!  

– А?  

– Скорость!  

– Что скорость?  

Уже был виден конец полосы. Скорость видимо уже велика, я каким-то нутром почувствовал, что что машина так и рвется в небо, надо лишь потянуть на себя штурвал, лишь потянуть...  

Слава Богу Фидель сумел распознать мое оцепенение, и в последний момент сам рванул на себя штурвал.  

Самолет взмыл в воздух, едва не задев колесами крышу коровника. Я успел увидеть темный силуэт силосной башни, замелькавшие под нами верхушки сосен, и тут же все исчезло в нависших над самой землей облаках.  

Лучи света выхватывали несущиеся с бешенной скоростью навстречу серые клочья тумана. Машину начало трясти, подбрасывать как на кочках, и мне казалось, что мы не летим, а то ли мчимся вслепую по колхозному полю, то ли проваливаемся в бездну. Страх совершенно парализовал меня, и я был не в силах сделать хоть что-нибудь.  

В тот момент Ефимыч снова оказался на высоте. Он убрал шасси, прибрал немного газ и закрылки, и теперь вцепившись в штурвал напряженно всматривался в лобовое стекло, как будто силился разглядеть дорогу в окутавшей нас непроглядной черноте. Он был целеустремлен и страшен в тусклом свете приборной панели.  

Так прошло несколько минут или полчаса, не могу сказать, но окутывавшая нас пелена стала казаться уже не такой плотной и темной, за окнами начало понемногу светлеть, и вдруг мы вырвались наружу.  

У меня перехватило дыхание, и мой ужас моментально сменился неописуемым восторгом. Прямо в глаза ударил свет встающего солнца. Над нами открылась густая синева, в которой всё еще виднелись звезды, а внизу в рассветных лучах клубились нежно-розовые облака. Те самые, которые еще минуту назад казались исчадьем ада. Я никогда еще не видел такой неземной красоты. Сразу же на душе стало тепло и спокойно, и блаженная улыбка сама собой нарисовалась на моей физиономии. Казалось, что только что покинутая нами сонная дремучая Чапаевка осталась где-то в другом измерении, на другой планете.  

На Ефимыча тоже можно было заглядеться. В каких-то немыслимых парусиновых штанах, исподняя рубаха то ли с больничными, то ли с тюремными штампами, руки все в наколках и бородища эта дикая. Типичный злодей. Если он в таком виде выйдет в Лондоне из самолета, то английские солдаты застрелят его с перепугу.  

– Где у тебя Солнце, Стас! – командный голос Фиделя прервал мои мысли и возвратил меня к реальности.  

– Что? – не понял я.  

– Ты в школе учился? Если мы собрались лететь на Запад, Солнце должно быть у нас сзади, а не слепить прямо в морду!  

Действительно, надо было как-то разворачивать самолет в обратную сторону. Припомнив нужный раздел инструкции, я начал медленно разворачиваться. Правда поначалу я все же перепутал педали руля направления и самолет очень страшно будто бы заскользил вбок, но я, удивляясь самому себе, быстро понял в чем дело и машина одобрительно вильнув задом накренилась в нужную сторону.  

Наконец-то компас показывал нужное направление, а Фидель принялся осваивать автопилот.  

– Все, кажется работает. Высота 7000, скорость 650, направление юго-запад.  

– А почему не просто Запад? – поинтересовался я.  

– Лондон не Сибирь. – Резонно возразил Ефимыч. – Там даже зимой люди гуляют без головных уборов, потому, что он гораздо южнее.  

После этого он взялся за радио, и через несколько минут из громкоговорителя послышались переговоры двух авиадиспетчеров.  

– Котовка, ну что, вы уже видите его?  

– Да, только что появился.  

– Не знаю, сообщать в центр или еще раз попробовать связаться. Попробуйте вы, может получится.  

– Хорошо, Цурюпинск. Объект уже в нашей зоне.  

Фидель надел наушники, нажал кнопку связи и неестественно расслабленным тоном заговорил в микрофон:  

– Цурюпинск, доброе утро. Я борт 7325. У меня молодой радист на борту, забыл перейти с частоты старта, поэтому не слышали вас.  

– Борт 7325, какой у вас тип?  

– Ил-18 Д  

– Вы что, дополнительный? Почему нет заявки на проводку?  

– Да, дополнительный рейс на Москву из Нижневартовска.  

– Хорошо, я передам о вас по маршруту. Займите эшелон 750, вектор 14. Счастливого пути.  

– Вас понял Цурюпинск, 750-14, спасибо.  

Фидель еще раз реабилитировался в моих глазах. Здорово он с ними разобрался, четко и по-деловому. Теперь на какое-то время мы легализовались в небе, но скорей всего очень ненадолго. Какое-то время мы оба молча смотрели вдаль на удивительно красивое светлеющее небо и торжественно проплывающие под нами облака.  

– Я отлучусь, а ты поглядывай на приборы и ничего не трогай.  

Ефимыч подхватил свой вещмешок и вышел из кабины.  

Чапаевцы наверняка уже обнаружили пропажу своей главной достопримечательности вместе с двумя колхозниками. Егорыч должно быть сейчас названивает в райком, разыскивает парторга. Тыкин доложит в обком, оттуда сообщат в крайком, так и дойдет сигнал до ЦК Партии. В Москве поначалу посчитают все это первоапрельским розыгрышем, но, в конце концов, на всякий пожарный, прикажут какому-нибудь генералу ПВО найти и уничтожить объект. Шутить там не любят и не умеют. Только бы наша крылатая машина смогла опередить ту, бюрократическую. Давай "Ил", вывози родимый, лети. Эх, жаль, что это не реактивный Ту-104!  

Мои мысли прервало внезапно ожившее радио. Монотонный голос прочел сводку погоды в какой-то междуреченской зоне, а потом другой, бодрый голос произнес:  

– Борт 7325, ответьте Междуреченску.  

Я побоялся ответить. Надеялся, что Ефимиыч сейчас вернется.  

– Борт 7325, вы слышите? Вызывает Междуреченск?  

Пришлось взять микрофон, и, стараясь звучать как можно более уверенно я ответил:  

– Я борт 7325, стажер, слушаю вас внимательно.  

– 7325, куда это вас сносит? Не отклоняйтесь от курса. Погода на трассе хорошая до самой Москвы.  

– Вас понял, хорошая погода.  

– Вот и вернитесь на курс 280, эшелон прежний. И передайте привет Заволжску. Конец связи.  

– Непременно передам. – Сказал я и, облегченно вздохнув, выключил микрофон.  

Ефимыча не было уже не менее получаса. Я начинал волноваться, не случилось ли с ним чего.  

Вдруг в кабину вошел незнакомый человек в наглаженных черных брюках, лакированных туфлях и белой рубашке. На гладко выбритом лице незнакомца сияла улыбка.  

– Ну что, Стасик, за мягкую посадку? – Сказал незнакомец и протянул мне крохотную бутылочку армянского коньяка.  

– Фидель! Это ты? Я чуть в окно не выпрыгнул от испуга! Я подумал, что это уже пришли нас с тобой брать.  

Мы засмеялись, чокнулись и выпили коньяк. Потом из котомки Ефимыча появился сверток с печеной картошкой и десятком вареных яиц. Обед прошел в непринужденной, легкой атмосфере, как на пикнике в Малаховке.  

После обеда Ефимыч занялся навигацией. Он вертел в руках карту, заглядывал в окно, где в просветах между облаками лежала бескрайняя белая равнина, перерезанная сверкающими на солнце ленточками рек.  

– Мы сейчас должно быть уже где-нибудь под Липецком. – Сказал Ефимыч. Нам бы только Минск проскочить, а дальше уже все как по маслу. Поляки нас не тронут, немцы тем более. Авось и проскочим. Как только перелетим через Ла-Манш, снизимся, увидим Лондон, его нельзя не заметить, а где-нибудь рядом будет аэропорт. Будем талдычить на аварийной частоте "SOS, SOS", глядишь, и не станут сбивать нас англичане. Сядем, куда мы денемся.  

Фраза про поляков для меня прозвучала неубедительно.  

– Ефимыч, спросил я – ты думаешь, что поляки такие же разгильдяи как наши? А что если они нас вычислят где-нибудь над Познанью и пошлют за нами истребители? Как ты считаешь, пока они скомандуют, пока взлетят, мы успеем перелететь через германскую границу? С какой скоростью летают "Миги"?  

Ефимыч вдруг как-то нехорошо помрачнел, закатил глаза к потолку, положил мне руку на плечо и начал пафосным тоном: – "Миги", Стасик, летают со скоростью молнии. Эфемерные идеи, преследовавшие пытливые умы авангарда прогрессивной части средней полосы…  

– Нет, только не сейчас! Прекрати, я серьезно!  

– А если серьезно, Стасик, то никакие истребители за нами посылать не станут, а пошлют всего лишь одну ракету типа земля-воздух.  

Кабину заливал яркий солнечный свет, монотонно гудели двигатели, тянуло в сон, как часто бывает после нервного истощения. Сквозь полузакрытые веки я долго наблюдал за тем, как Ефимыч тщетно возился с локатором, заглядывал в него, чесал затылок, пожимал плечами. Потом он смотрел то в окно, то на карту, опять пожимал плечами.  

Прекратив наконец попытки привязаться к местности Ефимыч отвалился в кресле и, кажется, тоже готов был задремать.  

– Ты из Англии пошли своему декану открытку. – Заговорил Фидель сонным голосом. – Напиши прямо на адрес академии – господин декан, орел сел на гнездо, спасибо, мол, за все.  

– Это еще зачем? – Не понял я.  

– Пускай походит на Лубянку, пусть объяснит, что это за орел и за какие такие заслуги его благодарят из Лондона.  

Из динамика раздался резкий хрип. Фидель дернулся от неожиданности и начал переключать радио на все диапазоны подряд. Наконец-то он нащупал волну, и мы услышали переговоры:  

– 713, я тюльпан. Доложи обстановку.  

– Есть визуальный контакт. Объект Ил-18, Аэрофлот. Движется на юго-юго-запад, курс 200 градусов, высота 7500, скорость 630. На радио запросы не отвечает. Может у них там со связью проблемы?  

– 713, продолжайте наблюдение, при входе в зону 17/4 обозначьте себя.  

– Я Беркут, вас понял.  

Мы слушали молча, с тревогой глядя друг на друга.  

– Это о нас говорят, Стасик.  

Я и сам уже догадался, и лоб мой покрылся холодной испариной.  

– Что будем делать, Егор?  

– А что мы можем делать, будем лететь прямо, пока не собьют. Уходить от истребителя бесполезно. А может и поверят, что у нас просто радио не работает.  

Вдруг прямо над нами тенью промчался и растаял вдали истребитель.  

Он летел так быстро, что мы не успели разглядеть даже его очертания. Наш самолет запрыгал как на кочках, попав в турбулентную струю от истребителя.  

Ну, вот и все – пронеслось у меня в голове. Все естественно, примерно этого я и ожидал. Наверно, надо бы сказать Ефимычу что-нибудь на прощание. Умирать вроде бы не так уж страшно, только бы поскорее, ожидание страшнее смерти. Интересно, сколько времени мы будем падать?  

Ефимыч же, щурясь от солнца, спокойно разглядывал приборы.  

– Если честно, то я ничего не понимаю я в этих стрелках. Стасик, сколько у нас горючего осталось?  

– Какого горючего, Фидель. Нас собьют сейчас.  

В этот момент прямо из-под нас выскочил еще один остроносый "Миг". Он пристроился с левого борта так, что его кабина оказалась прямо напротив нашей. Мы отчетливо видели пилота в кислородной маске, он показывал нам какие-то знаки. Ефимыч улыбнулся пилоту, показал большой палец и взявшись за штурвал уставился вперед, вроде того, что мол, некогда мне тут с тобой раскланиваться, мне пилотировать надо.  

– Тюльпан, я 713, вошли в квадрат 17/4. Установил визуальный контакт с объектом. В кабине два пилота, пассажиров в салоне не наблюдается. Жду вашего приказа?  

– Лети домой, 713. Это какой-то дополнительный спецрейс. Гражданские по маршруту передавали. Вроде по заявке ВЦСПС.  

– Вас понял, есть домой!  

Истребитель заложил крутой вираж и нырнул в бездну. Неужели пронесло?  

– Ну и бардак! Какой еще ВЦСПС? – спросил я Фиделя.  

– Да неважно какой – улыбнулся он. Так что там у нас с горючим?  

– Часа на два, я думаю. А где мы теперь?  

Прямо по курсу показался край облачности, за которым в сизой дымке блестело море.  

– Балтика! Стасик, Балтика! Считай мы уже в ФРГ. Следующая остановка Лондон!  

Мне очень хотелось взглянуть на ФРГ, хотя бы с высоты, но под нами от горизонта до горизонта была только вода.  

Ефимыч устроился за штурманским столиком с циркулем в руке и озабоченно разглядывал карту. Море все никак не кончалось.  

– Давай-ка, Стасик, поправим курс. Кажется, нам нужно взять немного северней. Я сам справлюсь, ты пока постарайся припомнить все, что ты читал о посадке.  

Под нами снова поплыли облака, но мы с Фиделем были уверены, что под этими облаками зеленые луга с холеными коровами, и пряничные баварские деревушки.  

– Ефимыч – позвал я – у нас топлива мало, зажглась желтая лампочка.  

– Так, давай-ка начнем снижаться. Тем более, что я что-то не могу точно сказать, где мы. Вообще запутался я в этих чёртовых картах, но в Европе полно аэропортов, в крайнем случае попытаемся сесть на любой.  

Ефимыч пересел в кресло командира, отключил автоматику, и прибрал рукоятки газа. Ровный шум двигателей сделался тише и глуше. Мы договорились, что управлять будет он, а я только выполняю команды и как могу помогаю.  

Самолет начал снижаться. Вдруг громкоговоритель зашипел, и из него послышался голос на непонятном языке, похожем на арабский. Мы только переглянулись в недоумении и продолжали снижение.  

Араб не унимался, трещал что-то скороговоркой, отвлекал, и Ефимыч выключил громкую связь. Вот уже облака стали совсем близко. Они сделались совсем тонкими, почти прозрачными. Сквозь них можно было увидеть, что пролетаем мы уже не над морем, но и не над заливными лугами. Под нами был песок, море песка, барханы, пустыня...  

– Что это, Фидель? Где мы, в Средней Азии что ли? Как мы здесь оказались?  

Недоумение застыло на лице Ефимыча.  

– Стасик, а в Европе нет никакой маленькой пустыни?  

– Нет. Это не Европа.  

– Ну, песок все равно лучше, чем снег.  

Вдруг самолет начал как бы проседать и покачиваться из стороны в сторону. Меня тут же начало тошнить. Ефимыч занервничал. Он прибавил газ, моторы опять взревели, болтанка вроде бы прекратилась, но и скорость поползла вверх и начала снова набираться высота.  

– Стасик, попробуй опять сбавить газ.  

Я немного передвинул рычаги газа назад, и мы сразу клюнули носом. Ефимыч изо всех сил старался удержать машину, но мы проваливались и проваливались. Земля, казалось, была уже совсем близко. Песчаные барханы неслись нам на встречу.  

– Кажется мы падаем – прокричал Фидель. – Я не понимаю, что происходит.  

– Может газу опять?  

– Давай, пока не поздно.  

Набрав высоту мы оба стали вспоминать все что знали о посадке. Топлива почти не оставалось, лампочки светились зловещим красным светом.  

– Может, закрылки надо выпустить? – Спросил я.  

– А ты их, что, не выпустил? Давай скорей, Стас! Тоже мне, а еще агроном.  

– Есть закрылки 30! – отрапортовал я.  

Скорость начала снижаться, но теперь машина уверенно держалась в воздухе.  

Нам стало уже не до Европы. Надо было срочно найти подходящее место для посадки.  

– В крайнем случае будем садиться на брюхо, может выживем. Пристегнись покрепче и смотри в оба по сторонам.  

Смутные очертания какого-то восточного города с башенками мечетей были едва различимы у самого горизонта, но до него нам уже было не дотянуть. Высота была мала, а набирать ее уже было нечем. Двигатели теперь могли остановиться в любую секунду.  

Справа от нас показалась узкая полоска дороги. Ефимыч заложил крен в сторону дороги. Горизонт стал дыбом, и машина снова начала проваливаться.  

– Газу, скорее!  

Я дал газу, но от этого мы стали падать еще быстрей. В четыре руки мы пытались выровнять горизонт и остановить падение, двигатели ревели, пожирая последние литры керосина. Каким-то чудом нам удалось кое-как стабилизироваться. Теперь мы летели параллельно дороге, метрах в трехстах над землей. На дороге не было видно ни одной машины. Впереди дорога делала резкий поворот и упиралась в нечто похожее на остров в океане. Посреди песчаной пустоты зеленела небольшая пальмовая рощица, в центре ее была поляна, на которой возвышался настоящий дворец. Мы пролетели почти прямо над ним, так низко, что были видны фигурки плавающих в бассейне людей. Другая дорога уходила в перпендикулярном направлении от оазиса и, примерно через километр, заканчивалась у маленького аэродрома. Я сперва не поверил глазам, когда увидел взлетную полосу, вспомнил, что читал когда-то о миражах в пустыне, но Ефимыч уже разворачивал наш "Ил" вправо, в сторону аэродрома.  

И вот мы уже проходим траверз полосы с огромными цифрами 18 на торце. Теперь все, что нам оставалось сделать, это отойти немного подальше в пустыню, развернуться, хорошенько прицелиться и сесть.  

– Следи за скоростью, чтобы была постоянно 250! – Сказал мне Ефимыч, и начал выполнять маневр. Я, неудобно согнувшись держал обе руки на рукоятках газа и, взмокнув от напряжения, следил за спидометром. Снова почувствовался крен и провалы по высоте, но моя тошнота не рискнула напомнить о себе в такой напряженный момент. Стрелка спидометра никак не хотела держаться в нужном положении, все время норовила опустится вниз. Двигатели, повинуясь движениям моих рук то ревели из последних сил, то снова переходили на шепот.  

– 220! Убери до двухсот двадцати и добавь закрылки! – Прокричал Фидель. Давление, генератор, топливо, гидравлика – все лампы на приборной панели светились и мигали красным светом, противно взвизгивали предупреждающие сигналы. Снаружи послышался тарахтящий звук глохнущего мотора, тревожно заныла сирена.  

– Газ, газ! Не дотянем!  

До створа полосы оставалось еще метров пятьсот. Машина вибрировала, раскачивалась из стороны в сторону, но все же Ефимыч как-то умудрялся удерживать ее на глиссаде. Перекрывая гул и дребезг взвыла еще одна сирена – "Выпусти шасси", и я рванул рукоятку вниз. Через несколько секунд лампочки выпуска шасси зажглись зеленым, и в тот же миг самолет жестко ударился колесами о полосу. Подскочив от удара и едва не прочертив концом крыла по бетону, он снова с креном плюхнулся сперва на одну стойку, а потом наконец, опустился на все три ноги и побежал по полосе.  

– Интерцепторы! Тормози! – Прокричал сквозь грохот и скрежет Фидель, но я и сам уже уперся обеими ногами в педали.  

Машина не очень-то хотела останавливаться. Полосы нам не хватило, но, когда закончился бетон скорость была уже не высока. Наш "Ил" въехал в песок и, пропахав еще метров пятьдесят, замер.  

Двигатели остановились сами, как видно из-за полного отсутствия керосина. Я неподвижно замер во внезапно нахлынувшей тишине. Все еще не до конца верилось, что мы живы и на земле. Фидель уже возился с дверью, а я все никак не мог отойти от стресса, все сидел пристегнутым в пилотском кресле, пока не почувствовал, как знойный воздух ворвался в салон.  

Мы с Фиделем молча стояли у раскрытой двери, не решаясь выпрыгнуть из самолета. Пропеллеры еще беззвучно вращались по инерции, над крылом колыхалось знойное марево, колени мои дрожали.  

Вдруг послышался звук мотора. Поднимая клубы пыли к аэродрому несся открытый джип, очевидно по нашу душу.  

– Надеюсь, это не Тыкин – буркнул Фидель, и подхватив свой баул, первым спрыгнул на песок.  

Мы не торопясь добрели до края полосы. Вокруг не было ни души. Весь аэропорт состоял из этой самой бетонки и белого домика, возле которого стоял локатор и два одномоторных самолета. Солнце пекло немилосердно.  

Подоспел джип, из которого вышли двое охранников с автоматами и обратились к нам по-арабски. Не услышав ответа они нас наскоро обыскали, а после жестами автоматов пригласили сесть в машину.  

Мы с Ефимычем тряслись на заднем сидении. Песок скрипел на зубах.  

– Это Саудовская Аравия, Сусанин. – Сказал я негромко.  

– Что? – Не расслышал Ефимыч. – Какая Аравия?  

– Саудовская.  

– С чего ты это взял?  

– Там на аэродроме, но белом домике был флаг, зеленый с саблей.  

– Да? А я и не заметил. Ну и хрен с ним. Саудовская Аравия все равно лучше, чем Узбекистан.  

Неиссякаемый оптимизм Ефимыча придавал мне силы, вселял надежду.  

Тем временем машина въехала в оазис, который мы только что видели с воздуха, и подрулила к входу во дворец.  

Дворец просто шокировал своей вопиющей роскошью. Ничего подобного ни я ни Фидель не видели кажется даже в индийских фильмах. В просторном фойе, где нас оставили охранники, вопреки нашим ожиданиям оказалось прохладно. В воздухе пахло чем-то пряным, мраморный пол блестел как зеркало, и в глазах рябило от искрящегося хрусталя и золотых бликов.  

Через несколько минут ожидания появился человек в ливрее и повел нас по коридору. На стенах висели старинные картины в золотых рамах, под ногами стелился пестрый ковер такой дивной красоты, что меня так и подмывало снять свои дикие ботинки и понести их в руках.  

Лакей распахнул для нас тяжеленые двери, и мы вошли в кабинет.  

В золотом, отделанном самоцветами троне восседал настоящий султан из детских сказок – в расшитом золотом халате, с золотой саблей на боку и огромным изумрудом в атласной чалме.  

В полнейшем смущении, вытянув руки по швам, мы с Фиделем застыли у входа. Султан посасывал кальян и молча разглядывал нас.  

Фидель хотя бы переоделся и бородищу сбрил, я же так и не удосужился привести себя в порядок. Я стоял перед сказочным султаном в своем обычном колхозном наряде – мятых солдатских штанах и мокрой от пота клетчатой байковой рубахе.  

Наконец султан вынул изо рта трубку и, улыбнувшись, сказал:  

– Ну, здорово, братва, присаживайтесь.  

У меня уже не оставалось сил чему-либо удивляться, переутомленный мозг блокировал нежелательные эмоции командой "тебе послышалось", а Фидель аж икнул от неожиданности.  

Ну, братва, так братва, в конце концов ничего тут особенного.  

– Благодарим, ваше превосходительство – неуверенно произнес Ефимыч, и мы уселись за инкрустированный полированный стол на фигурных ножках. Дверь тут же распахнулась, и слуга вкатил блестящую тележку с целой горой диковинных фруктов и теплыми лепешками.  

Султан или шах, я так и не разобрался в восточных званиях, подсел поближе к нам и представился:  

– Мое имя Юсуф. Я учился в Ленинграде и очень люблю вашу страну. Достаточно для начала, и теперь хотелось бы послушать вас, чем обязан, как говорится.  

Налегая на угощения мы с Ефимычем начали честно и подробно рассказывать Юсуфу о своих намерениях и о том, как и почему мы оказались у него в гостях. Он внимательно слушал, иногда улыбаясь, иногда покачивая головой. Он даже рассмеялся, когда узнал, что мы заблудились в небе и перепутали Англию с Саудовской Аравией.  

Когда наше повествование подошло к концу Юсуф сказал, что мы, наверное, устали с дороги, нам нужно отдохнуть, а завтра мы обсудим план наших дальнейших действий.  

Я и вправду уже едва держался на ногах. За окнами стемнело. На оазис спустилась сказочная восточная ночь. Юсуф позвал лакея и нас с Фиделем проводили каждого в свою комнату.  

Поблаженствовав в хрустальной ванне, я рухнул на огромную кровать с шелковыми простынями и прежде чем заснуть, вспомнил, как прошлой ночью валялся на холодной печи в Чапаевке и гадал, где окажусь назавтра. Такого варианта я не мог даже представить. Судьба непредсказуема, она не подчиняется законам логики.  

Утром меня разбудила служанка, принесшая поднос с золотым кофейником и сладкими булочками. Перед кроватью, на кресле лежал роскошный шёлковый халат, а также аккуратно сложенные, выстиранные и выглаженные мои армейские хб и байковая рубаха. Мои неказистые, разношенные гаги неопределенного цвета стояли на полу натертые черным гуталином и начищенные до блеска.  

Я поставил поднос на колени и приступил к завтраку. Дверь снова открылась, и вошел Фидель.  

– Хорош валяться интурист, полдень уже. Юсуф ждет нас в приемной – сказал он и вышел.  

– Доброе утро, товарищи. План у нас такой: – сказал Юсуф, когда мы вошли в приемную.  

– Сегодня уже поздно заниматься делами, сегодня будет день отдыха и праздничный ужин в вашу честь.  

Возражений у нас не было. Весь день мы провели в бассейне. Мы сидели за стойкой бара, расположенного прямо в воде и с упоением смотрели по телевизору американские боевики про ковбоев на арабском языке.  

Ближе к вечеру нам принесли фраки, помогли одеться и проводили в оранжерею, где хозяин пожелал с нами встретиться.  

Мы с Фиделем расположились в плетеных креслах в тени каких-то экзотических растений. В оранжерею вошел Юсуф, поинтересовался хорошо ли мы проводим время, присел в кресло напротив и сказал:  

– Я был сегодня на своем аэродроме и видел ваш самолет. Его уже вытащили из песка и осмотрели мои специалисты. Завтра его заправят горючим и можете лететь дальше.  

Мы с Ефимычем переглянулись, не зная, что ответить.  

– Я понимаю, еще один перелет не входил в ваши планы, да и шансов у вас проскочить живыми сквозь натовские кордоны практически нет. Поэтому, у меня есть для вас другое, возможно неожиданное для вас предложение... Продайте мне самолет.  

Я сперва не понял, что он имеет ввиду, подумал, что ослышался и посмотрел на Фиделя.  

Фидель поперхнулся, и откашлявшись переспросил: – Что вы сейчас сказали, извините?  

– Не буду скрывать, мне очень понравился самолет. Он большой, удобный, и почти совсем новый. Непокоцаный, кажется так это называется? Внутри, конечно, придется все поменять, но это пустяки. Мне известно, сколько стоит такой самолет, если я пойду покупать его в магазине. Но вы не магазин, а я бизнесмен. Я могу заплатить вам, не торгуясь, три миллиона долларов, по полтора на каждого.  

Мы не стали торговаться и в один голос ответили – "Забирай! "  

– Я был уверен, что мы быстро найдем общий язык. Я люблю русских, отношусь к вам по-дружески и всегда готов помочь. Завтра же на ваши имена будут открыты счета в банке "Swiss Standard", а теперь пойдемте отметим нашу сделку.  

Юсуф улыбаясь повел нас, ошарашенных новым неожиданным оборотом, в банкетный зал, откуда доносились "Подмосковные вечера" в исполнении оркестра восточных народных инструментов.  

На следующее утро нас отвезли в Эр-Рияд, в английское посольство.  

В посольстве нас попросили написать заявления на политубежище и подождать в приемной. Ефимыча пригласили на собеседование к послу, а я все ждал. Потом секретарь вызвал нашего провожатого, пошептался с ним о чем-то на арабском, меня, не говоря ни слова, снова посадили в машину и отвезли в посольство США.  

Я так и не узнал, что послужило причиной для принятия англичанами такого решения. Вечером мы с Фиделем возвращались во дворец. У него на руках были все документы и билет до Лондона на послезавтра, а у меня билет до Хьюстона, с пересадкой в Нью-Йорке.  

В день отъезда Юсуф подарил нам на прощание золотые часы, и отправил в аэропорт на "Роллс-ройсе". Когда машина выехала из оазиса и понеслась по шоссе, нам представилась возможность еще раз увидеть наш "Ил". Он сверкал на солнце своей ослепительной белизной. Посреди бурой пустыни красавец лайнер выглядел так же нелепо, как совсем недавно посреди дикой сибирской тайги. Мне стало его жалко.  

В аэропорту у нас еще оставалось немного времени. Мы с Ефимычем, два богача, которые всего пару дней назад взмыли в сибирское небо едва не зацепив крышу коровника, зашли в бар, чтобы выпить по стакану водки.  

– Я возьму себе имя Джордж, Джордж Бокс, понял? Егор Коробейников. Что бы ты знал кого спросить, когда приедешь в гости.  

– Ну а я, тогда, стану мистером Твистером, по фамилии, а вот как будет по-английски Стасик, я еще не знаю.  

Мы обнялись на прощание и разошлись по своим терминалам, каждый в волнующем предчувствии чего-то грандиозного и в уверенности в нашей скорой встрече.  

Все эти годы я много раз пытался найти Ефимыча, но он как сквозь землю провалился. Никаких следов и даже зацепок. Теперь уж он наверно помер, столько лет прошло.  

Вот и вся история.  

Я перечитал напечатанное, вроде ничего важного не упустил.  

Подумав, я решил убрать про то, как мы с Фиделем втюхали самолет. Не стоит рвать шаблоны, пускай читатели "New Yorker" думают, что владелец "South Agro" приехал в Штаты как положено – нищим, с одной парой сменного белья.  

Выключив компьютер я вызвал Саманту и попросил соединить меня с редактором.

| 66 | 5 / 5 (голосов: 1) | 19:53 07.12.2018

Комментарии

Casa23:54 07.12.2018
lyrnist, Спасибо
Lyrnist21:46 07.12.2018
It is very, very cool mr. Casalive! Хоть и смешно.

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2017