На празднике вечной смерти

Рассказ / Мистика, Сюрреализм, Фэнтези, Хоррор
Аннотация отсутствует
Теги: смерть инцест осень

 

Ночь переваривала время в своей утробе, и каждый миг чувствовался, будто эпоха. Вещи, проглоченные тьмой, отошли куда-то за бытие, а сама тьма – липкая паучья субстанция – приобрела вдруг плотность, и Андрею снилось, что он – букашка, замученная в янтарной слезе. Наручные часы лежали на столике у кровати. Их стрелки, алеющие во мраке, замерли под острым углом, и было начало первого.  

Андрей коротко и неглубоко дышал. Круглый зал, затянутый красным бархатом, похожий на выскобленный изнутри череп, со всех сторон окружал его. Какие-то кровяные сгустки сталкивались с грохотом, оглушающим до беззвучия. Сам Андрей был мягким, бескостным – прилипнув к одному сгустку, он вращался с ним, а при столкновении безвольно перетекал на сторону следующего. Вдруг сон кончился. Андрей сел в кровати, и какое-то бесцветное небо, навалилось на него своей тяжестью: весом мертвого Бога и ангелов Его, что, как сухие мошки, усеивали пустоши облаков. Подобно греческому Атланту возносил Андрей дрожащие свои руки, проникая ими по локоть в небесную твердь. Только бы избавиться, избавиться от этой кошмарной силы, вдавливающей его куда-то в небытие. Куда именно он не имел понятия, ибо боялся взглянуть себе под ноги, чувствуя там нечто, стоит узнать которое, и сердце тут же разорвется от ужаса. Давление все росло, тело его сморщивалось, сжималось – в песчинку, в атом, в протон. Напряжение стало невыносимым, и ткань сна лопнула окончательно, выпустив душу в мир.  

Андрей включил свет и смотрел на свои ладони, проверяя таким образом верность мира. Пальцы дрожали при тусклой подводной лампочке. Кожа была покрыта холодной влагой, будто он проснулся из осеннего ливня. Чувство давления не исчезло. Оно приобрело новое измерение – измерение физической грубой боли. Вид экзистенциальной клаустрофобии, будто все вокруг пытается втиснуть в костную форму ту непознаваемую сущность, которую, лишь крайне редуцируя ее смысл, можно называть Я.  

Андрею было тесно в этом теле, в вещах, и в слове, что он почитал за Бога. Тело казалось чем-то чужим, не принадлежащим ему всецело. Возможность разнимать плоть приводила Андрея в ужас. Не боль пугала его, но сам принцип телесной организации, представляющей собой единство систем, что в свою очередь состоят из элементов, каждый из которых подвержен бесконечной делимости. Статичной, замкнутой на себя монадой мечтал он существовать, уничтожить которую можно всю целиком, но никогда – путем отнятия отдельных частей.  

Вещи, что окружали его в квартире, все – вампиры, жаждущие разнять тело путем поглощения его свойств. Они сосут по ночам кровь человека, избавляя мясо от жизни – оскорбительной для любой неживой материи. Все уравнивается в мире – Андрей должен наполниться их недвижностью, а они возьмут себе часть его Я. У него появятся острые углы, как у шкафа, а шкаф, этот главный едок души, размягчится и, змеясь в темноте квартиры, захохочет вдруг и начнет говорить о Ницше.  

С детства видел он кровожадную суть материальной природы, допуская в свой быт лишь предметы без которых немыслима жизнь современного человека. Но, несмотря на тихую установку аскета, квартира была завалена разным хламом, который Лиза, его сестра, приносила со своих далеких прогулок. Покупала у старух, что торговали вещами из своей коммунистической молодости, пытаясь прокормить позднего ребенка-урода. Находила в заброшенных царских парках, где Король листьев вливает прохожим в уши сладостный яд безумия. Брала на блошином рынке у узбека-старьевщика, предлагавшего из-под полы стихи Муханкина и тоненькие, почти невесомые на солнце, брошюрки по разделке человеческой плоти. Время от времени Андрей выносил весь хлам на помойку. Лиза тогда страшно на него обижалась, и неожиданно кусала за член во время минета.  

В последнее время он начал терять слова. Точнее, совсем не находил их, чтобы описать крысиную орду образов, осаждавшую крепость его рассудка. Воображение рисовало Андрею картины разъятой плоти и сонмы поющих тварей, что живут в крайних областях ночи. Ему нравилось погрузиться внутрь себя и наблюдать за демонами, точно за муравьиной фермой. Но не было нужных слов, чтобы обладать образами. Втиснутые в язык, они бледнели, как ночные призраки, пронзенные копьями безжалостного рассвета. Таяли в руках синими неуловимыми льдинками, вырождаясь в нечто предметное, обыденное, пустое. И сам язык давил на него скальными выступами существительных, местоимений, частиц...  

Бежать, бежать от непреодолимой действительности – стучало в висках. От каменных слов, хищнических вещей, бежать из сдавливающего тела, что напоминало ему Освенцим, зашитый в кожу. Он сделал шаг, споткнулся о сгусток ночи и через миг стоял уже на балконе, вдыхая воздух, наполненный ядом жизни. Город искрился миллионом огней, над головой зияла чернильная пустота. Словно бы все звезды, устав от космической зимы, спустились на землю и бродили сейчас по улицам, одинокие в толпе еще больше, чем в родном небе. Андрей закурил. Дым царапнул горло, как кошка. Кончик сигареты алел во мраке, выделяя тепло, которое, согласно закону сохранения энергии, никуда не денется из Вселенной до конца времени. С каждой выкуренной сигаретой – подумал он – мир становится чуть теплее.  

Андрей приблизился к парапету, перекинул ногу через него. Было страшно, но он жаждал небытия, как единственно возможного освобождения от костной реальности. Где-то в небе зажглась звезда – путеводная звезда для путников суицида. Она манила его к себе, и Андрей подался вперед, чтобы взлететь поскорее к ней на крыльях небытия. Против воли взглянул он вниз и хихикнул, заметив, что член напрягся сквозь тонкую ткань штанов. Пурпурная головка, налитая артериальной кровью, прижалась к ледяной пизде смерти. Стоит сделать шаг, и они сольются в вечной любви. Какой-то житель полуночи черной молнией скользнул мимо, оцарапав щеку Андрея когтистым своим крылом. Волшебство рассеялось, и не было уже ни крыльев, ни звезд. Все стало, как обычно, невыразительным и унылым. Растительные соседи найдут поутру его разбитое тело на чьей-то дорогой иномарке. Они соберутся вокруг и будут скучно болтать, пока приехавшая полиция не разгонит их назад в свои жизни. Степан Петрович назовет его наркоманом, бабка Клава – больным, а поэт с пятого этажа, свято веривший, что суицид – неизбежный итог любви, ехидно намекнет на их отношения с Лизой. И будет не так уж далек от истины.  

Андрей вернулся в комнату и, не найдя сил выйти через дверь птиц, прошел к обычной жестяной двери. В зеркале коридора отразилось его лицо: бледное, длинное, втянутое в какой-то подвал под кожей. Все было маленькое на этом лице, и только глаза – большие, неестественно человеческие – выделялись сразу, приковывая к себе внимание. Он накинул на плечи одежду, вроде пальто, и заспешил вниз по лестнице.  

На улице снова закурил и жадным шагом, как в приступе дромомании, поспешил вперед, движимый единой сверхцелью – уйти подальше. Давление от мира немного ослабло, и чем быстрее он шел, тем менее оно чувствовалось. В мягком свете уличных фонарей все вокруг расцветало волшебной сказкой, где может, что угодно случиться. Неосвещенные углы улиц таили в себе секреты, оставшиеся еще со времён Творения и тайные до сих пор. Андрей населял темноту тварями своих мыслей. С какой-то детской горячностью метнулся он в переулок, где за мусорным контейнером – думалось ему – дремлет потустороннее существо. Разочарованием увяла его душа, когда вместо неистового кентавра или голодной гарпии, обнаружил он там сверток выцветшего тряпья. Андрей ударил сверток ногой, и тот развернулся, подобно гусенице. Внутри, старый, наверное, как сам Дъявол, ютился бездомный от ночной сырости. Он взглянул на Андрея, но не глазами, ибо глаза его были угольными кусочками, отмершими за ночной бесполезностью, ведь возможность зрения в темноте гораздо мучительней, чем полная слепота. Вместо глаз смотрел он всем своим мясом, его мало сохранилось на старых костях, но от этого оно стало невероятно зорким.  

– Страна теней, – прошептал бездомный, прозревая путника до души.  

Андрей ничего не осознал, но все понял – телом догадался куда идти. Ему встретилась девушка в желтом платье. На лице ее лежала печать той самой тоски, от которой так погибала Лиза. У этой девушки тоска едва прожгла кожу. Лизе она, в последние ее дни, съела все лицо до костей. То была тоска по устрашающим тайнам бездн, что навеки останутся непознанными, по крайней мере, при жизни. «Кантовские антиномии должны быть разрешены. Здесь, сейчас и немедленно – утверждала Лиза». Только тогда она бы успокоилась, но, возможно, покой был бы для нее хуже смерти. Сестра искала ответы в мистике, в изменяющих веществах, во всем, что отклонялась от нормы. «Добро – говорила она – это то, что лежит в границах системы жизни. Зло – все, что находится вне её. Дьявол безграничен, поэтому интересен, а Бог себя от скуки сожрал». В ней словно бы жила безжалостная, голодная птица, невинно клевавшая глаза мистиков, и своим иерихонским пением рушившая песчаные замки их выспренних метафизик.  

Вспоминая сестру, Андрей приблизился к парку. Они с Лизой часто гуляли здесь. Парк был достаточно заброшен, чтобы им нравиться, и Король листьев еще не успел присоединить его к своей армии. Опасались они лишь психов, которых порой выпускали на прогулку из ближнего ПНД. Однажды Лиза видела сквозь кусты, как они молились кому-то в белом халате и ели мясо жертвенного прохожего, настолько полное жизни, что оно светилось, как красный фосфор. Лишь в самые безлунные ночи появлялась здесь свита Короля листьев. Мыши, сотканные из густого тумана, точили гнилые лавочки, а черви выползали из-под земли, сплетаясь в огромные клубки на ветвях деревьев. Психи в такие ночи молчали трупами, и никакая сила не могла заставить их выйти из палат, оббитых уютным войлоком.  

Андрей осторожно ступил в тень деревьев – двойная ночь окружила его со всех сторон. Он прошел под аркой главных ворот. Маленький клочок парка за ними еще использовался людьми. Вечерами здесь гуляли влюбленные, а какой-то предприимчивый дед даже катал детишек на пони, представляя на его месте свое лицо. Животное умерло недавно во время прогулки, убив своим весом девочку с глазами василькового цвета. Дед взял колок, к которому припинал тварь божию, и пошел к отцу девочки, ждущему их у арки. Дабы избежать обвинений в смерти ребенка, он пробил ему голову и оставил тела у ямы в дальних пределах.  

Андрей погружался в пространство парка, будто в вязкую воду из тишины. Покинув территорию, обузданную людьми, шел он по асфальтной дорожке, выпотрошенной корнями деревьев. Вдалеке послышался слабый стон. Андрей ускорил шаг, решив, что здесь, в мертвой заброшенности страдает что-то живое. Не помочь он хотел, но избавиться от одиночества, евшего сердце в этом безлюдном месте. Проломившись сквозь стену вьющихся багровых растений, увидел он громадную яму – гниющую язву мира. На краю ямы лежали трупы, человеческие на 2/3, и сидела круглолицая женщина с раскосыми глазами и животом, в котором угадывалась беременность. Увидев Андрея, она повернулась к нему лицом. Грушевидные, налитые соком груди были обнажены. Короткие пальцы мяли коричневые соски, откуда лезло что-то белое, как рассвет.  

– Что с вами? – неуверенно произнес Андрей.  

Наклонившись вперед, женщина погрузила руки в мягкую массу девочки, набирая в трупе личинок мух. Затем прижалась руками к низу своего живота и мастурбировала, наполняя червями распахнутое влагалище. При этом, как от щекотки, влажно хихикала, и лицо ее сияло дебильным счастьем.  

– Это ребенок Короля листьев, – прошептала она, будто бы извиняясь. – Ему нужно питаться.  

Андрей отвернулся и, сдерживая под сердцем рвоту, побежал, продираясь сквозь плен теней. Он мчался по парку, не выбирал направления, ведь знал, что рано или поздно упрется в гранитную стену, за которой прячется от природы город. Стена выросла неожиданно – болью в разбитом лбу. Перелезая через нее, Андрей разодрав ладонь о горлышко, вставленное между камней ради неясной цели.  

Снаружи лежала неизвестная ему ранее среда города. Обшарпанные хрущевки, настолько ветхие, будто взаймы живые, стояли здесь в плену чахлых яблонь, чьи листья покрыты были копотью от дыма заводских труб. Кучи мусора и ларьки, зарешеченные, как тюрьмы, дополняли беспросветный пейзаж. Фонари, горбатые, придавленные к земле, привлекали к себе полчища насекомых, чьи голенькие трупики сплошным ковром покрывали освещенный асфальт. Какие-то шипящие бревна, заметив человека, неохотно уползали во мрак развалин. Обитатели окраины жили в своих тенях. Андрей видел силуэты, мелькавшие в свете уличных фонарей. Он пытался окликнуть их, чтобы спросить дорогу, но они, будто его не слышали. Срочно пересекали светлое место и тут же сливались с ночью. Вокруг был шепот и шелест. Местные обсуждали чужака, что казался им чудовищной насмешкой природы над нормой теневой жизни. Некоторые окна хрущевок были открыты светом. Как маленькие солнца, с объявленной жизнью в них. Тени жили там скучной семейной традицией.  

Лиза говорила ему, что солнце – коллективная галлюцинация, придуманная нашими первобытными предками из страха жизни в вечности космической ночи. Медитируя, можно увидеть мир, какой он на самом деле. Сотни вещей существуют только потому, что в них верят: чайник, кошка, невозможность, любовь... Мысли Лизы подчинялись какой-то невообразимой магической логике. Она была задумчива даже во время секса, ее темный перламутровый взгляд блуждал в областях, где неведомо слово плоти. И еще – она все больше боялась Короля листьев. Он являлся ей во снах, мерещился на улицах в лицах встречных прохожих. Все расспросы прекращала она молчанием, словно не считала, что Андрей может понять истины, нашептанные ей откуда-то из-за мрака. Король листьев – они придумали его в детстве, а может не совсем придумали, но проникли чистым детским умом в одну из священных тайн мироздания, что открывается лишь редким мистикам и поэтам. Они придумали его, затем он стал настоящим.  

Лиза все чаще гуляла ночью одна. Вещи, что она приносила, казались сотканными из ткани иной Вселенной. Венки серых трав, над которыми плясали ночью маленькие светящиеся фигурки. Статуэтки из черной кости, в которых заперты были рокочущие голоса водопадов. Какие-то сгустки, вроде пресного теста, что бессмысленно множились, точно потешаясь над Оккамом, и приходилось бросать их в реку, где они сейчас медленно расширяются, и будут расти, пока не достигнут границы сущего. Она больше не жила человеком. И это не было сумасшествие, ведь все сумасшедшие – люди довольно однообразные. Их бред не подчиняется логике, он замкнут в своей системе и не может понять себя. Слова – пустая форма, нет в ней наполненности человеческим смыслом. Лиза говорила вещи всеобъясняющие, и мир у нее был прост, как гамлетовский орех, в котором заперта бесконечность. Андрей до сих пор не мог понять: были ли истинны ее рассказы о сверхъестественных существах, населяющих привычную область города. Или же она, разочаровавшись в возможности познания мира, создавала весь мир в себе заново.  

Он шел по стране теней, не чувствуя ничего живого. Антураж вокруг дичал и разваливался. Руины жилых домов попадались теперь все чаще. Стрелы блеклой сухой травы пробивали корку асфальта, и стоило дотронуться до такой стрелы, она звенела, как туго натянутая струна. Луна над головой стала багровой, ее мягкий свет померк, словно не достигая тех закоулков ночи, где блуждал Андрей, в поисках дороги обратно. Он запутался в сетях городской застройки. Указатели съела ржавчина, а улицы казались такими копиями друг друга, что ориентируясь по ним нельзя было выйти из лабиринта.  

Музыка – мягкая, текучая, как большая река, зазвучала вдруг в тоске окружения. Андрей остановился – тонкий голосок флейты и какие-то струнные инструменты вспенили тишину. Радостный беззаботный смех достиг до ушей Андрея, и он свернул в переулок, откуда доносилось это пиршество звука. Неужели, здесь остался кто-то живой или жители теневой страны придумали ему такое мучение? Одиночество космической высоты волной накрыло усталое его сердце. Отчаянно, больше всего на свете, жаждал он отыскать кого-то хоть отдаленно имеющего человеческое подобие. Ночь полна странных существ, и даже самые заурядные личности во тьме приобретают какое-то добавочное монструозное качество.  

Андрей ускорил шаги, забыв об осторожности в новом месте. Ему открылся большой дом, чьи ржавые кирпичные стены были цвета лепестков больной розы. Высокие окна, забранные изнутри шторами, тускло светились в холодную полость ночи. Из трещины полуоткрытой двери изливалась музыка – совершенная, будто анус ангела. Дорожку, что шла к дому через сад с улицы, покрывали красные листья. Они же усеивали крыльцо. Кроны деревьев были такими пышными, словно составляли второе небо. Виноград взбирался по стенам, впиваясь в гнилую древесину оконных рам, и вился, наверно, внутри строения.  

Две темных мужских фигуры курили на ступеньках у входа. Андрей остановился и слушал их разговор. У одного был липкий елейный голос, второй говорил твердо, с какой-то прощальной болью акцентируя последние слоги слов. Предмет разговора ускользал от ума Андрея. Он стоял у врат сада, завернутый в тень деревьев, и боролся, чтобы окликнуть к себе людей. С тех пор как не стало Лизы, много бродил Андрей по ночному городу, заглядывая в праздники чужих окон. Искал там что-то прекрасное, но уже потерянное. Иногда, в окнах попадались лица друзей, или то были просто люди, что он их встречал на улицах. Каждый раз, заметив друга в окне, Андрей мечтал о том, чтобы войти к нему, переброситься парой обычных фраз: как дела? чем занимаешься? надо будет как-нибудь вместе выпить. Один раз он так и сделал, затем его останавливала гордость. Безымянный друг достал бутылку дешевого коньяка, и пока они пили, бросал тайные взгляды на циферблат часов, ёрзал на месте, без оскорбительных слов пытаясь показать гостю, что у него есть дела важнее, чем с ним сидеть. Андрей ушел, и весь вечер чувствовал себя псом, которого нехотя пустили переждать дождь в сарае.  

Фигуры повернулись к нему, будто услышав мысли. Человек с елейным голосом говорил:  

– Будь ты жив или же бесконечен, мы погребем тело твое в желтом саване осени. Украсим волосы венком из увядших маков, на чьих лепестках блестят капельки росы, сгустившейся из предутреннего тумана. Земляные жабы, что хранят стынь подземельных рек, и черви, точащие мироточивые образа, будут вечно плакать о твоей смерти. Птица Сирин сорвет с неба ягоду засохшей звезды и бросит в твою могилу. Ткань мира лопнет от ее пения, как стекло, и ослепит всех, кто будет на церемонии, чтобы они никогда не постигли взглядом инобытие смерти. Из груди твоей вырастет большой дуб, в черной кроне которого Король листьев спрячется от рассветного Косаря.  

– А если мне одиноко быть похороненным? – Андрей брякнул первое, что пришло на ум, и от этого слова его были искренними.  

– Тогда, – ответил человек с твердым голосом. – Ты придешь сюда и будешь веселиться, пока мать-могила снова не станет тебе любимой.  

Он бросил истлевший окурок в ночь, и тот, едва оторвавшись от серо-голубых пальцев, превратился в бабочку, что села на рог багрового месяца.  

Фигуры приблизились и открыли ржавую решетку ворот. Андрей смог разглядеть их лица: одно было похоже на сладкий дождь, второе напоминало режущую кромку ледяного луча. Осторожно, ступил Андрей в ковер из опавших листьев, боясь, как бы ни провалиться в небытие, скрытое под этим золотистым великолепием. Две фигуры положили холодные руки ему на плечи. Они вошли в дверь и, словно низверглись в Мальстрем таких пестрых красок, что была опасность ослепнуть после однообразия цветовой гаммы ночного города. Свет ударил в глаза – больно, будто песок. Зрение подвело Андрея: все вокруг смешалось в радужное пятно, которое медленно прояснялось, открывая пейзаж, подобный полотнам Босха, когда их смотришь под кислотой. Фигуры, напоминающие людей, но вряд ли бывшие ими здесь, танцевали какие-то дикие первобытные танцы или болтали, развалившись на мшистых диванчиках у облезлых стен. Густая музыка, сладкая, словно патока, вливалась ядом в раковины ушей. Все были одеты в вычурные наряды, где преобладали оттенки смерти: золото и багрянец. Лица присутствующих походили на зеркальные коридоры – бесконечностью отражений они уходили в самые недра черепа. За главнокомандующим лицом замечались смутные тени других новых лиц, они часто выходили на переднее место. Листья покрывали влажные, сопревшие от времени половицы. Виноград вился по стенам, цепляясь усиками за трещины в кирпиче строения. Молочно-розовые черви ползали под ногами и тут же сновали какие-то низенькие мохнатые существа. У них были пухлые животы и остренькие лысые мордочки. Они жадно тянули воздух, выискивая запах червей, чьи трепещущие тельца кромсали потом маленькими острыми зубками. Тяжелый грибной дух, смешенный с парами вина, стоял в окружении.  

Левую часть зала занимало нечто вроде водяной ямы, пузырящейся от головастиков и жуков-плавунцов. Иногда из воды выходили бледные сморщенные фигуры с вытянутыми колбовидными черепами и большими жабьими пастями. Их вздутые тела сочились фосфорической слизью. Андрей медленно двигался в скоплении пляшущих, и оба его спутника были рядом. Они заглядывали ему в глаза и смеялись над недоуменным ужасом, отражающимся в их омуте. Тот, у которого лицо было, как сладкий дождь, вытянул белый глистообразный язык и лизнул щеку Андрея, вбирая в свое тело холодный пот гостя. Андрей с отвращением отвернулся, и тут что-то крепко, по-собачьи вцепилось в ногу. Он скосил глаза – они как раз проходили мимо запертой домовины; из нее высунулся скелет и тянулся сейчас прогнившим ртом к щиколотке Андрея. Спутник с лицом, похожим на кромку ледяного луча, ударил каблуком сапога по руке скелета, и та сломалась с сухим деревянным треском. Труп долго волочился за ними, полу высунувшись из гроба, как рак-отшельник. Наверно, он боялся выйти в мир целиком.  

– Куда вы меня ведете? – спросил Андрей у своих спутников.  

Они молчали, но продолжали толкать Андрея к какому-то месту, скрытому от его взгляда пестрым вихрем танцующих и поющих фигур. Несколько лунатиков, кособоко танцевали, обнявшись с тенями деревянных идолов дохристианской эпохи, что стояли у стен, хмуро взирая на веселье собственных двойников из тьмы.  

– Утром эти люди проснуться в теплых постелях, – пропел елейноголосый, – и будут свято уверены в нереальности своих снов, пока веточки и обрывки листьев, прилипшие к стоптанным в кровь ступням, не заставят их усомниться в мире.  

Они подошли к столу, устланному изорванной алой скатертью. Блюда, полные осенних плодов, опушенных плесенью, и хрустальные графины с красным вином, в зеркале которых отражалось все, происходящее в зале, усеивали периметр большого стола. Центр занимал древний, бронзовый котел, будто вырытый из сердца земли, – грязная глина покрывала выпуклые его бока с барельефом из смеющихся козлиных фигур. Какой-то лысый толстяк в деловом костюме околачивался у стола, но стоило ему только протянуть руку, чтобы коснуться пищи, изо рта у него начинали лезть земляные выползки.  

Спутник с лицом, похожим на кромку ледяного луча, оттолкнул толстяка, взял кубок черненого серебра и наполнил его грязно-желтой жидкостью из котла. Жидкость пахла дрожжами и напоминала по вкусу брагу. Андрей выпил ее, обнажив на дне какого-то черного слизняка.  

Мир вокруг разбился на миллиарды острых, переливающихся холодным светом кристалликов, в каждом из которых пели и плясали скомканные фигуры, словно цирк уродов отразился всей труппой в лабиринте кривых зеркал. Космические копии детских калейдоскопов вертелись перед глазами, как круглые прозрачные радуги, превращая внешний мир в хаос красок и головокружительную карусель проносящихся мимо размытых пятен. Музыка вклинивалась в голову, проникая к доисторическим, доставшимся Андрею от пра-пра-ящеров, рептильным структурам ткани, вокруг которых наросли позже, как кольца дерева, новые слои мозга. Лавина образов захлестнула сознание, растворяя его границы в гремящем и пенящемся потоке. Отдельные фигуры выныривали из этого бушующего хаоса, чтобы врезаться в память – надежно, словно в скалу. Некто с козлиной мордой сидел на перевернутой вверх корнями горе, и держал треснувшие скрижали, где выбиты были священные письмена. Грязные, косматые человечки в одеждах из сырых шкур плясали вокруг горы и приносили в жертву козлу детей, отсекая им головы кривыми бронзовыми серпами. Главную площадь города затопила волна мятежной растительности, и армия отстреливала распустившиеся цветы, пока приклады ружей не пустили корни в питательные тела солдат. Король листьев взобрался на постамент, где раньше стоял памятник Предводителю, чью бронзу грели поцелуи преданных генералов, каждое утро прикладывающихся к нему, чтобы просить благословение на убийство. Король листьев поднял руку, покрытую древесной корой, и все вещи цивилизации развалились в прах, будто целая эра прошла для них, незамеченная остальным временем. Бесконечность осени таяла на палочке, как мороженное; Андрей видел, как все вокруг, на что падают ее капли, одевается в золото и багрянец. Люди и предметы проплывали перед его глазами, ни в чем не было ограниченности саркофагом формы. Стоило вглядеться в предмет, и тот тут же превращался в нечто иное, чаще всего в собственную противоположность. У Андрея закружилась голова, и он смежил веки, но там, в темноте все вертелось и переливалось, вообще без связи с земным эталоном жизни.  

Вдруг, через целую вечность снов, Андрей начал возвращаться в себя. Он сидел у стены, на голубом диване. Сквозь обивку обильно проросли грибы вешенки. Его спутники тоже сидели рядом. Один изящно положил ногу на ногу и массировал тонкие руки, уставшие от веса дорогих украшений, другой – устроился на подлокотнике и курил черную сигару, с тяжелым смоляным запахом. Между ним и Андреем сидела девушка в простом, темно-зеленом платье. Почти не мертвая, как большинство гостей. В руках она мяла кусочек теста и что-то щебетала на звонком птичьем наречии, но Андрей не мог вспомнить: где же раньше встречалось ему это лучащееся темным светом лицо с большими всепожирающими глазами? Усилием воли пронзил он туманную пелену забвения, и в маленьком окошке, что открылось там, среди молочного марева, разглядел реку черной воды, откуда сумрачная полиция вынимала белое неживое тело.  

– Лиза? – спросил Андрей, пугаясь собственного сухого голоса.  

Девушка защебетала быстрее. Затем обняла Андрея, который морщил впустую лоб, пытаясь вернуть себе власть над воспоминаниями. Мимо пробегал один из тех уродцев с пухлыми животами. Она оторвала щепотку теста и бросила ему в пасть. Уродец согнулся в почтительном реверансе и убежал, но теста не стало меньше в ее руке.  

Счастье наполняло душу Андрея. Быть здесь, на празднике вечной смерти, рядом с девушкой, так похожей на Лизу, что она просто не может ею не быть, разве это не лучше томительной скуки дней, от которых в памяти остаются пустые дыры? Здесь он чувствовал себя свободным от власти мертвых предметов; они забывались, изгнанные из поля жизни на какие-то задворки души, ведь не было времени думать о них в этом осеннем великолепии, где потусторонняя жизнь обходится тем минимумом, что дарован ей от природы. Все вокруг переливалось, сверкало, искрилось бесконечным разнообразием, но рассвет уже стучался в двери большого зала. Тьма за окном медленно серела, сжигаемая беспощадным солнцем. Гости больше не танцевали, а как-то вымученно, устало покачивались на неподвижном месте. Светящиеся существа с жабьими пастями скрылись в темной воде, и яркие краски ночи медленно тускнели, словно солнце вбирало их в себя из самых красивых предметов, чтобы потом справедливо разделить среди всего существующего. Мысль о возвращении ужасала Андрея. Может, именно отчаяние, дошедшее до предела, открыло ему дорогу в это странное место, а сейчас, когда он так счастлив, придется возвращаться обратно к жизни и ждать, пока груз её не станет тяжел настолько, что снова придется бежать от действительности в ночную тьму. Он не знал, сможет ли найти это место снова, и будет ли Лиза здесь.  

– Что теперь? – спросил Андрей своих спутников. Лица их стали черными от рассвета, и теперь друг от друга не отличались.  

– Смерть смерти, – сказали они, слившимся в один, голосом.  

Ему до ужаса хотелось остаться с ними. Растаять с первыми лучами рассвета, а потом сгустить тело из ночных сумерек.  

– Могу я умереть, как часть вашей смерти?  

– Нет. – ответили вместе спутники. Лиза крепче к нему прижалась, но тело ее уже холодело, как ночная змея, отдающая миру заимствованное у солнца тепло.  

Андрей встал и, покачиваясь от усталости, пошел к столу. Там было все разрушено. Осенние плоды доедала плесень, и тучи мелких мошек кружились над морем гнили. Толстяк в дорогом костюме сидел с распоротым животом и вталкивал какие-то объедки прямо себе в желудок. Рядом с ним лежал окровавленный ржавый нож. Андрей взял нож, и толстяк не обратил на него внимания – он был полностью занят кормлением своих внутренностей.  

Если ему запрещается здесь остаться, а возвращение в жизнь бессмысленно, ибо в ней нет ничего такого, за что стоило бы держаться, остаётся только самоубийство. Нет, Андрей не пытался вымолить себе посредством добровольной смерти право остаться в этом потустороннем мире. Он просто не хотел больше существовать, по крайней мере, существовать иначе, чем принято было здесь. Вечное небытие без проблеска осознания казалось ему приятнее жизни, полной рабочих будней, поверхностных разговоров и бесформенных скучных лиц, которыми так набиты улицы города.  

Андрей шел вдоль стен, отыскивая подходящее место. У стены, полностью покрытой лозами винограда, за растением была ниша, вроде алькова. Он отвёл лозу в сторону, и какой-то скелет щелкнул ему навстречу желтыми, сточенными от долгой смерти зубами. Андрей – уже не страшась покойников – свинтил с его тела холодный череп и забросил подальше в зал. Скелет неуклюже встал и, скрипя, как черт, запертый в стволе дерева, пошел искать главную часть себя.  

Войдя в нишу, Андрей сел на листвяной пол. Быстро стучало сердце, а в голове все еще стоял туман после выпитого недавно напитка. «Найти бы пистолет – подумал он, улыбнувшись, – чтобы мозги разлетелись, как воробьиная стая». Но пистолета не было и пришлось воспользоваться более прозаическим средством. Он прижал ржавый нож к запястью и чиркнул, сморщившись от боли затупленного металла. Рана получилась неглубокой, какой-то до несерьезности детской. Кровь текла, одевая кисть в карминовую перчатку. Стоял предрассветный холод, и пар поднимался от крови, словно душа, покинув окандалившую ее материю, уже летела в Божью лазурь. Андрей следил за тонким ручейком своей жизни, что медленно иссякал, но он еще не чувствовал себя мертвым. Пришлось резануть опять, на этот раз правильно, – по запястью вдоль. Кровь пошла сильнее, как-то угрожающе даже, и Андрей ощутил сильное желание закрыть рану. Холод колол пальцы кошачьими коготками, во рту пересохла влага, и желтые пятна плясали перед глазами.  

Он услышал шорох и поднял голову. Перед ним стояла Лиза, отодвигая острыми пальцами завесу виноградной лозы.  

– Отчаяние – врата в другой мир, – сказала она, и Андрей понимал ее язык. Может, потому, что он почти умер.  

– Мы – крайняя территория, – продолжала Лиза. – Никто еще не заходил дальше.  

Мимо нее протиснулись два черных, ссохшихся до мумии, силуэта. Они подняли Андрея на ноги, и толкали куда-то в зал. Сотни рук рвали на нем одежду и царапали кожу в кровь. Его подтащили к огромному зеркалу, в котором он увидел свои глаза, где колыхался, грозя выплеснуться наружу, океан безмерной усталости.  

Андрей стоял в окружении чудовищных, выпитых рассветом фигур, на их лицах было выражение алчущего желания. Нечто новое, сверкающее, как жидкий алмаз, отражалось в зеркале, оно металось в его теле, как запертая изнутри птица, просвечивая сквозь тонкую пленку мяса. Гости сгрудились около; Андрея держали десятки рук, и не было сил, чтобы хотеть вырваться. Лиза подошла к нему, как какой-то ацтекский жрец, держа над головой черный нож. Она вонзила его в грудь брата, провернула против часовой стрелки и отправила в рот, вырезанный кусочек плоти. Бледная ее кожа налилась кровью, на щеках вспыхнул серый, будто свинец, румянец. Андрей заметил, как остальные гости тоже достают из складок своих одежд орудия его смерти. Он закричал и кричал, не переставая, пока кто-то не отъел ему голосовые связки.  

Они кромсали ножами извивающееся, как червь, тело; в каком-то вакхическом исступлении поедали теплую еще плоть и наполнялись от нее светом, что даст им силу существовать в небытии до следующей ночи.  

Сквозь кромешную боль что-то билось в грудную клетку; непонятно – извне или изнутри, затем был взрыв, как при столкновении черных дыр, и он не чувствовал больше тела, но продолжал жить в каком-то всеобъемлющем, обнаженном качестве. Вдруг наступила тьма – там даже «ничто» не существовало.  

Андрей проснулся в пустом заброшенном доме. Ему было страшно шевельнуть даже пальцем, чтобы не развалиться на бесконечную сумму своих частей. «Кто-то сшил меня из молекул, пока я спал, – думал он, – и теперь снова нужно существовать». Оглядев свои руки, Андрей понял, что ошибается. Тело оказалось на месте, но было соткано из какой-то новой ткани, что светилась, не наружу светилась, а как-то внутрь, и он существовал все-таки, но уже по ту сторону жизни-смерти.  

Лучи солнца пронизывали внутренний мрак строения. Пыль плясала в холодном воздухе, и каждая пылинка походила на солнце или планету, а вместе все они составляли Вселенную; по крайней мере, для тех микробов, что миллиардными скоплениями жили на каждой из этих пляшущих, переливающихся частиц, и над которыми Андрей возносился, будучи для них чем-то непостижимым. Он поднялся, и ветер его дыхания нарушил порядок вращения мертвой пыли. Механически, будто робот, не понимая еще свое новое состояние, шел он по ковру из прогнивших листьев, где копошились жуки и черви. В стороне была грязная лужа гнилой воды. Холмики бесцветного пепла покрывали окружающий пол. Андрей добрался до двери, взялся за медную, от времени зеленую ручку и толкнул ее. Что-то невыразимое, вроде белой тьмы, земляного ветра, гнилой святости и прощальной песни, улетающей на юг птицы, больно полоснуло его по растерянному лицу с раскрытым до бесконечности ртом, и то, что открывалось снаружи дома, было уже вне возможности языка.  

 

Иллюстрация: Танец смерти. Берам, церковь Святой Марии на каменной плите. XV в.  

| 312 | 5 / 5 (голосов: 2) | 18:04 13.08.2018

Комментарии

Sall02:59 29.11.2018
5.
Kris_robin19:26 13.08.2018
Видно, что пишешь от души. Сейчас твой рассказ, да и письмо в целом, похоже на подростка - он вроде бы и взрослый, но его тело покрывают подростковые прыщи, голос ломается и всё в этом духе. Сначала идет хорошо, а потом "бах" и тебя ведёт не в ту сторону, не в ту степь. Есть хорошие метафоры, а есть такие, что черт язык сломает. С одной стороны у твоего рассказа есть смысл, с другой - ты словно графоман - пишешь, чтобы писать, чтобы что-то создать. Много описаний - временами перебор, много метафор - даже для "сюрреализма", и то много. Но в целом молодец. :) Надеюсь, не задеваю ни за что больное.

Книги автора


Великий поэт 18+
Автор: Rat_rain
Рассказ / Мистика Оккультизм
Аннотация отсутствует
Теги: лесник мертвый лось ритуал
20:16 20.07.2018 | 5 / 5 (голосов: 3)

Камерная история 18+
Автор: Rat_rain
Рассказ / Абсурд Постмодернизм Философия Чёрный юмор
Аннотация отсутствует
Теги: маньяки нигилизм постирония
22:33 13.07.2018 | 5 / 5 (голосов: 2)

***
Автор: Rat_rain
Стихотворение / Поэзия Психология
Аннотация отсутствует
23:39 09.07.2018 | 5 / 5 (голосов: 6)

О-ом
Автор: Rat_rain
Рассказ / Постапокалипсис Фантастика
Аннотация отсутствует
23:58 08.07.2018 | 5 / 5 (голосов: 2)

Мона Лиза Кала 18+
Автор: Rat_rain
Рассказ / Постмодернизм Реализм Чёрный юмор
Аннотация отсутствует
00:25 26.06.2018 | 5 / 5 (голосов: 2)

Верхнее море
Автор: Rat_rain
Рассказ / Сказка Философия
Аннотация отсутствует
00:49 23.06.2018 | 5 / 5 (голосов: 3)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2017