Излучина времени

Рассказ / Проза, Другое
Путешествие и смена обстановки, как известно - лучшее лекарство от суеты будней, от постоянного цикла смены вчерашних сегодня. Смена обстановки и путешествие же в самого себя, помогает посмотреть на срез жизни сквозь призму горько-сладкого трагического романтизма. К чему приводят такие прогулки..
Теги: пейзаж природа рассказ в рассказе фатум любовь обреченность

Плечи ломило от усталости, последний раз в гребле я практиковался года четыре назад, и несмотря на то, что течение здесь было достаточно спокойным, сил почти не осталось, так что, умерив темп, я время от времени делал небольшие паузы. Сгущались сумерки и из-за того, что туман, шелком окутывавший нагую гладь озера, начинал клубиться все сильнее, срезая углы, сливаясь на горизонте с облаками, казалось, что лодка скользила внутри исполинского мыльного пузыря, наполненного дымом.  

 

Почувствовав, что нужно сделать очередной перерыв, я опустил весла и, переводя дыхание, посмотрел назад, где по небу лениво плыла махина пепельно-сизого облака. Простираясь ввысь несколькими узкими перстами, оно, казалось, прощалось своей костлявой дымной пятерней. Печальные проводы, немое послание, запечатанное в тусклый отсвет янтарного огонька солнца. Я поднял руку в ответ и, глубоко вдохнув уже заметно остывший воздух, снова принялся грести. На руках начали выступать бугорки мозолей, совсем маленькие, не в пример окостеневшим, вшитым под кожу трудовым стигматам на руках крестьянина, у которого я купил лодку. Цену он явно перегнул, но в глазах его я разглядел не блеск корысти, а тлеющий уголек грусти, как будто он рассудил, что деньги мне эти не пригодятся. Разделив с ним по порции какой-то крепкой, отдававшей еловым ароматом настойки, что готовила его жена, мы скрепили сделку рукопожатием, и именно тогда он одарил меня этим прощальным взглядом, в который бессловесно вложил и сочувствие, и ободрение и осуждение. Так прощаются с отпрыском, добровольно уходящим на войну, вопреки мольбам матери.  

 

Всплески воды, отрывистое дыхание и скрип весел в уключинах лодки попеременно сливались в разбитной аккомпанемент моему путешествию еще минут двадцать и, наконец, я с трудом различил, сквозь уже густо молочную поволоку тумана, бурую полосу берега, что еле зримым, как завтрашний день, ориентиром маячила вдали. Воодушевленный, бубня мотив знакомой песни, я поднажал на весла. Еще немного и я уже выпрыгнул на глинистый берег и подтягивал трос лодки, не столько с видимым облегчением, что с веслами, наконец покончено, сколько одолеваемый чувством выполненного долга, приятной усталостью. Отдышавшись и окинув взглядом трепетную белёсую пелену, волнами накатывающую на берег, опоясанный нависающими над водой плакучими кустами, я вдруг почувствовал себя в пустынном зале театра, где зрители давно разошлись, а кулисы еще не сомкнулись, мой и ничей больше, жутковатый триумф одиночества. Переведя дыхание, я привязал канат к какой-то коряге, перетащил свои пожитки из лодки, и начал шатко подниматься по уступу вверх, где песочная узкая тропка терялась из виду в зарослях ольхи.  

 

Последний раз я был здесь в прошлом году, в компании родителей, и место это хоть и оставалось тем же снаружи, но во всей атмосфере его теперь саднило чувство какой-то потерянности, отстраненности. А может я просто был вымотан долгим днем, но будучи в этот раз единственным гостем, чувствовал, как все здесь принадлежит только мне, как когда едешь совсем один в пустом вагоне метро. Тут же уколола мысль о том, как если бы в вагон этот вдруг зашла незнакомка, беглый взгляд, неразделенная радость, тайное ликование. Но компанию здесь мне могла составить только мошкара, и я поспешно вытравил сигаретным дымом и комаров, и навязчивые мысли. Хотя и те, и другие еще вернуться и не будут давать спать, будут жалить и назойливо жужжать под ухом, от первых я избавиться не мог, от последних не хотел.  

 

Если меня не сбила с толку густеющая темнота, то идти оставалось немного, дом стоял на границе между прибрежной порослью, по мере удаления от берега, становившейся все более пышной и по-настоящему густым лесом. Я осилил больше половины пути, изрядно удалившись от озера и теперь, не сбиться в совсем уже помрачневшем вечернем пейзаже помогала только неглубокая, петляющая, поросшая осокой канавка по левую руку, вдоль которой и предстояло проделать весь путь. Дальше она огибала дом по широкой дуге и простиралась вглубь чащи, ветвясь и теряясь, так что углубляться в сердце леса, следуя замысловатому рисунку ее капилляров, я никогда не рисковал. По спине начинали ползти мурашки, и не только от того, что вместе с уходом солнца становилось куда холоднее, но и от внезапного осознания, что посреди этого безлюдья я оказался совсем один, и пусть и искал этого одиночества, опять и снова, желание друга, попутчика на узкой тропе, защекотало подсознание. В малодушной попытке прогнать тоску, я снова замурлыкал песенку и прицепив к нагрудному карману фонарик, двинулся на преодоление последнего рубежа, подъема по покатому склону, куда едва вскарабкавшись, упираясь сбитыми каблуками в выпирающие венами корни, заметил темный контур, выглядывавший из прогала деревьев.  

 

Дом этот отстроил еще мой дед, переехав сюда со всеми пожитками, продав квартиру и собрав последние сбережения, но ни подробностей событий тех давно покрытых пылью времени лет, ни самого его, я не помню. Судя по рассказам родителей, он вел полузатворнический образ жизни, с друзьями, теми, что остались, почти не виделся, а после смерти жены, бабушку я тоже почти не знал, на улицу выходил только по последней на то необходимости. Не потому что разочаровался в жизни, роде людском в целом или себе в частности, а просто, потому что тишина, по его словам, была сродни глотку воздуха. Да я и сам порой чувствовал, как душит своими сковывающими цепями гремящая жизнь города. Он перебрался в эти скрытые от людского взора густые леса еще в 1960, где и, обосновавшись близ малолюдных заимок на востоке, обрел последний приют. Выбор его пал на обширную лесополосу, сколь очаровывающую своим пейзажем, столь же непроходимую. Как строптивая кокетливая незнакомка, природа здесь обезоруживала с первого взгляда, но покорялась только самым терпеливым. Неприступная, своенравная, холодная, но манящая, обрекающая на любовь с первого взгляда, и разбивающее сердце всякого покидающего ее. Я читал, что раньше здесь встречались дубы и лиственница, нижние склоны гор усеивали пихты, выше кедр. А со временем, в результате посадок ели и сосны здесь стали простираться смешанные лесные массивы, но почти целиком участок рядом с домом был бережно укрыт раскидистыми лапами ельника, окутывающего тенью мрачного благолепия поросшую мхом луговину.  

 

Еще постояв на пригорке, я начал, не спеша спускаться, вглядываясь в узкий клин света фонарика, одновременно вспоминая, восстанавливая по памяти планировку участка, начал осматривать свои новоиспеченные скромные владения.  

 

Дорожка, уходила вперед и разветвлялась тремя лучами от кольцевой развилки, в центре которой помещался грубо исполненный каменный барельеф, с изображенной на нем совой. Выпятив непомерные очи, она пронизывала взглядом любого пришедшего, а разведенные крылья, одновременно и преграждали путь и указывали его, вторя направлениям, уходивших в обе стороны лучей каменных тропок. Левое ответвление, проходя мимо посаженных в ряд приземистых, но пышных кустов можжевельника, окольцованных аккуратно выложенными осколками гранита, упиралось в скромных размеров, но милого вида сарай. Выглядывая из гущи, тыльной своей стороной он упирался в мягкую стену низких крон деревьев, и за долгие годы сильно утратив лоск рукотворности и переняв облик леса, почти из него не выделялся, а в темноте и вовсе сливался с окружением. Внутри, я знал наверняка, помимо хранящихся инструментов, материалов для починки дома и садовых орудий, в нем хранился старенький, но проверенный временем генератор. Его вполне хватало для освещения дома, фонариков, возвышающихся по периметру участка и беседки по правую сторону от неустанного, дозорного, сверлящего и если не враждебного, то неприветливо-прямого взгляда совы. Все это время я чувствовал его даже в темноте, выжигающий, сфокусированный только на мне, он словно подчеркивал мое теперешнее одиночество. Я все же шагнул вперед, успокоив себя мыслью, что справедливости ради стоит признать – здесь я просто более одинок, чем обычно, а значит и повод для грусти притворен, ибо навсегда затерялся между причиной и следствием.  

 

Стало совсем темно и путь к беседке, где я изначально планировал присесть и перевести дух, представлялся куда заманчивее при свете фонариков, так что я не спеша поплелся к искомому генератору. Но только стоило миновать ненавистный прицел каменных глазниц, и свернуть к можжевеловой аллее, и я понял, как сильно отличается здешняя ночь от городской. Последняя уступала и в насыщенности и аромате и, как я был заранее уверен, в послевкусии. Они разнились, как два сорта виски, дешевое ядреное пойло и редчайший коллекционный «Dalmore» разлива 1900, что еще совсем недавно хранился в ящике из красного дерева, как ночь зыбко покоилась в утробе алых отблесков заката. Хотелось подарить эту ночь и укрывшись этим эбеново-черным, отороченным россыпью звезд плащом, сгинуть под его покровом, опьяненным его чарами.  

 

Мечтательно шаркая уставшими ногами, я отворил калитку и пошарив во внутреннем кармане нащупал ключ от жалкого, почти декоративного замка, служившим скорее защитой от сквозняка, чем от взлома, и я бы совсем не удивился если бы он вовсе был не заперт, но нет, душка подалась только после двойного поворота ювелирно-крохотного ключика. С фонариком в зубах, светя по углам, я нашел генератор и взялся за ручку шнурка. Рывок, тишина, рывок, еще рывок и ночь вмиг взорвалась стрекотанием, скрежетом и грохотом, сливавшимся в какую-то дьявольскую какофонию. Подпрыгнув от неожиданности, я с игривой досадой пнул рядом стоящее ведро и весьма увесисто выругавшись, рассмеялся в младенческом восторге от нелепого комизма ситуации.  

 

Мало по малу, рокот начинал переходить в мерное жужжание. Робко, затем бойчее, мигая и нервно вздрагивая, начали загораться светлячки фонариков, разбросанных по территории сада. Покров тумана, спустившийся вслед за мной с пригорка, растекаясь призрачно-бледной восковой кровью по мертвым артериям канав, уже заполнил собой чашу полесья и мутноватым нимбом окутал фарфоровые колпаки, накрывавшие лампы. Я медленно шел обратно к развилке, стало совсем холодно и сковывающие объятия темноты, ошеломляющая тишина, иллюзорное тепло едва теплившегося ансамбля ламп, переносили или в мертвый вакуум космоса, или в сдавливающую тьму морских глубин. Одно я знал точно, если телесно я и был здесь, то сознание мое, с точки зрения пространства и времени, было отброшено на обочину мира, еще задолго до дня его сотворения. Мир, где не существовало никаких условностей, рамок и правил и существовать не могло, потому что некому их было осуждать и оспаривать, мир где быть одному означало просто – быть.  

 

Все тем же размеренным шагом, будто преодолевая сопротивление воздуха, внезапно ставшего густым и упругим, я дошел до совы и покосившись на приветливо освещенную дорожку, ведущую к крыльцу террасы дома, помедлил с полминуты. Руки уже пришлось прятать в карманы, но во мне просыпался инстинкт саморазрушения, и вновь оставив ненавистного каменного стража позади себя, я двинулся к беседке. Примерно на полпути, дорожка огибала колодец, и я не преминул заглянуть в его черный узкий ствол. С высоты взгляда вода казалась черной и маслянистой. Я потянул за трос веревки, и ведро стремительно понеслось вниз навстречу неподвижной хрупкой зеркальной плёнке. Удар о воду напомнил единовременное рукоплескание нескольких сотен рук, оборвавшееся так же стремительно, как и явившееся на свет, будто ладони целого зрительного зала после первого же хлопка слиплись намертво и не могли уже повторить начатое, навсегда оставшись в молитвенном жесте. Но сродни ведру, что все больше наполнялось, и уже только самой кромкой торчало из воды, все, о чем я просил в свое время в молитвах, беспомощно, под собственным весом тонуло в зыбком болоте надежд. Вера в бога, в лучший исход, в любовь, любая вера подразумевала сомнение в предмете своего культа. Верить – значит надеяться, и вера стала для меня прямым антиподом знания, утверждающего лобовой, пусть не всегда приятный, однако прямой, фактический ответ да или нет. Но потеряв веру и не найдя ответов, я остался между небом и землей, в тени вопросов, под палящим солнцем знания, язычник, приносивший себя в жертву богам, в которых не верил. И не важно, что там за кулисами, боясь смерти, ты все равно умрешь, но от скуки. Вытянув ведро, я оставил его на бортике колодца и пошел дальше, прямо к беседке, хотелось, наконец, сесть и отдохнуть с пути.  

 

Деревянный помост, огражденный невысокими перилами, крест-накрест, в мелкую сетку, перекрытыми узкими рейками, был для меня, на сегодня, последней остановкой. Свет внутри я включать не стал, довольствуясь бледным мерцанием фонариков, хотя гореть они стали гораздо ярче, видимо генератор полностью вернулся к жизни. Я быстро глянул на телефон, не сообщавший ни малейшего признака сигнала, чему я нисколько не был удивлен, да и ничто с той стороной мира меня сейчас не связывало, звонков я не ожидал, а звонить самому было и подавно некуда. Но, что меня поразило, так это как быстро прошло время – часы ошеломляюще утверждали, что настало уже полвторого ночи. А мне казалось, что время зашло в тупик. Я представил, как сидел в оковах, на стрелке невиданно огромных часов, что остановились, но по импульсу стрелка все еще дрожала, будто все еще стремясь очертить круг, нервно дрожала, оставаясь на месте. Иллюзия движения, предсмертный рефлекс. Но время вырвалось из наручников, которыми тянуло меня за собой и звякнув кандалами, упорхнуло, растворившись в тумане.  

 

Закурив, я протянул на стол обе руки и смотря на тлеющий уголек, я понял, что чувствовал дед. Понял, что осознал это еще до того, как сюда приехал, будто смотрел на нераспечатанный конверт, зная его содержимое, понял, что должен убежать, не сбежать, а укрыться от жизни, но сделать это давалось возможным, только уединившись от ее сумбура. На иждивении собственных надежд, опоясанный кредитами судьбы, я принял решение, в лучшем случае оставить все позади, в худшем, обернув круг, зайти своим страхам в тыл.  

 

Поднявшись со скамейки, чувствуя, что сегодня слишком затянулось и даже пустило свои корни уже и в завтрашний день, я поплелся назад к колодцу, пригубил студеной воды и захватив ведро с собой, вернулся за сумками, дошел до забора, выключил свет и уже в полной темноте пошел к дому. Ступенька за ступенькой, крыльцо, крытая терраса, стук шагов, стук сердца, дверь, щелчок ключа, шаг из темноты в кромешную чернь, запах времени, хлопок двери, наощупь к пыльной тахте, к обиталищу снов, к логову кошмаров.  

 

Проснувшись от шума дождя, я с трудом открыл глаза. Шея болела, и медленно оторвав голову от жесткого подлокотника, я начал растирать виски – голова начинала болеть с самого утра, нужен был кофе, а лучше ром. Кофе, когда-то бодрящий и обжигающий, все чаще стал отдавать какой-то леденящей горечью, и утреннее удовольствие от него перешло в банальную необходимость проснуться, этакий жидкий эквивалент течения жизни. Отец раньше мастерки готовил кофе, но это было не готовкой, нет, это было священным ритуалом. На высокую жаровню он насыпал немного гальки, затем песок, который почти по горлышко скрывал турку, которую он время от времени бережно передвигал с места на место. Заливал в нее воду, добавлял немного сахара и еще какие-то ароматные специи, что это было, я спрашивать не решался, ибо отвлекать его от дела, было строго воспрещено. Как только вода становилась горячей, он засыпал кофе, тщательно, дотошно перемешивал и ждал, пока не начнет подниматься пенка, которую бережно снимал и раскладывал по чашкам, затем еще пару раз повторял обряд и уже когда аромат заставлял забыть обо всем на свете, разливал кофе. Я пытался повторить сей алгоритм, но всегда получался какой-то мутный водянистый бульон. Так что, все еще потирая шею, я взял рюкзак и отправился вскипятить чай на газовой горелке. Но увидев пустые полки, вспомнил, что всю посуду и кухонную утварь мы в последний раз составили на чердак. Сил и настроения карабкаться наверх пока что не было, так что я уселся у окна и найдя в рюкзаке маленькую фляжку сделал небольшой глоток и почувствовав, как тепло растекается по нутру, начал безотрывно провожать взглядом катящиеся по стеклу капельки воды и вспоминать сон. Мысль о нем мне пришла, как только я открыл глаза, но боль в шее отложила воспоминания. А теперь я даже подумал записать его и прикрепить к кучке остальных своих зарисовок, в большинстве своем составлявших некролог о моем сознании.  

 

«…По обе стороны дороги, просторную набережную обрамлял частокол узких клиновидных фонарных столбов, которые как иглы шприцев, высились, жаля своим острием темноту, где-то наверху изливая, словно лечебное зелье желтоватый свет. Густой от тумана он клубился в воздухе и лениво просачивался сквозь эфемерную преграду, едва касаясь земли, а луна и вовсе, размытым блеклым пятном, как монета на дне мутной реки, тонула в облаках. На мгновение я расстроился – я хотел увидеть жемчужную кольчугу света, что уходила вдаль, по тревожимой ветерком глади канала, но сегодняшней ночью он был иссиня-черный, почти вязкий, тягучий как гудрон. Хотелось медленно тонуть в его теплом манящем нутре. Я задержался на изогнутом плавной дугой мостке и перегнувшись через бортик ограды, заглянул вниз, будто ожидая ответа на вопрос, впивался глазами в темное пятно своего отражения. Я почувствовал, как растворяюсь в поверхности воды, как медленно стираются границы, и вот я с немым своим близнецом стал уже одним целым, но по разные, никогда не могущие быть вместе, стороны. Единые в своем нежелании говорить, лик на воде и его владелец, наконец, расстались, я выгнул уставшую спину, снял ботинки с босых ног и почувствовав приятную прохладу дорожного покрытия, закатав брюки, зашагал дальше, аккуратно, по третьей позиции, поставив ботинки на скос бордюра. Через десять шагов я украсил галстуком и темно зеленым пиджаком пику резной кованой ограды. А пройдя еще чуть дальше, заботливо пристроил кожаный портфель у основания немого монумента фонтана. Распыляя за собой прах памяти, медленно шагал вперед, то кружась на месте, то вскидывая руки, простирая ладони к небу, на манер античных жрецов. Шагал под ритм только мне ведомой мелодии, стремясь, к известному только мне ориентиру, вкушая плод только мне доступного удовольствия, в отчаянии, которое, впрочем, мог постичь тоже только я.  

 

Разведя руки, балансируя, как акробат над пропастью, я медленно, удерживая равновесие, шел по бордюру мимо витрин магазинов, смотря на себя и не узнавая. Как возникает языковой барьер между людьми, одинаковыми людьми, сотканных из крови и плоти, но не понимающих друг друга, так я не мог понять самого себя и как змея сбрасывает кожу, оставлял за собой след из прошлого, сухую оболочку, под которой таится новый виток жизни. Я остановился перед окном, распростер руки, поймал равновесие и застыл, склонив голову, распятый на невидимом кресте, воздвигнутом своими руками. Поднял голову, но нет, если нимб когда-то и высился над ней, то теперь угас, и мрачный его обод теперь змеей висел на шее, извиваясь, сужаясь и шипя на любого, кто попытался бы его снять. Я закинул голову вверх и засмеялся в небо. О небо, вечный немой собеседник, обманчиво близкий, но бессердечный и от того недосягаемый вдвойне, ибо молитвы тщетны. Мысли о законах бытовой иерархии, где высшие ступени как раз и занимают расстояние, непреодолимость, отвержение желания в угоду обстоятельств, снова впились в сознание, и я вновь ответил им смехом. А затем пошел дальше, разведя руки, странно ступая, будто идя по узкой балке.  

 

В одной руке я держал за ремешок снятые часы, в другой крохотную фляжку с выгравированной на ней синей розой. Фляжка перевешивала, и я приник к ней губами, а затем еще раз и еще, пока время в другой руке не обрело вес. Тогда я остановился и посмотрел на часы. Крохотный механизм, правящий жизнями миллионов, приспешник огромного неповоротливого жадного чудища – времени, что вечно желает набить свое пустое нутро, обирая людей, отбирая у людей, отбирая людей у людей. Я еще повертел часы в руке и, разжав пальцы, позволил им упасть прямиком в черное жерло урны. Звучно брякнув, время умерло. Я молча справил обряд прощания, сделав еще один глоток из фляжки, которая последовала прямиком за часами. Тепло начало медленно растекаться по жилкам, выгоняя воздух, заряжая крик, готовый пушечным ядром вырваться и пробить тишину ночи, но я плотно сжал губы, ставшие узкими, как лезвие и пошел вперед, вдоль зеленой стены парка, где-то впереди упиравшейся в набережную реки.  

 

Медленно шагая по широким плиткам тротуара, стараясь не наступать на швы между ними, стоя на одной ноге, я вдруг застыл на полушаге, закинул волосы назад, облизнул губы и прислушался. Из-за поворота доносились шаги, едва различимые и вторые, более отчетливые, явно звук каблуков. Стараясь не издавать шума, я присел и пополз к стене кустов по левую руку, а затем буквально начал проходить через зеленую ограду, втискивая себя сквозь преграду листьев. Колючие стебли царапали ноги, видимо здесь повсюду цвели дикие розы. Полностью скрывшись от глаз я уселся на землю и задержав гулкое дыхание, начал вслушиваться в приближавшийся звук шагов. Кем бы они ни были, они уже вывернули из-за поворота и теперь шли навстречу направлению, в котором еще недавно шагал я сам. Я зажмурился и, схватив в каждую руку по стеблю, как заключённый спивается в прутья решетки, начал ждать пока они минуют мое убежище, когда до меня донесся смех, девушка явно тихо хихикнула, затем невнятное бормотание и снова она засмеялась, уже за компанию с обладателем второго голоса. Беззаботный, игривый…взаимный смех. Со злостью, я еще сильнее вцепился руками в кусты и понял, что шипы уже проникают свозь тонкую преграду кожи, и впился еще сильнее. Вот голоса поравнялись, и я не выдержал и открыл глаза и сквозь крону различил два силуэта, медленно плывущих мимо. Она, стройная, в легком белом платье и он немногим выше, обнимает ее за талию, призраки благополучия, сколь близкие и столь же далекие. Скрепы, что стягивали шов где-то внутри, начали расходиться. Я закрыл глаза и явственно увидел, как на поле белой марли перевязанной раны, начинают распускаться алые соцветия. Пара, все еще посмеиваясь, казалось бесконечность спустя, наконец, скрылась из виду, унося с собой смех и выждав минуту и разжав пальцы, я выпал обратно на тротуар, лег на спину и чувствуя, как горят ладони оперся на локти. Вытащил из нагрудного кармана портсигар, перевернулся, закурил, устроился головой на бордюр и смотря сквозь начинающие шелестеть на предрассветном ветерке листья, впился глазами куда-то далеко. Смотрел сквозь дом напротив, сквозь высоту оболочки города, через пространство, оставил за собой туман, затем золотую кромку купола облаков, вспышкой света обогнул взглядом планету и увидел самого себя, лохматого, в оборванной рубашке, увидел как струйка крови медленно стекает из пораненной ладони по тротуару в уличный сток, проследовал за ней, спустился в темные своды катакомб под городом, искрой взметнулся по проводам, пронизывая тысячи километров под землей, выныривая на поверхность, словно за глотком воздуха и снова исчезая в темноте. Летел, пока не вырвался на свободу, осветив огоньком лампочку светильника, пока не увидел, как она открывает глаза и улыбаясь, сонно потягивается, прищуриваясь, смотрит на свет, смотрит на меня, но не видит, видит, но не чувствует, не чувствует тепла лампы. Тепло, затем боль, плавящаяся фотопленка, засвеченные кадры воображения, вспышка света и тьма. Сигарета тлела на рубашке, веяло гарью. Тыльной стороной ладони я похлопал по груди, стряхнул пепел, снова лег и закрыл глаза. Но спустя минуту другую снова донесся быстрый стук шагов, видно кто-то отправился на утреннюю пробежку, я приподнялся на локоть, но сил снова прятаться не было, так что я подогнул ноги и уткнулся лбом в колени. Звук приближался, затем медленнее, совсем стих, я поднял голову. Передо мной, в трех шагах сидел пёс, рыже-белый, грязный и лохматый, будто только что из драки, на мокром носу запеклась кровь и все еще капала прямо на асфальт перед ним. Он топтался на месте, сделал пару шагов, снова робко засеменил назад, посмотрел в сторону, сел и притопнул лапой, но все же не смеша подошел ближе, вытянул морду и понюхал протянутую ему руку. Я потрепал своего неожиданного друга за ухом, отчего тот отчаянно замотал головой и присев закинул передние лапы мне на плечи, затем устроился рядом, обвился вокруг босых ног, патлатые бока тяжело вздымались и снова впадали, и заискивающе начал смотреть в глаза, выставив напоказ широкий свой розовый язык. Оба мы улыбались.  

 

Неизвестно сколько времени прошло, время умерло, неизвестно, сколько мы прошли, расстояние утратило силу, все циферблаты и счетчики жизни закрутились в обратную сторону, измеряя себя отрицательными величинами, но в том «где и когда» мы добрались до моста, оставляя два алых следа, что вились лентой позади. Я присел и потрепал пса по голове, взял за лапу, тот непонимающе покорился и позволил с собой попрощаться. Сверкающая на солнце металлическая трапеция моста, плавно забирала вверх и я начал медленно, оставляя красные отпечатки, карабкаться к стеклянной площадке на вершине. Оглянулся на полпути – пес ходил назад и вперед у границы моста и то и дело закидывал лапы на каменный парапет. Я помахал ему рукой и прищурив глаза от ветра и слепящих лучей солнца, начал карабкаться дальше. Пес завыл, но к этому времени шум воды и ветра заглушали даже собственные мысли, а я продолжал восхождение с улыбкой на лице, с той самой, что не снимал всю жизнь, с той, что словно по проклятию застыла на лице, как в мифах обращались в камень посмевшие разгневать древних богов. Улыбку насильно и безжалостно растягивало настоящее, которое в разные стороны с обоюдной ненавистью и безнадёжностью разрывалось под натиском картин минувших дней, что не вернуть и дней будущих, сколько недостижимых столько же и неведомых.  

 

Босые ноги плотно прижаты к стеклянной крыше, руки сжаты за спиной, голова высоко задрана, так что затылок касается спины, недвижимая каменная горгулья на фасаде моста. Я медленно зашептал стих, и ветер уносил обрывки слов куда-то за спину:  

 

…Расплаты час – цена минутам слабости,  

Но бременем своим я упиваюсь всласть.  

Реальности кривой оскал не знает жалости  

К тем, кто над сердцем возомнили власть.  

След в след, шагая по ошибкам прошлого  

Спешу, предвидя наперед исход, отринув страх,  

Еще лишь раз, расправив сломанные крылья  

Перед паденьем затеряться в облаках.  

Стервятник, что призраком любви давно кормился  

На поле битвы, где он сам же пал,  

Итог войны, которую он сам же начал,  

Которую, он, априори, проиграл…  

Я улыбнулся, закрыл глаза и шагнул вперед…»  

 

Почувствовав, как падаю, я проснулся. Но как красочно же мне явился сон, как он простирался в реальность, как не хотел со мной расставаться. Видимо воздух здесь был и правда опьяняющий или это все же был ром, не знаю, но нацарапав на листе последние слова, я почувствовал, что оставляю за собой что-то красивое. Потянувшись, я протер рукавом запотевшее стекло и удостоверившись, что дождь еще не закончился, поплелся на чердак.  

 

Дом был не очень большим, и гостиная, в которой я провел ночь, казалось и по-домашнему уютной и достаточно просторной, чтобы не стеснять движений. Справа от входа помещался закуток кухни, слева находилась старая тахта, ставшая для меня ложем, дальше платяной шкаф с дождевиками и фуфайками, внушительных размеров книжный шкаф, вмешавший в себя бесконечные ветхие биографии и автобиографии великих и малых мира сего, старый засаленный секретер с подсвечниками, стол у окна, стул с протертой обивкой и пара кресел с низеньким столиком, помещавшимся между ними, прямо напротив камина. Он был, несомненно, украшением всего дома – строгая полукруглая арка, увенчанная ореолом узких, как слитки золота, продолговатых каменных лучей, с нутром и боками, выложенными крупными, плотно, стык в стык уложенными керамическими кирпичами, потемневшими с годами. Но старина только придавала некий шарм этой вечно голодной каменной пасти, прятавшейся за готической кованной резной решеткой. Я тут же представил, как буду вечером сидеть у огня, не на кресле, нет, прямо на полу, чтобы кожей ощущать тепло пожара прошлого, когда буду смотреть, как в жерле углей уходят в небытие фотографии и черновики – очищение огнем, пепел к пеплу, прах к праху.  

 

В дальнем углу стояла выдвижная лестница, ведущая на второй этаж. Грубый сруб треугольной бревенчатой крыши сообщал чердаку форму шалаша, и теснота там не давала разогнуться в полный рост. Но сидеть по-турецки и слушать шум дождя, под одинокой лампочкой, понуро свисающей на крысином хвосте провода, было и по-мальчишески задорно – все это отдавало детскими посиделками в темноте, и по-стариковски обреченно – стук дождя, было так легко перепутать с ударом земли о крышу гроба. Найдя нужную коробку с посудой, я с горем пополам спустился, вскипятил воды и заварил чашку кофе, осушил ее в два глотка, выпил вторую, перелил кофе в термос, пораздумал и щедро сдобрил его остатками содержимого фляжки, после сделал пару сэндвичей, аппетита не было, но я взял про запас еще пару банок консервов. Удостоверившись, что рюкзак вмещал все необходимое, я нахлобучил дедову бывалую телогрейку, безразмерную – обшлага рукавов по-монашески висели вокруг запястий, но теплую и удобную, заправил штанины в по колено высокие сапоги, накинул прохудившийся, но все еще годный дождевик и отправился на улицу, ни дать, ни взять егерь, на обходе охотничьих угодий. Дождь все еще монотонно шуршал по застывшим, сонным фибрам леса, и свинцово-бледный, без проблесков света полог неба совсем не обнадеживал, так что, решив, что ждать в море погоды бессмысленно, я накинул капюшон, обогнул дом, и найдя знакомую канавку, побрел в глубь леса, растворяясь в кронах деревьев.  

 

Только на смертном одре начинают некоторые истинно ценить жизнь, смакуя каждую последнюю минуту, как заблудившийся в пустыне бережет каждую каплю воды, как считают каждый вдох перед разлукой влюбленные. И наверно нечто схожее должно было бы происходить и со мной – лишь оказавшись в полном одиночестве, я должен был всецело осознать неотрывность от общества, нужду в посильной исповеди, должен был вкусить горечь робинзонады. Но вчерашнее чувство потерянности, словно пыль, что стояла перед глазами, прибило к земле дождем и вот с точностью до наоборот, своим бесприютным скитанием среди немых истуканов стволов деревьев, я бы не пренебрёг сейчас и в обмен даже на самую теплую компанию. Нельзя рассчитывать на чье-либо понимание, пока сам себя не понимаешь, в противном случае обманываешь обоих.  

 

Стараясь не упускать из виду русло канавы, которое становилось все более заросшим, я брел сквозь кусты, оставляя за собой узкий клин примятой к земле травы и поникших под тяжестью влаги веток, но и они скоро снова выпрямятся, оставляя мое присутствие инкогнито. Даже сруби я их на корню, вырастут новые, свежие. Так какой же смысл оставлять след в памяти людей, если он пропадет, распрямится как складка на одежде. Быть в памяти, значит не давать шанса новым росткам жизни, постоянно топча их, стараясь навсегда оставить свой отпечаток. А мои следы уже терялись – мерно кружась, то и дело тут и там опадали листья, но и в них я будто узнал что-то родное. Я тоже оторвался от ветки и колыхаясь на ветру перипетий жизни, хоть и мог воспарить и кружиться, но некогда уже не был способен вернуться назад, а только степенно падал и совсем скоро должен был быть припорошен снегом, ледяной коркой памяти.  

 

Дождь становился все реже и совсем скоро только уже неслышно накрапывал, а затем и вовсе затих. Я добрел до полянки, где почти сплошным желтым ковром буйно цвел вербейник, скинул рюкзак, улегся на бархатно мягкое ложе мха и вперился взглядом в небо. Где-то поодаль недавно пролетел самолет и оставил за собой неровный, уже расходившийся серый рваный шов. Кто все эти люди на борту, куда они направлялись, от чего бежали, было почему-то неистребимо близким и важным. Ежедневно я встречался с десятками таких однодневных попутчиков, что светом фар встречной машины на ночном шоссе вдруг вспыхивали и снова исчезали в темноте, но так и не научился отпускать и прощаться. И в особенности с теми, с кем все-таки не разминулся, а выехав на встречную полосу, столкнулся лоб в лоб, угодив прямиком в кому.  

 

Между тем, не в пример моему увядающему настроению, погода начинала цвести, словно в рамки дня уложилась целая зима, а стрелка часов, замыкая очередной оборот, отсчитывала вовсе не положенный ей час, а месяц. И солнце уже силилось пронзить лучами мрак ельника и тени задорно кривились на земле, и птицы, дико возвеселяясь, щебетали где-то, будто возвещая о приходе весны, и планета крутилась быстрее и день, и время и жизнь испарялись, и чувствуя спирающую воздух духоту всех этих метаний, я встал, снял за ненадобностью дождевик и отправился дальше, а заметив, что идти становится тяжелее и уклон все сильнее забирает вверх, понял, что дошел до горного нароста на краю островка леса, окружающего дом.  

 

Вечерняя прохлада уже начинала окутывать в свои стылые сети и тени деревцев на узком пути вверх по склону, единственные мои спутники, танцевали тут и там в последних лучах – подъем по виляющей тропке, выдался неожиданно долгим, но вот, я наконец добрался до подходящего уступа, неширокой ровной каменной площадки с крутым обрывом, но достаточно просторной чтобы случайно не сорваться вниз. Я присел на обросший пушистым мхом валун и зажмурившись, вдохнул свежий воздух, голова приятно закружилась, а в глазах все еще играли мушки, но теплый свет заливал сомкнутые вежды, и когда я снова открыл глаза, увидел как на горизонте, в кроваво красном ореоле заката растянулся неровный оскал гор, тонувший в темно-зеленой роще. Под бездной вечернего неба, под выпуклой линзой через которую некий кукловод якобы присматривал за миром, все казалось ничтожно крошечным и простирающаяся вперед темно изумрудная даль, была сродни тому же мху на огромном валуне, пролежавшим здесь, на отшибе мира, несколько столетий. Безупречный микромир в микровселенной. Время здесь теряло свою значимость, как уходили в сторону и все иные ценности. Ни деньги, ни власть, ни религия, ни сам человек здесь ни входили в концепцию бытия. Нет, здесь царили тишина и единство, всепоглощающие себя же, взаимопроникая, дополняя друг друга, они возводили восприятие и созерцание в новый ранг, на уровень отреченности от любых жизненных забот. Первозданное одиночество мысли в покинутом богом Эдеме. Им хотелось пресытиться, испить до дна и, оставшись наедине с бесконечными ипостасями своего «я» стать единым целым и растворившись в этой отринутой идиллии, упорхнуть ввысь к звездам, которые еще немного и начнут появляться на небосводе.  

 

Холодало, я с трудом отвел взгляд от неба и пока совсем не стемнело, решил немного углубиться в заросли, через которые пробирался на уступ, и набрать обломков веток для костра. Обложив камнями ровный круг, я выстроил замысловатую конструкцию, похожую то ли на колодец, то ли на шалаш, как в детстве учил отец. Затем немного спустился вниз по тропе, и притащив, приглянувшееся по пути широкое бревно, устроил его рядом с костром. Только усевшись, я понял, что все это время улыбался и хлопнул по бревну ладонью, как хлопают по плечу старого приятеля, принялся разжигать огонь. Солнце уже утонуло за остриями гор, и теперь они мрачно багровели, как угли огромного догорающего костра.  

Мой же костер только мало по малу разгорался, огонь и ветер знали свое дело и позволив стихиям закончить начатое, я принялся распаковывать содержимое рюкзака. Спальный мешок, сэндвичи, термос и теплый плед в который я тут же и завернулся, упершись спиной в мягкий валун, на котором коротал время по прибытию. Смотав толстый свитер, я подложил его под голову и откинулся, закрыв глаза. Тишину осмеливались нарушать только гулкий стук сердца, треск веток в пламени и щебет какой-то поздней пичуги в кронах деревьев. Сумерки сгущались все сильнее, но к еде я так не притронулся, зато снова порылся в рюкзаке и вытащил помятую тетрадь, исписанные листы которой, придавали ей пышность, даже обложка ее была исписана так, что не было видно живого места. Наспех сохраненные мысли, моментальное фото, дневник памяти. Отрыв на дне огрызок карандаша, я еще раз окинул взглядом свои скудные владения. Костер удался на славу, оранжевое зарево освещало весь уступ, а тепло приятно обдавало лицо и руки. Оранжевые язычки быстро взметались и переплетаясь в диком танце, извиваясь на ветру, меняли одну за другой причудливые формы. Как озорные светлячки искорок, что с каждым щелчком костра улетали ввысь и остывая растворялись в темноте, мысли стремились куда-то вверх, тоже быстро потухали и холодным пеплом осыпались и развеивались на ветру. Тем не менее, почти не моргая, я начал аккуратно и медленно выводить на мятом листке слово за словом. Шевеля одними губами, еле слышным шепотом, неразборчиво перебирал слова, и находя нужное, улыбаясь, записывал его, попеременно зачеркивая лишнее. Спустя какое-то время, на клочке бумаги осталось:  

 

«Полночный мрак и тишина,  

Лишь мерное биенье сердца,  

Мелодия тех струн,  

Которыми беспечно поиграв,  

Ты словно приоткрыла дверцу,  

В мир что загадочен и сладок,  

Что манит погрузиться в сон,  

Он так опасен и коварен,  

Сей горький опыт мне знаком,  

И повинуясь искушению, закрыв глаза, я жду тебя,  

Но ангелы ведь не спускаются на Землю,  

Полночный мрак и тишина»  

 

Я еще раз прочитал написанное, посидел с минуту, молча смотря в почти уже неразличимую темноту впереди за обрывом, освященным робким светом костра, затем бережно сложил листок и убрал в нагрудный карман, улыбнулся и почувствовал, как и без того помрачневший мир, вдруг стал непроницаемо мутным. Мутным и сдобренным солоноватым привкусом грусти, отрицания, беспомощного повиновения течению русла реки, что зовется временем. Полная коварных поворотов и подводных камней, она швыряет из стороны в сторону, никогда не повернет вспять, и лишь стремительно мчит вперед, пока не вынесет на безлюдный берег, на котором останками кораблекрушения покоятся разбитые мечты и несбывшиеся надежды.  

 

Ненасытное пламя костра уже проглотило почти весь хворост, и он мог совсем погаснуть, оставив лишь небольшой очаг из угольков, так что я встал, аккуратно сложил плед, собрал еще немного дров и пододвинув бревно поближе к огню, устроился так, чтобы и ветер гнал дым прочь, и света пламени было достаточно. Из кармана рубашки, пуговица которого с трудом покорилась замерзшим пальцам, я вытащил портмоне из плотной кожи, уже затертой за долгое время, я носил его еще с двадцатилетия, памятный подарок на этот первый юбилей. Среди отделений с мятыми купюрами, выцветшими карточками, и уже неузнаваемыми записками, в пластиковом кармашке, трогательной реликвией бережно хранилась небольшая фотография. Пальцы все еще не хотели слушаться. Я поднес руки к огню и надолго засмотрелся в огненно-красную сердцевину костра, где тлели раскаленные переливающиеся угли, но понимая, что нарочно тяну время, оторвался от манящего марева, и еще раз размяв пальцы, аккуратно за уголок вытащил фото. Сделано в фото-будке, половинку, на которой помещался я сам, я давно оторвал, так что оставалась только она. Я посмотрел вперед во тьму ночи, потом еще раз на фото, прощально провел подушечкой пальца по гладкой, ламинированной поверхности, а затем медленно подполз к костру и в нерешительности, но все же положил фото на горящую головню. Противясь неминуемому, карточка за пузырилась и помрачнела сначала по контуру, а затем усеиваясь язвочками червоточин, полностью пропала в огне.  

 

Встав, я подошел к краю обрыва и завороженно уставился вверх, где огромной переливающейся медузой раскинулись в бездне небосвода бесконечные плеяды созвездий. Яркие и еле заметные, белые кристаллики и мерцающие огоньки, одинокие и в парах, но и те бесконечно далекие друг от друга. Растворенные в безжизненной громаде, одинокие скитальцы, которые угасая на исходе жизни, завораживающе уходя в небытие, озаряют холодную тьму космоса вспышкой, что ослепила бы целый мир. И здесь на закоулках опустевшей вселенной, но краю сущего, на обрыве времени, для меня она стала звездой. Бесконечно далекой, но с любого расстояния такой ослепительной, что свет, проходя сквозь годы, все равно будет освещать самые темные дни жизни. И свет этот давал мизерный шанс не потеряться, шанс найти себя в этом безграничной черной бездне одиночества, в вымысле настолько реальном, что носит имя жизнь.  

 

Глаза зачесались, и я опустил взгляд вниз, в пропасть обрыва. Подойдя на самый край, я услышал, как мелкий щебень откололся и с шуршанием исчез в кроне деревьев внизу, но не отошел назад. Костер почти погас, но и утро уже стремилось прогнать остатки тьмы и возглавить трон, вскоре передав огненный скипетр правления спешащему на смену дню. Я стоял на обрыве и смотрел вперед, а солнце медленно возвышалось за спиной, прогоняя прочь тьму из мира, загоняя прямиком в мысли. Последняя тонкая ленточка дыма растаяла в холодном утреннем воздухе. Ветер спугнул стайку затаившихся в тишине птиц, и они исчезли в небе. Провожая их взглядом, я улыбался, смотря на тающие в небе звезды и не дожидаясь рассвета, затоптав костер и собрав вещи, поплелся обратно, за мной оставалось еще пару неоконченных дел.  

 

Несмотря на бессонную ночь, до дома я обернулся быстро, без привалов и передышек, подгоняемый попутным ветром, все еще доносившим запах костра, а добравшись, прямиком отправился к сараю, уже не обращая внимания на вечно немое присутствие совы. Однако искомых дров в поленнице не оказалось, не нашлось их и внутри, а лес еще не успел просохнуть после дождя, и пришлось пустить на щепки старый, поломанный стул, с недостающей ножкой, который боязливо замер в пыльном углу сарая. Разломав его на несколько частей, я сгрудил их в охапку и понес в дом.  

 

Когда солнце уже близилось к высшей своей точке, и от вчерашней непогоды не осталось и следа, прячась в зашторенной комнате, я сидел по-турецки на полу перед камином, отодвинув кресла и оставив только невысокий столик. На нем громоздились подсвечник, используемый как нескончаемая зажигалка, на треть опустошенная бутыль рома, стопка исписанных листов, включая тетрадку, с которой я встретил минувший рассвет и небольшая шкатулка, обёрнутая в мешковину. С камином пришлось повозиться – стул был хоть и сухой, но совсем не желал гореть и результатом его борьбы за жизнь, стала густая дымовая завеса в гостиной, так что пришлось плеснуть жидкости для розжига костра, и в надбавку к дыму привился еще и едкий химический аромат, но огонь все же разжегся. Я сидел и перечитывал только что доконченный очерк о последних двух днях, куда поместил и чем-то мне приглянувшийся и увиденный первой ночью сон, прогулку по лесу, и ночь на обрыве и все вплоть до этого самого момента, получилось скомкано, но правдиво. Отложив написанное в сторону, я взялся за пачку бумаг на столике. Тетрадь, зарисовки, черновики, стихи, и рассказы – уносящий к истокам меланхолии бесконечный водоворот строк, пустопорожний вздор, сдобренный риторикой, стенаниями и претензиями на романтику в живописно дырявом эгоистичном фантике душевных ран. Когда-то близкий по духу, за годы выстраданный палимпсест моей жизни, бывший ничем иным как ворохом метафор и стяжения моего внутреннего я и лицевого, сейчас вызывал отвращение, как отражение в зеркале, но в этом был я, и ничего поделать с этим было нельзя. Поэтому отрывая лист за листом, я отправлял их в пасть камина, где те чернели, корчились и наконец, изнуренные неравной борьбой, опадали пеплом на решетку. Когда с бумагой было покончено, а пламя уже обжигало теплом лицо, я вытащил из потайного кармана маленькую флэшку, где в виде зашифрованных печатных символов хранились все те же поэтические вирши, и подвесив за шнурок к кочерге, поднес к огню. Немало подивившись такой своей жертве, пламя лениво обласкало крохотный прямоугольник, а затем проглотило и его, как я минутой раньше покончил с последним глотком рома. Разгруженный столик теперь умещал на себе лишь небольшой мешок, стянутый тесемками, с прямоугольной, выпирающей углами шкатулкой внутри. Высвободив ее из мешковины, я аккуратно подцепил ногтем крючок, стягивающий, обитую красной мягкой материей нижнюю часть и гладко отполированную крышку и приоткрыл последнюю. Внутри, в специальном углублении, соответствующем надлежащей форме, в свете танцующего огня камина, где все еще пылали останки моего тлетворного эпистолярного прошлого, покоился старый, с почерневшей рукояткой револьвер.  

 

Я оставил за спиной догорающие в камине обломки стула, обломки мыслей, да еще, прижатые к столику бутылкой несколько листов краткого пересказа моего визита, и чувствуя в руке приятный вес, не столько оружия, сколько решения, проследовал на веранду, где у углу откинулся на старое, скрипучее кресло качалку, на котором, судя во всему, любил сиживать дед. Мерно раскачиваясь вперед и назад, поддерживая движение каблуком одного ботинка, я ловил ударявший в лицо ветер и смотрел на повернувшуюся ко мне спиной, показавшуюся в первую нашу встречу столь ненавистной, сову, покорно ласкаемую лучами солнца, что обманчиво и двулико проливало яркий, но холодный свет, как будто разгоняемый ветром, слепивший вдвойне. Не было никакого вчера и не было никакого завтра, и словно пропущенная сквозь увеличительное стекло, свозь некую призму жизнь, сфокусировалась жалящим, выжигающим острием своего луча на сегодняшнем дне, на здесь и сейчас. Нам только кажется, что мы идем вперед и смотрим вдаль, на самом деле, мы идем спиной вперед и будущее столько же неизвестно, сколько прошлое никогда не уходит из виду. Как будто ступая вверх по шаткой лестнице, боишься, что следующая перекладина треснет под ногой, но спускаться поздно, смотреть вниз страшно, идти выше опасно, но цепляясь за удачу, вновь и вновь заносишь ногу. Я посмотрел в ствол револьвера, как недавно заглядывал в колодец, и там, в глубине, в ледяном холоде черной глазницы таилась невидимая грань, точка невозврата, где не было и следа веры, где таилось знание, ждал своего череда ответ. Откинув барабан, я через один вставил три патрона, отправился к каменному стражу и наставил дуло сначала на него, затем, будто примеряясь, к своему виску. Беспристрастно и холодно он смотрел и на меня и сквозь меня, победоносно, но не горделиво, принимая в свои раскинутые объятия. Закинув голову, я уставился в зенит, где все еще горели звезды, невидимые и далекие, но вечные в своем понимании. Улыбнувшись, я крутанул барабан об рукав рубашки.  

 

–«Ну что, давай по очереди, а там посмотрим».  

 

 

Эпилог.  

Ветер немного качал лодку и мальчик, упершись в распорку в ее борта, с восхищением смотрел на отца, стоявшего на другом конце прохудившегося суденышка и деловито и чинно вытягивавшего из воды рыболовную сеть. Хотя солнце сегодня и не скрывалось с неба, ветер пронизывал насквозь и закутавшись в отцовскую фуфайку, огненно-рыжий мальчонка, чумазый, и лохматый будто только проснулся, нехотя спрятал руки в карманы и хоть отец сказал, что помогать не надо, то и дело вскакивал и порывался подсобить со снастями, всем видом выражая желание и готовность принять участие в ловле.  

– «Ну чего ты все прыгаешь, вон, как лодку раскачал. Лучше смотри внимательнее, да запоминай. Видишь, у меня нога совсем еле сгибается, кто потом будет о матери заботиться? »  

– «Да я же умею, смотри».  

С этими словами он опять решительно двинулся к корме, но отец поднял руку, повелительно, но без злобы посмотрел на сына и жестом показал ему вернуться. Мальчик угрюмо повиновался и снова занял надоевший ему пост наблюдателя.  

– «Умеет он», – протянул старший и почувствовав, что от постоянного волнения лодки, нога, за которую основательно и как на этот раз казалось, желая довести начатое до конца, взялся артрит, сел в лодку и закурил. Мальчик с нескрываемой завистью поглядывал на сигарету, ему отчего-то казалось, что все рыбаки непременно должны курить, и помочь ему не дают именно для того, чтобы он не курил или курить, не дают, чтобы он не помогал с сетью. Запутавшись в этих сложных рыболовных рассуждениях, он защурился на солнце и посмотрел на отца, тот подмигнул и выпустив облачко густого дыма сказал:  

– «Вот ты знаешь сколько…»  

Но ни узнать сколько, ни ответить знает ли, мальчик не успел, потому как, со стороны леса вдруг донесся раскатистый грохот выстрела. Мальчик вздрогнул и настороженно посмотрел на отца. Он пылал страстью к рыбалке, любил снаряжать снасти и распутывать сети, готовить прикорм и править лодкой, но охота ему не нравилась. Отец посмотрел в сторону берега, хмыкнул и снова затянулся, выпустив две струйки дыма через нос, чем снова привлек внимание сына, впечатленного таким мастерством. Но не успел дым развеяться, как прозвучал второй выстрел. Мальчик заткнул уши и с испугом глянул на родителя, который все так же смотрел в сторону берега. Тут громыхнуло в третий раз и все затихло, но мальчик не спешил отнимать руки от ушей. Прошло с минуту и отец, махнув отпрыску, показал опустить руки. Тот, все еще колеблясь и не опуская рук еле слышно молвил:  

–«Все, уже закончилось? »  

–«Да все все, чего ты трясешься как лист, давай лучше помоги-ка встать. »  

–«А точно конец? »  

–«Точно».

| 374 | 4.84 / 5 (голосов: 13) | 18:27 29.06.2018

Комментарии

Sara_barabu14:28 18.07.2018
Очень понравилось
Libese58111:39 18.07.2018
Прекрасный сплав по срезу жизни. Мне, если честно, огромное количество описаний и большое количество оборотов только помогли и усилили движение за взглядом автора.
Chuck6_shurley12:39 17.07.2018
Описание красивое, но его слишком много.
А так рассказ шикарный!
Sall23:32 06.07.2018
А время всё идет, идёт...
Bog_kak_bruto22221:51 06.07.2018
хочу еще.
Carrie320:50 30.06.2018
Всего две претензии:
1. Огромное количество ненужных описаний, от которых становится скучно читать.
2. Слишком много причастных и деепричастных оборотов.
А вообще рассказ довольно неплох. Удачи вам!
Bestia142016:34 30.06.2018
Пишите еще

Книги автора

***
Автор: Randallflagg
Стихотворение / Лирика Поэзия
Аннотация отсутствует
16:39 21.06.2018 | 5 / 5 (голосов: 5)

***
Автор: Randallflagg
Стихотворение / Лирика Поэзия
Аннотация отсутствует
16:39 21.06.2018 | 5 / 5 (голосов: 2)

***
Автор: Randallflagg
Стихотворение / Лирика Поэзия
Аннотация отсутствует
13:07 19.06.2018 | 5 / 5 (голосов: 4)

***
Автор: Randallflagg
Стихотворение / Лирика Поэзия
Аннотация отсутствует
14:51 18.06.2018 | 5 / 5 (голосов: 2)

***
Автор: Randallflagg
Стихотворение / Лирика Поэзия
Аннотация отсутствует
14:50 18.06.2018 | 4.71 / 5 (голосов: 7)

***
Автор: Randallflagg
Стихотворение / Лирика Поэзия
Аннотация отсутствует
16:31 15.06.2018 | 5 / 5 (голосов: 3)

***
Автор: Randallflagg
Стихотворение / Лирика Поэзия
Аннотация отсутствует
14:12 12.06.2018 | 4.66 / 5 (голосов: 6)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2017