Ностальгия

Рассказ / Психология, Реализм, Другое
Аннотация отсутствует

“Зелено. Рубаха липнет к телу. Жарко. Чувствую ветер в волосах. Глаза слепит солнце. Забегаю в тень, под дуб, всем телом прижимаюсь к стволу и ползу вверх. словно змея, я взбираюсь все выше и выше, даже, кажется, не касаясь веток. Вот меня уже не видно в облаке листьев. Я уже так высоко, что стоит лишь поднять руку – почувствуешь холодную бездну неба. Она уже шуршит в волосах. Я чувствую ее леденящий холодок. Все равно, что прыгнуть в речку… Нужно будет предложить ребятам прыгнуть в речку, когда они найдут меня. Вернее, меня то ни подавно не найдут. Жарко. Даже с деревьев градом льется смольный пот.  

 

Кажется, слышу голоса… нужно быть тише и незаметней. Касаюсь ствола, который я уже могу полностью обхватить руками. Можно заползти выше. Но там гнезда. Отец говорил, нельзя касаться гнезд. Я сливаюсь со стволом, чувствую сквозь рубаху его тепло, его годы. Закрываю глаза. Вижу блики. Желтые, оранжевые, белые, голубые.. это солнце. В глазах осталось…”  

 

Тело содрогнулось и я открыл глаза. Первое, что увидел – солнце. Яркое, слепящее. Я находился в полулежачем положении на скамье у автобусной остановки. Закрыл глаза всего на секундочку – действительно, не прошло и трех минут. Но было довольно опасно – дремать тут, на таком морозе. Кроме меня на остановке был лишь примерзший пакет, который даже не развивался на ветру. Ветра не было. Только солнце, отражающееся в миллионах хрустящих снежинок. Я смел немного снега со скамьи и отдернул руки. Мороз обжег пальцы.  

 

Я ждал ежедневный рейсовый автобус, который развозил, развозит и будет развозить людей из соседних деревень в соседние деревни. Он ходит тут испокон веков каждый будний день, за исключением воскресенья. Я только сошел с другого, ведущего конечной точкой в районный центр, откуда уже и держал путь рейсовый автобус. Довольно сложная и непривычная система для городского жителя. Нужно общаться с водителями, знать их и манеры их езды, чтобы случайно не остаться на остановке. Кто-то не останавливался, пока ему не помашут, кто-то обязательно заскакивал в закусочную, оставляя всех пассажиров в ожидании. Но даже трапезы водителей, остановки посреди дороги и какие-либо другие обстоятельства никогда не препятствовали своевременному и удивительно точному появлению автобуса на местах назначения. Так что никто никогда не беспокоился. Автобус ходил, как часы.  

 

Он и его водители будто жили своей жизнью, которой, казалось, не касались общественные проблемы, политика, время и погода. Они просто выполняли свою работу. И никогда не опаздывали. И сегодня они прибыли в 5:40, как было указано. Ни минутой раньше. Автобус затормозил, захрустели тысячи снежинок, из-под колес пошел пар. автобус белый, как солнце. Почти сливается со снегом, словно призрак. Я взял свой портфельчик и подошел к закрытой двери. Но дверь не открывалась. Водитель, видимо, не хотел впускать холод. Скорее, возраст дверного механизма дал о себе знать. Наконец, со скрипом, портал в мир шалей, клетчатых сумок, разговоров и монет, открылся. белый пар с запахом дешевого табака, бензина и старых газет едва не отбросил нас с портфелем назад, к остановке.  

 

–Запрыгивай скорей, тепло не трать! – послышался знакомый голос.  

 

–Настя! – я улыбнулся пышногрудой женщине в пуховике и шали. Она сидела рядом с водителем с горкой монет и фантиков. Ее грубый и непонимающий взгляд обдал меня гораздо большим холодом, чем ледяной пар вокруг. С полминуты она тупо рассматривала меня, жуя жвачку. Тепло тратилось, спокойно выходя в открытую дверь.  

 

–Лешка, ты, что ли? – это подал голос водитель. Седовласый старик в вязаном свитере и очках половинках. – Ну, запрыгивай скорей.  

 

Я наконец влетел в автобус. Пассажиров было немного. Но я глядел только на водителя, в котором никак не мог узнать своего старика.  

 

–Ну ты молодчина, конечно, что появился. Мы уж думали все, пропал парень. только вчера, кажется, с Настасьей тебя вспоминали. А счас она уже и узнать не может. – этот старик был некогда хорошим товарищем моего отца, часто засиживался у нас дома и даже подарил мне велосипед на десятилетие. Никто не знал, откуда у него были деньги на выпивку, подарки детям и женщинам. Работы стабильной он никогда не имел, но регулярно мотался в город. Вот, под старость лет решил развлечься и поработать “шоферОм”.  

 

–Здравствуйте, Сергей Гаврилыч- я наклонился через перекладину с кучей монет и фантиков, чтобы рукопожатие превратилось в объятия. – Как вас сюда занесло? Что, отказались от былых «принсипов»?  

 

–Пока молодежь покоряет столицы, мы покоряем районные центры. Скоро повысят до водителя школьного автобуса. Хехе. Если доживу. – улыбнулся золотыми зубами. Кажется, сияют не менее, чем солнце. – Да эт так. Хобби, по-русски говоря. А ты то сам как? Учишься?  

 

–Учусь.  

 

Сел подле него, скрипнуло сидение. Монеты, расставленные в аккуратные столбики со звоном полетели. Но кондукторша не заметила этого. Она все рассматривала меня, будто перед ней вдруг встал президент. Я помню ее еще совсем молодухой. Тоненькой, даже, изящной и грациозной молодой девушкой, учащейся в школе на одни тройки, но поражающей всех своей стрельбой и игрой в футбол. Помню ее всегда смеющиеся глубокие голубые глаза, в которые влюблялся каждый заезжий парень. Глубина уж, конечно, обмельчала, ушла вода. Остался лишь огонек с самого дна, который выдавал в ней ту самую Настасью.  

 

–А ты как, Насть? Ты же в городе на юриста шла?  

 

–Хорошо я- Прошуршала девушка. – Да бросила учебу, вернулась домой.  

 

–Все замуж девку не можем выдать- Пожаловался водитель, оттянув на себя коробку передач. Автобус дернулся. Монеты, что я успел собрать в аккуратные башенки, вновь разлетелись. Бабули засуетились где-то в глубине салона, у кого-то шлепнулась на влажный пол сумка.  

 

– Родители бились, бились. Не идут женихи и все. Хоть в город на базар вези. – вздохнул Сергей Гаврилыч. Настя порозовела. Но почти не смутилась. Видимо, на эту тему часто тут говорят. Особенно с молодыми женихами.  

 

–Да, может, рано еще просто- Я улыбнулся, но она вновь охладила меня взглядом.  

 

В автобусе было, как не странно, пустовато. Пара незнакомых мне женщин где-то в глубине. Мальчик школьник с огромной сумкой, спящий неопрятный мужчина, дедушка с газетой и еще несколько молодых барышень, хихикающих в углу. Я еще немного разговорился с Настасьей, расспросил ее о родителях, поговорил с водителем и отсел назад. Путь до нужной мне точки займет около двух часов. За окном розовело. Солнце быстро метнулось ближе к земле, будто мороз согнал его с нагретого места назад к горизонту. Она в инее, все в изящных рисунках природы, узорчатых каракулях мороза и детских пальчиков. На месте, где я сидел, видимо, размещались детки. Еще не совсем замерзшие следы от попыток творчества на  

 

ледяном стекле давали о себе знать. Я повторил контуры рисунка так, чтобы можно было видеть кусочек дороги.  

 

Асфальт закончился. Начался щебень. Эта десятисантиметровая полоса, где пересекаются два мирка – асфальтовый и щебневый- важнейшая часть любого путешествия. В детстве, однажды, когда мне тот самый водитель, Сергей Гаврилыч, подарил велосипед, в свой десяток лет, я переступил еще один порожек детства и самостоятельно пересек асфальтовую полосу. Мы с братишкой, который немного старше, поехали на испытание новой вещицы. Мама строжайше наказала – до первого околка. Братишка на отцовском, я – на личном! Погода стояла обжигающая, манящая, солнечная. Скинули рубахи, в одних штанах и кедах полетели куда-то по шоссе. Обычно наш путь ограничивался каким-нибудь резким поворотом в деревню, где по неиссыхающим лужам, объезжая кирпичи и дровишки, мы должны доехать до первой улицы и не распластаться вместе с велосипедом. Но тот день был особенный. Нельзя поворачивать назад – плохая примета для велосипеда. И нельзя оставлять хорошую дорогу. Только вперед! Дома, потом, конечно, получили оба. Договорились, что никому не скажем. Будут спрашивать, ответим – нашли земляничное поле, там и остановились. Пожали руки. Но только мы достигли родных ворот, как я вбежал в дом с криком “мама! Мы доехали аж до асфальта! ”.  

 

–Слыхала, говорят, Витек то совсем с ума съехал. Сбежал из больницы, к жене ночью заявился. А она, понятно, его не впустила. Он к мамке поехал. А та то уже 40 дней как помёрла. – женщина в сиреневой шали зевнула и склонилась к своей соседке  

 

–Да слыхала, об этом вся деревня говорит. Ну и куда теперь он делся-то? – возбужденно ответила вторая. Сразу видно, давно ждала, когда же с ней кто-нибудь заговорит именно на эту тему.  

 

–Поехал к отцу, в... ку. С отчимом даже не пересекся.  

 

–Так он отцу 6 лет не писал.  

 

–Ну если с психушки сбежишь, и Бога вспомнишь. А отца и подавно.  

 

–Жаль парня. Помню, он мне еще хату белил. Каждое лето, помнишь. Только скажи, на следующий день мамка его уже с кисточкой посылает. За день пол хаты обновит, на тебе деньгу, на тебе ранеток. А какой воспитанный был! Здоровался всегда, даже внучке с уроками помогал, бывало.  

 

–бывало…  

 

–эх…  

 

–да это наверное все его дружок, Гришка. Как приехал, он тогда в 10 классе учился, как притянул его к себе и все. Уехали вместе в город и все. Ни слуху, ни духу…  

 

–а Григорий Александрыч наш, кстати, теперь в клуб ходит. Вспомнил молодость, решил помогать на гитаре учить.  

 

–наш Григорий? На гитаре! Ба… столько лет чего сидел. Тьфу, старый пердун, сколько от него еще сюрпризов ждать..  

 

Я неловко прислушивался к разговору этих женщин и восстанавливал в голове картину недалекого прошлого. два одноклассника и закадычных друга моего брата идут по сумеркам. Середина октября, снег выпал и уже растаял, оставив на дороге лужи и разводы вечной грязи. Вода переливается отвратительными сияющими бликами в свете красных фонарей. Все в такую погоду сидят дома у печей и слушают радио, только эти двое спешат куда-то с сумками и портативной крутилкой.  

 

Я повернул голову в сторону девчонок, сидящих на другой стороне от бабушек. По обрывкам фраз из их диалога можно было понять, что они обсуждают что-то  

 

чрезвычайно важное. В сотни раз важнее всего происходящего вокруг. А что – это должно остаться в стенах автобуса.  

 

Тогда мне было 14., за окном трещали сверчки, а дом глубоко и спокойной сопел. Весь мир был наполнен треском чего-то томящегося, блаженного. Кто не спал – тот напевал безмятежную мелодию, убаюкивая сопящих. Будто и луна сейчас зазвучит. Ее холодные щупальца ползли вверх по пуховому одеялу, в жажде наткнуться на голое тело и обратить его в белый свет. Я чуть приоткрыл шторку. На меня взглянул луноликий. Он глядел пристально, изучающе. Я – в ответ. Он, наверное, пытался меня ослепить. Но у него это плохо выходило. Я столько глядел на солнце, не раз побеждал его в гляделки. Думаешь, перед тобой не устою? Я спрыгнул с кровати и подкрался к двери. Дом сопел. Треск усиливался. Казалось, сейчас наша хата – один большой организм, который мерно дышит спящими и наблюдает зарешеченными тюлем окнами мир. Скрипнул пол – я юркнул в дверь, еще одну, еще одну. Даже не почувствовал, что оказался за пределами дома. На улице так же тепло. Только дышится легче. Наверное, все из-за луноликого. Я приблизился к калитке и взялся за нее руками. Лучше не открывать, разбужу кого-нибудь. Я в легкую перелез через забор, кажущийся мне с каждым годом все меньше и меньше. Земля за пределами дома мягче. Наверное, потому что здесь меньше ног ее ежедневно протаптывают. Я выпрямился и запрокинул голову. Россыпь луноподобных горошин застелили синее небо. Они были неподвижны, холодны, как льдинки, но так манящи. Их венец, верно, за горизонтом, слепит кого-то другого. На посту сторож круглоликий. Я ступил на улицу и оглядел ее. Не слишком широкая, но одна из самых больших. Фонари летом спят. Я люблю фонари едва ли не больше, чем луну. Но они спят. Тсс… сотни сверчков прислушались и застрекотали чуть тише. Собаки замолчали, петухи заснули. Листья перестали шептаться, они уже все, что можно было, сказали друг другу. Мир стих, будто в ожидании чего-то. Я тоже стал дышать тише. Едва ли не задыхаться лунным воздухом. А вот и оно. Все громче и громче. Такое спокойное, как у спящего. Тутук-тутук. Я услышал. Свое маленькое, с кулачок, сердце. Что оно, рядом с этим миллионом сверчков, сетями спящих фонарей, луноликой луной и хоть одной звездной горошинкой. Сущее ничего. Ровно, как и все остальное рядом с ним.  

 

Я глядел на луну – она взлетела вверх так же стремительно, как исчезло солнце. Следующая остановка. Сквозь морозные рисунки стал просачиваться свет из окон и фонариков. Как звезды на небе – яркие пятна в снежной тьме. Автобус резко остановился, опять полетела на пол чья-то сумка. Вышел мальчик и дедушка. Бабули замолчали, девочки зашептали тише. Я поймал на себе любопытный взгляд Настасьи. Смотри, мол, городской дурак, как работает автобус. Я улыбнулся ей и отвернулся к окну, не дожидаясь ответа. Сквозь отпечаток моего большого пальца на стекле можно было разглядеть удаляющиеся фигуры и вывеску магазина. Автобус тронулся, дернулся, поехал. Только на выезде я определил наше местонахождение. Это был небольшой поселок совсем рядом с нашим. В последнее время автобус перестал к нам заходить, мол, слишком затратно. Чтобы добраться до дома, мне нужно будет идти еще с километр по шоссе. Мало кого встречают, ибо расстояние небольшое. Часто договариваются, все влезают в одну машину и расходятся где-нибудь на въезде. Если мне повезет, я тоже к кому-нибудь прицеплюсь.  

 

Этот десяток километров между поселками стал домом для многих. Это огромное поле, где каждое лето рой ребятишек играл в лапту. Маленькие околки с кладовыми грибов, ягод и миллионами ящериц, которым мы часто придумывали свои клички. А к августу был сенокос. Стоит ли рассказывать о привалах трактористов, с  

 

ключевой водой, кульками с пирожками, лесными ягодами. Отцы не часто брали ребят с собой, обычно только кого постарше. Но если ты, маленький соловей, оказался с отцом на сенокосе, то вот оно – счастье. Но еще радостней – убежать играть на стог сена. Прятки, догонялки, батут, домики, горка – все, что угодно детской душе. Тот же рой ребятишек, жужжа, перелетал на сеновал и резвился до вечера.  

 

Я помню, мне стукнуло 16. Я летел к третьму околку, в донниковое поле. Детство, говорят, можно уложить в один запах, цвет и звук. Так вот у меня это донник, солнечные блики в траве и крик петуха. И вот я лежал на самом огромном и самом безобразном стоге свежескошенной травы и видел перед собой только бездну. Ни облачка, ни черной движущейся точки. Только синяя бездна. Я закрывал глаза и видел ее. Я открывал глаза и видел ее. Каждая клеточка тела пропитывалась медовым цветом донника. Последнее лето я здесь. На грани свободы и человеческой бытности. От неба меня отделяло не так уж и много. Как, наверное, и всегда. Но в тот момент я чувствовал это отчетливо. И я ждал, ждал. Мне представлялось, как я отрываюсь от земли и поднимаюсь все выше и выше, оставляя позади этот стог, домишки, околки, дороги и пропасть, в которую я лечу. Я лежал обездвиженным, будто мертв.  

 

Мог ли этот маленький человечек подумать, что станет он объектом вечной тоски и великого счастья. Ностальгия однажды стала страшной заразой, заставляющей человека отрекаться от нынешнего себя. Нет, тоскуют не по временам, тоскуют то себе, оставленному там, на краю пропасти. Сейчас, когда ты уже летишь в бездну, когда не хватает сил и времени даже повернуть голову и поглядеть назад, остается лишь молча лететь, позволив телу трепетаться на ветру. А какая она – та ослепительная точка света, где-то за твоей спиной, где на самом краю еще можно различить силуэты тех, кто никак не решается прыгнуть или упасть..  

 

Автобус скрипнул и свернул. Включилось салонное освещение. Настасья зевнула. Магнитола водителя пискнула и замолкла. Сергей Гаврилыч выругался и треснул рядом с ней кулаком. Последовало легкое жужжание и Наутилиус Помпилиус продолжили играть. За окном осталась только чернота, наполняющая меня трепетом ожидания.  

 

Совсем скоро я скрипну низенькой калиткой, которая когда-то, казалось, росла вниз, обратно пропорционально со мной. Залает старый пес, не узнавший меня. На его хриплый лай отзовется соседская собака, и так по цепочке, пока кто-нибудь из соседей не выйдет и не гаркнет. От шумихи в передней нашей хаты включится свет, а в окне, сквозь тюль, можно будет различить силуэт старушки в ночной рубахе. Она будет глядеть на другую сторону улицы, даже не подозревая, что во дворе кто-то может находиться. В это время, я тихонечко отворю дверь и сниму в веранде валенки, закинув и куда-нибудь в угол. Но не включая свет, чтобы не пугать старушку раньше времени. Там будет пахнуть мороженым мясом, снегом, валенками и горячим хлебом, оставленным под столом. Мне даже на секунду покажется, будто на веранде еще холоднее, чем на улице. Белый пар изо рта отразится в свете луны. Я открою дверь и встану на очередной новый половик, связанный из лоскутков старых моих и отцовских рубах. Свет ослепит меня. Наверное, эта теплая комната, со всеми ее вязаными кусочками материи, многочисленной утварью и сплетением ароматов станет самой счастливой комнатой на свете. Моя старушка помолодеет на 20 лет и накинется на меня, как маленькая. Как когда-то я, такой же маленький налетал на нее и сбивал с ног, когда она возвращалась с работы. Запах зимы и городской суеты с моих одежд  

 

растопит дыхание печи и я наконец-то почувствую дом. Я не был там много лет. Уехал после школы в большой город, который проглотил меня даже не пережевывая.  

 

Автобус вновь дернулся и затормозил. Магнитола, кажется, опять подвела.  

 

–Лешк, твоя остановка! – Настасья взволнованно выглядывала на улицу. – темнотища то какая.  

 

–Может, тебя повезти, дружок? Мы сейчас кружок навернем, еще два пункта остались, а потом все вместе свернем в деревню, а? – водитель тоже засуетился.  

 

–не беспокойтесь, Сергей Гаврилыч, я знаю тут все как свои 5 пальцев, не пропаду. Вот там уж огни виднеются.  

 

Но на самом деле огней не виднелось. Легкий декабрьский снежок и чернота леса – вот и весь вид.  

 

–ну правда, Леш. Оставайся. Страшновато идти сейчас. Мало ли чего там… – водитель не хотел открывать дверь. А, может, не хотела и она.  

 

–спасибо вам, конечно, но я сам. До скорой встречи!  

 

В автобусе оставались только бабули и девочки, которые внимательно слушали наш диалог и глядели на меня, будто умоляя остаться с ними и навернуть еще лишних километров. Дверь, шипя, отворилась. Тепло автобуса разбавилось ледяным воздухом и снежными хлопьями, осевшими на шали Настасьи.  

 

Я сошел с автобуса.

| 111 | 5 / 5 (голосов: 7) | 10:33 14.01.2018

Комментарии

Zvonarevaa20201822:53 16.01.2018
Трогает, автор так держать!
Olgamore09:36 15.01.2018
Написано немного сумбурно, но подкупает искренность. Понравилось.
Malfoy13:32 14.01.2018
dantroy, благодарю)
Dantroy13:27 14.01.2018
С удовольствием ставлю оценку и прочел конечно так же с ноткой грусти.Лично мое мнение в творчестве всегда важны личностные и душевные переживания героев. Успеха)
Malfoy13:22 14.01.2018
ziwazi, timofaydv, спасибо огромное! Учту ваши замечания
Malfoy13:19 14.01.2018
timofaydv, спасибо огромное!
Timofaydv13:03 14.01.2018
Почувствовал себя в детстве, замечательно написано :) А про "неточное сравнение": мелочи, я считаю, которые, кстати говоря, писатель исправляет со временем, сам того не замечая
Ziwazi11:05 14.01.2018
Рассказ, своими щемящими нотками, напомнил рассказы Юрия Казакова. Но рассказе сеть небольшие огрехи. Например: Автобус ходил, как часы - по-моему, неточное сравнение. А все же рассказ удался.

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2017