По ту сторону Рейна

Рассказ / Военная проза, История, Проза, Другое
Едва отгремели орудия Великой Войны, как мир вновь стоит на грани катастрофы. «Перемирие» в двадцать лет подходит к концу, в Германии настали тёмные времена… Двое французских пограничников, чудом пережившие траншеи Вердена, несут наблюдательную службу в Рейнской демилитаризованной зоне, следя за соблюдением Версальского договора. Ещё свежа в памяти людей прошлая война, а мир уже стоит на пороге новой. Для всех с каждым днём становится всё очевиднее одно – в наше время мира не будет.
Теги: Рейн Сторона Вторая мировая Франция Германия Версальский договор

По ту сторону Рейна  

 

– Значит, ты считаешь, что война уже неизбежна?  

– Хотел бы я верить, что заблуждаюсь, но факты – вещь упрямая. – Беранже продолжал двигаться прямо, всматриваясь вдаль, будто пытаясь что-то рассмотреть на горизонте. – Не прошло и двадцати лет, как мир снова пропах бензиновыми парами... – Кончил он, выдохнув печальным и слегка удручённым тоном.  

– Здесь на удивление чистый воздух. – Набрав в лёгкие до предела прекрасного природного воздуха, ещё незатронутого парами цивилизации последних десятилетий, пытаясь его приободрить, заключил я.  

– Боюсь, что это ненадолго…  

Шёл март 1936 года. Мы вместе с Беранже продолжали выполнять нашу работу по патрулированию Рейнской демилитаризованной зоны, созданной по итогам Версальского договора. По его сорок второй статье весь левый берег Рейна и пятьдесят километров справа от него объявлялись демилитаризованными – немцам было категорически запрещено размещать здесь свои войска. Так мы, французы, можем быть уверены, что наши восточные соседи не предпримут против нас военную операцию, и в случае чего наши подразделения смогут занять эту зону без столкновения с немецкими регулярными войсками.  

– Побольше оптимизма! – Обнадёживающим тоном возразил я ему. – Даже в те страшные дни траншей под Верденом, когда нас травили газом, а ядовитое облако смерти скрывало перед нами всё, словно туман отчаяния, ты проявлял больше оптимизма, сжимая свою старую, но верную Fusil Lebel, жадно поливая свинцом сквозь туман и грозы кайзеровских империалистов!  

Мы были простыми пограничниками, прошедшими ужасы Вердена и вернувшиеся живыми. Тогда мы ещё были молодыми мальчишками, попавшими на фронт, только что достигнув совершеннолетия. В те кровавые осенние месяца, когда плакали сами небеса, обильно удобряя холодной водой земляные окопы, когда ночью спали лишь мертвецы, мы сражались с коварным и сильным врагом, пришедшим на наши земли убивать. В этом сумбурном кошмаре будто сама судьба свела нас вместе – знакомство наше пришлось на очередную тяжёлую и затяжную вылазку немцев, пытавшихся прорвать наши ряды. Пробиваясь сквозь заслоны и баррикады, они потеснили наших ребят впереди, что им временно пришлось отступить. Меня с другими товарищами послали к ним в качестве подкрепления, дабы прикрыть ретировавшихся соотечественников. Это была тяжёлая ночь, полная смертей и страха… половина нашего отряда не вернулась… А из вернувшихся прошли войну только лишь единицы счастливчиков вроде меня, отмеченных самой судьбой.  

Укрепления подчистую были разрушены молниеносными атаками немцев – стоило нам только подобраться ближе, как я заметил за спиной отступавших среди грязной земли и остатков баррикады солдата, тщетно пытавшегося вытащить из под груды обломков придавленную ими ногу. Он, вцепившись своими руками в винтовку, словно коршун в спину своей добычи, отчаянно отстреливал наступающих немцев, которым оставалось всего что-то около сотни метров до нашей позиции. Видя всеобщий хаос и страх в глазах отступавших (большинство из которых были новичками; Верден был для них местом первой, и для многих – последней битвы), испытывая смешанные чувства, я, одновременно ведомый и инстинктом, и приглушённым криком рассудка, не растерявшись, занял выжидательную позицию и начал прицельно отстреливать наступавшие на нас ряды противника, уже принёсшие смерть на наши земли. Руки дрожали – до этого приходилось убивать неприятеля, но каждый раз… я тогда ещё не привык к этому. В ту ночь мне удалось уложить в землю троих оккупантов – правда, высадив в них весь магазин…  

Это была одна из моих первых серьёзных вылазок. Как ни странно, удача оказалась на нашей стороне – немцы, большая часть которых с той стороны также состояла из «новичков», не ожидали столь быстрого прихода нашего подкрепления; пока они оцепенели, застыв в растерянности и нерешительности, мне удалось подобраться поближе и помочь солдату вытащить застрявшую ногу. Мы быстро ретировались, рискуя словить пулю в спину. Стоило нам только отойти на несколько десятков метров, как немцы мигом взяли покинутую всеми позицию. Но тогда было только что-то около полночи… в ту тяжёлую и длинную ночь, полную смертей и нескончаемых увечий, эти укрепления переходили из одних цепких лап в другие раз шесть или семь – всё происходило столь быстро, что мозг не успевал запоминать все детали, цепляясь лишь за одну потаённую мысль, полную надежды и веры – выжить. Выжить в этих страшных траншеях смерти любой ценой.  

Ужасы Вердена… эта история дней давно минувших, кажущаяся сейчас совершенно немыслимой. Но с каждым годом эти события начинают не забываться; воспоминания о них – они, будто предвестник грядущей бури, начинают становиться раз от раза только сильнее. Мы живём в тяжёлые времена – в те, когда лишь малая искра может возбудить пламя неугасаемой смертоносной войны…  

– Тогда мы были совсем юнцами… С годами начинаешь осознавать, что энергия молодости порою заслоняет странной пеленой рассудок, вынуждая идти на решительные действия ради победы…  

– Значит, этому юношескому порыву мы и должны быть благодарны за то, что пережили те смутные времена.  

– Пережив одни времена, мы с тобой становимся свидетелями других, не менее тёмных времён…  

Сейчас для меня удивителен тот факт, что в ту ночь на краю гибели оказался Беранже а не я. Тогда мы мало чем отличались – во многом наши характеры сходились, но после войны я начал замечать, что слова и мысли моего верного компаньона жизни наполнены проницательным и глубоким смыслом… Даже сейчас, пытаясь возражать ему, дабы поднять настрой, я ловлю себя на мысли, что всё так и есть. Он прозорлив и умён… действительно странно, что тогда не я оказался на его месте, когда он стоял на волоске от смерти. Такова воля случая – любой человек может погрязнуть в вечном мраке, сгинув в губительной бездне смерти …  

Дело было к вечеру. Мы двигались на юго-запад от Эльтвилля вдоль правого берега Рейна, осматривая позиции на наличие немецких войск. Пока всё было спокойно и нам на глаза не попадалось ни одного немецкого солдата. Не только за все эти долгие годы, но и особенно в последние три – когда остаток демократических сил в Германии пал и на их место пришли силы, намеревающиеся выплеснуть едкую горечь поражения, решительно пересмотрев Версальский договор и поставив под сомнение суверенитет народов, чья независимость им и гарантирована. Не считая отказа выплачивать репарации и введения всеобщей воинской повинности пока никаких других серьёзных нарушений Договора замечено не было. Остро стоит вопрос о Рейнской демилитаризованной зоне – если и это положение будет нарушено, то всё то, что лежит к западу от Германии уже нельзя будет защитить от бесчисленных орд марширующих войск.  

Природа, играющая весенними красками, в эти дни была особенно хороша – это место, будучи единственным в стране лишённым власти милитаристов, цвело на глазах; никакой свист птиц, рассевшихся на цветущих дубах и никакой лучик вечернего солнца не были способны причинить делу мира ничего плохого. Наоборот, бродя по таким местам ранней весной, начинаешь проникаться мыслью о том, что война – лишь очередное оскорбление всей природы вещей. Но увы, не всем умам Человечества суждено это понять…  

Но сейчас была весна наоборот – «цветущая осень», если можно так выразиться. Не в атмосфере, так в сути последних событий чувствовалось, что вот-вот настанет время решительных действий…  

– Хватит о былом. – Сказал я, аккуратно пытаясь отойти от горечи дней давно минувших. – Тогда мы ни один раз были на волоске от смерти, выручая друг друга из тяжёлых передряг…  

– По крайней мере, в одном я с тобой полностью согласен – природа здесь просто замечательная…  

Мы продолжали двигаться вперёд. Неподалёку от нас виднелся могущественный Рейн – бегущая с альпийских гор могучая река, проложившая свой маршрут до самого Северного моря. Он на удивление был спокоен и стоичен: его воды медленно, но верно двигались вперёд, параллельно нашему шагу на юго-запад. Берега по его обе стороны были плодородны; весна только началась, а прибрежные луга уже зеленели цветнее яркого солнечного луча. Подходил к концу лишь шестой весенний день, на удивление тёплый и чистый; уже богатые на природную красоту земли цветут и пахнут – весна пришла сюда очень рано.  

Справа от нас мелькал редкий, то исчезающий вдалеке, то подходящий к нам почти вплотную, маленький, но замечательный дивный лес, из которого доносились жизнерадостные звуки природы. Впереди же, за горизонтом солнце аккуратно спускалось вниз, устремляясь в свой надир, бросая жёлто-красные лучики приятного душе света. Небеса были оранжево-фиолетового оттенка, образуя при этом интересные и загадочные фигуры, способные заставить задуматься о многом. Даже и не верится, что ранняя весна может быть такой красивой и совсем не испорченной перележавшим снегом.  

– Скоро надо останавливаться. – Сказал мне Беранже уставшим после долгого дня голосом. – Минут через тридцать разобьём лагерь.  

– Поддерживаю. – Одобрительно бросил я. Идём весь день – надо будет как следует передохнуть, подготовившись ко дню грядущему.  

Наблюдатели в демилитаризованной зоне были разными; одни сидели в городах и посёлках, иногда на импровизированных дозорных постах, наблюдая за тем, чтобы никакие войска не приближались к зоне их контроля; другие же, такие как мы, были разбиты на мобильные отряды и следили за потенциальным передвижением в местах, отдалённых от городов – учитывая здешние расстояния между населёнными пунктами, пока армия дойдёт до ближайшего, уже вторгнувшись в демилитаризованную зону, может пройти несколько часов, а такая задержка для нашей страны может оказаться абсолютно непростительной.  

Мы были во втором-третьем эшелоне; периодически наши отряды «перетасовывались», менялись местами позиции наблюдателей. В этом была некоторая логика, но иногда мне казалось, что лучше всем оставаться на своём месте, поскольку уже известны особенности рельефа и природы, но приказ есть приказ. Сейчас мы как раз двигались к третьему со второго, чтобы поменяться с коллегами местами и продолжить наблюдение на другом берегу напротив Бингена. Разница между вторым и третьим эшелоном не особенно заметна, но обычно наблюдатели чувствуют себя спокойнее подальше от восточной границы зоны…  

Интересна была судьба у первого эшелона – у тех, кто находится непосредственно на самом конце демилитаризованной зоны, на пятидесятом километре правого берега Рейна. Как правило, туда отправляют солдат регулярной армии, либо «увольняя» их, временно переводя в запас, либо посылая открыто, что происходит гораздо реже. Есть в этом определённая логика – мы же всё-таки наблюдатели, следящие за миром и порядком, а не оккупанты; нельзя давать пропагандистской машине коричневого монстра предлога обвинить нас в оккупации немецких земель – это может нам дорого стоить.  

Нам не приходилось бывать в первом эшелоне – может, оно и к лучшему. Хоть мы и были отставными солдатами. Всё же нужны и люди, которые будут следить за обстановкой на местах не только на границе области – территория демилитаризованной зоны довольно обширна, и немецкие войска, знающие эту землю как родную, без труда могут найти брешь в нашей «обороне» и проникнуть внутрь; тем более ничто не мешает гражданскому правительству организовать что-то на местах непосредственно внутри самой территории… Контроль всегда важен – равно как и соблюдение договоров.  

Снаряжение у нас было универсальным – им, как правило, оснащались не «сидячие», а так сказать, «бродячие» отряды, типичными представителями которого мы вдвоём и были. Было всё – походные принадлежности вроде компаса, бинокль, спальные мешки, фотокамера, – на случай фиксации нарушений, – и даже… оружие. У нас на руках было по Revolver Modèle 1892 и ножу. Это уже была наша личная инициатива – трофейная память минувших дней и нож, часто использовавшийся нами в мирных, походных целях. А револьвер... револьвер был спрятан в кобуре на всякий случай. Нам не разрешали носить оружие – только три года назад после известных событий мы решили «перестраховаться». На моей памяти нет инцидентов, когда кому-то из наблюдателей угрожали или пытались применить к ним силу, создавая потенциальную ситуацию для применения оружия – но в наше столь неспокойное время нельзя быть уверенным в своей собственной безопасности…  

Беранже усердно осматривал окрестности – вот уже как минут пять я приметил за ним эту особенность поведения. Он не был параноиком, но в наше неспокойное время всем надо быть начеку.  

– Что же, пора приземляться. – Проронил он, предварительно остановившись и «пробежавшись» биноклем по линии горизонта.  

Место было выбрано весьма удачно. Шагах в пятидесяти от нас по левую сторону воды Рейна умиротворённо протекали вдоль берега, чей стоический покой нарушался разве что приятным дуновением тёплого ветра, создающим мелкую рябь на верху всё ещё холодных вод. Не успела отстучать свои первые шаги весна, а трава уже была зеленее богатых на растительность тропических джунглей; всё цвело и пахло новыми, успокаивающими душу красками. Но спокойнее от этого не было – в любой момент всё могло измениться коренным образом.  

– Прошёл почти год с того дня… – Располагаясь неподалёку от берега, Беранже с тоской в голосе проронил. – Фронт Стрезы спустил всё на тормозах…  

– Всеобщая воинская повинность… – Понимая, к чему клонит мой друг, сказал я, сев справа от него и устремив свой взор на могучие сильные воды Рейна.  

– Немцам ничего не угрожает – в мирное время таких мер не предпринимают. Не к добру всё это.  

Когда в середине марта того года в Германии ввели всеобщую повинность, мы сильно насторожились, продолжая выполнять нашу опасную и с каждым днём всё более рискованную работу. До сих пор их войска не подходили к Рейну, но с каждым годом шаткое положение мира становится всё более неустойчивым; одно принятое решение может оказаться фитилем новой бомбы, который приведёт к ещё более опасному конфликту и противостоянию, нежели чем сараевская.  

– Считай, спустя десять лет после Рура.  

– Да… – Беранже, опустив голову, вспоминая наше прошлое, продолжал отвечать мне. – Сколько тогда погибло? Чуть меньше полторы сотни?  

Мы застали с ним Рурский кризис 1923 года – тогда мы патрулировали земли близ Ахена, частенько пересекаясь с нашими бельгийскими друзьями. Веймарская республика специально затягивала с выплатой репараций, пытаясь всеми правовыми и не только средствами сорвать платежи; мы вместе с нашими бельгийскими коллегами не могли мириться с таким положением дел, по сути оскорбительным против воли наших народов – Германия должна была возместить все те страдания, которые пережили наши земли в те тяжёлые годы Великой Войны. Мы не просили ничего лишнего – только вернуть деньги за разрушения и боль.  

Пользуясь своим легальным правом, предусмотренным Версальским договором, Франция совместно с Бельгией ввела регулярные войска в демилитаризованную зону. Не наблюдателей, коими мы и являемся, нет – это были самые настоящие солдаты. Увы, но только так мы могли заставить немцев соблюдать Версальский договор.  

Были провокаторы – фрайкор устраивал саботажи и мятежи, вплоть до нападений; кажется, погибло под 140 человек в те дни. Пропагандистская машина зверя уже успела окрестить их жертвами, а наши войска, обеспечивающие порядок и безопасность – оккупантами. Из бригады фрайкора, не брезгающих убийствами и покушениями, сделали самых настоящих мучеников…  

Но конфликт удалось урегулировать – план Дауэса, нашего американского коллеги, от 1924 года позволил решить вопрос с порядком выплаты репараций, и уже летом 1925 наши страны смогли спокойно вывести армейские подразделения.  

Меня терзают смутные сомнения… в те дни из-за задержек мы предприняли меры, и изворотливые немцы не смогли поступить никак иначе, как продолжить соблюдать Договор. А тут… коричневые и вовсе отказались от выплаты репараций, а мы просто… промолчали. Как и промолчали тогда, когда была введена всеобщая воинская повинность. Меня терзают смутные сомнения…  

– Где-то так. – Утвердительно кивнул я. – Может, под сто сорок.  

– Разница всего в десять человек… – Беранже выдержал паузу и продолжил. – Кажется что мелочь, пустяк. А каждый из них ведь живой человек…  

– Раньше такого не было – вспомни те годы, когда мы только робко пробирались сквозь местные леса, впервые пересекая Рейн. Будто бы, всё уже начало меняться в те самые дни…  

Когда только отгремели орудия Великой Войны, мы несли пограничную службу близ того, что сейчас принято называть Линией Мажино – прямо на границе с Германией. Два с половиной года мы были обычными пограничниками, занимающимися привычными для этой профессии обязанностями – надзором за границей и контролем её пересечения. Мы и сейчас продолжаем числиться там – в 1921 году, когда остро стала нужда в новых кадрах для надзора за Рейнской демилитаризованной зоной, мы не смогли отказаться; в конце концов, это была наша личная инициатива. Пройдя все ужасы Великой Войны, мы, как верные французы, не могли сидеть сложа руки и ждать, пока трагедия вновь повторится. Мы посчитали, что работа наблюдателем будет нашим лучшим решением в те дни. И мы не ошиблись.  

– Рейнская демилитаризованная зона… вся наша жизнь неразрывно связана с ней. – В голосе Беранже проскользнула нотка тоски, обличённая глубокими душевными воспоминаниями. – Вот уже пятнадцать лет мы с тобой бродим по местным землям и следим за порядком. Вся наша взрослая жизнь пришлась на это место… это наш второй дом.  

Действительно, с этим местом и несением наблюдательной службы неразрывно связана вся наша зрелая жизнь – когда мы превратились из наивных юнцов-счастливчиков во взрослых мужчин. За все эти долгие годы, полные, как и спокойствия и тишины, которых становится всё меньше и меньше, так и волнения и напряжённости, возрастающих с каждым месяцем, мы пережили многое.  

Мы изучили эти земли вдоль и поперёк, зная сейчас их гораздо лучше, чем свой собственный родной дом – сейчас мы редко бываем у себя на Родине. Франция, любимая нами Франция… мы тоскуем по тебе, находясь здесь. Но долг превыше самых сильных тягот и тоски по дорогой сердцу земле – сейчас все наблюдатели настороже, работая в усиленном режиме. Все боятся грядущего… все боятся неизвестности…  

Кажется, ещё вчера мы только осваивались со своими должностными обязанностями, приступая к этой нелёгкой работе. На сердце была некоторая тревожная волнительность, когда мы получили необходимые документы и устремились за Линию Мажино. Тогда ведь прошло всего несколько лет после этой бойни, изрезавшей землю стран траншеями и окопами, и обильно обагрившей поля невосполнимой кровью солдат, верных сынов своих Отечеств. Идя вдоль девственно чистых и прекрасных лесов, любуясь местными видами неповторимой природы, от любования которой душа накрывается прелестными чувствами, которые сложно описать человеку, их ни разу им не видевшему, было больно смотреть на контрастную картину изломанных судеб людей, когда мы оказывались в городах. О чём уж говорить сейчас – раны Великой Войны до сих пор тешат горечь поражения немецкого народа; тогда же с глаз простых испуганных немцев, удручённых судьбой своей похороненной империи, ещё не сошла пелена ужаса и страха, вызывающая вначале полную апатию и уныние, а затем подначивающая их чувство собственного достоинства к реваншизму и мерзкому ревизионизму. Но Договора соблюдать всегда необходимо – разве не это ли залог не задетой чести и верности своему слову?  

Тогда, когда наш долгий путь только начинался, нас, равно как и других наблюдателей, везде воспринимали по-разному: кто-то видел в нас освободителей, положивших конец империалистической борьбе за «место под солнышком» для кайзера, другие же видели и, наверное, продолжают видеть в нас неприятельских оккупантов, пришедших на их чуждые для нас земли. Настроения основной массы нам улавливать не приходилось – мало кто был приветлив и разговорчив с нами и, несмотря на нашу аккуратную и дипломатичную вежливость, определённую открытость, никто не спешил завязывать с нами разговор. Люди боялись – хоть мы и не желали им зла и просто блюли букву закона, суеверные стереотипы накрыли значительную часть местного населения, боявшихся нас как улитки соли.  

Спустя некоторое время настроение людей начало выравниваться. Словно ядовитая желчь, неприязнь и гнев копились в сердцах людей лишь первые годы: Рурский конфликт стал пиком этих самых настроений, небезосновательно подогреваемых из Берлина. Многие тогда верили в силу Железного Кайзера и его борьбу за свободу немецкого народа – может, так оно и было; нам, французам, особенно мне с Беранже, многое прошедшим во имя Третьей Республики и её народа, сложно судить о чаяниях и политических настроениях той войны у поданных кайзера. Возможно, в ту войну многие немцы и желали сломить хребет всем своим неприятелям, и с Запада, и с Востока; но мои глаза, видевшие лица солдат печальных дней Вердена, как и наших, так и чужих, кричали мне лишь одно – никто не хочет войны; все боятся её, как бездны страшных лишений и смертельных мук, обрекающей мир на верную погибель.  

Сложно пытаться понять судьбы народа, с чьим правительством ты воевал почти двадцать лет тому назад – это требует определённой сноровки и умения абстрагироваться от чувств и мнимой действительности. Сидя здесь на берегу и смотря на безмятежный, но грозный Рейн, я понимаю, что мне это не дано. Но вот Беранже… наблюдая последние годы за его удручающим пессимизмом, глядя на его подавленное выражение лица, я понимаю – он понимает во всём этом гораздо больше, нежели чем я. Оптимизм и пессимизм… но правда ведь где-то посередине… верно?..  

Есть в нём некая прозорливость. Он видит то, чего пока не вижу я. Но… что?..  

После Рурского конфликта люди несколько… изменились. Кого-то он ещё больше задел и подстегнул к крайним мерам, как нельзя, кстати, подготовив их почву разума для противной человечеству коричневой заразы, для других же – стал неким отрезвлением. Многие, живущие обычной жизнью люди, далёкие от склок государств, постепенно начали успокаиваться. Не смиряться, якобы принимая «иностранный гнёт» – это будет неправильный путь; словно в их голове что-то щёлкнуло, и они начали осознавать одну важную истину – мы не желаем им войны; мы здесь не для порабощения и закабаления; мы лишь охраняем дело мира, защищая спокойствие всех народов Европы. Отношение людей к нам постепенно начало меняться – уже не было презренных взглядов и пугливых выражений лиц, когда мы подходили к городам и сёлам, совершая обыденный осмотр. Если выдавить из себя мнимую улыбку и сказать что-то формально-приятное мало кто находил в себе позволительным, то в нас стали видеть прежде всего… людей. Да, мы сидели по разные стороны окопа, желая друг другу лишь смерти, но на войне никак иначе нельзя – на кону слава и величие твоей страны и Родины, пасть за которую нет выше чести.  

Когда немцы успокоились, мы иногда сидели с обычными тружениками в таверне, беседуя о разном. Если раньше в силу своей молодости и импульсивности я видел в них лишь врагов, пришедших на нашу землю убивать и порабощать, то сейчас я уже видел в них точно таких же людей, как и мы. Да, по ту сторону границы, но всё-таки – людей.  

Мало кто из них желал и до сих пор желает войны – никто её не жаждет, за исключением парочки радикально настроенных, с коими нам не приходится пересекаться. Эти восемнадцать лет, проведённые в тихом спокойствии и безмятежности, рассыпавшихся в природной тиши да глади, изменили местных немцев – если мы, свободолюбивые французы привыкли видеть в них настоящих блюстителей порядка и имперской строгости; то спустя столь долгое время слабости берлинской власти, видишь в них спокойных и тихих рейнцев, живущих своею собственной жизнью. Может, я слишком мечтателен и утопичен, но можно даже сказать, что это… считай, как целое другое государство, лишённое берлинского патронажа?..  

– Второй дом для нас, и первый – для рейнцев. – С некоторой толикой мечтательности проронил я.  

– Мой друг, – Посмотрев на меня и вздохнув, сказал Беранже, – не время предаваться иллюзиям и мечтаниям. Здешняя спокойная природа расслабила тебя. – Пытаясь предупредить меня от крайностей умозаключений, подготовительным голосом продолжал он. – Судьбу этого места, вопреки человеческой логике вещей, решать будут не рейнцы – её своим диктатом решит зверь, сидящий в Берлине и ждущий своего времени.  

Иногда речи Беранже действуют на меня протрезвляющим образом. Стоило мне только присесть неподалёку от сильных и непокорённых вод, как рассудок начинает плыть, расплываясь в вязкой жиже сердечных чувств. Порою, одного его голоса бывает достаточно, чтобы прийти в себя – когда пребываешь в состоянии липкости и расслабленности, умение собраться с мыслями и сосредоточиться – единственное, что может спасти твой рассудок от рассыпания в эмоциях на мелкие кусочки.  

– Нам остаётся только лишь ждать…  

– Ждать осталось совсем недолго…  

Беранже достал закреплённую на ремне фляжку и сделал из неё несколько небольших глотков. Утром мы набрали кристально чистой воды, когда выдвигались в путь. Глядя на Беранже, мне тоже захотелось пригубиться и сделать несколько глотков, что я и сделал, достав свою флягу. Вода была на удивление холодной и освежающей. Самое то, что может приободрить дух уставшего путника вечером, сидящего на берегу реки и ведущего тяжёлый для сердца, но важный для разума разговор.  

Мы молчали. Сидели и смотрели вдаль, наблюдая, как птицы, издавая приглушённый клокот, улетали восвояси с этих мест, устремляясь далеко вдаль за левобережье Рейна. Такая картина продолжалась некоторое время – словно птицы что-то почуяли. Не прошло и нескольких минут, как поток птиц стих и прекратился. Над оранжевым тускнеющим небом воцарилась тишина, нарушаемая лишь проплывающими по нему редкими, уже тёмно-серого цвета облаками.  

Через несколько мгновений, когда волна птиц скрылась, наш безмятежный покой прервали резко пронёсшиеся над нами с тревожным криком две или три птицы — их истеричное гарканье было столь громким, будто бы они были чем-то напуганы. Птицы молниеносно пронеслись над этими землями, стремясь как можно быстрее оказаться за их пределами. Лишь эхо затихающих голосов осталось позади них, как последняя память о Рейне, который они никогда больше не увидят.  

– Не к добру всё это. – Смотря на скрывающихся за линией горизонта крылатых, отметил я.  

– Птицы что-то почувствовали. – Заключил Беранже. – Или что-то их испугало. Даже они понимают, что для этих мест настали тёмные времена…  

Рейн хорош в это время года. Сейчас бродить по этим землям без тревоги в сердце и волнения в душе может разве что слепой. Всё меняется на наших глазах… А Рейн… Рейн продолжает стоически и спокойно течь. Для его берегов и вод, переживших не одну крупную битву и сражение, наши человеческие страхи – ничто. Но даже его воды вздрогнут от того, что скоро накроет всю Европу…  

Свет, падающий с неба, становился всё тускнее и тускнее – надо было располагаться и готовиться ко сну. Пока Беранже остался сидеть на берегу, опустив голову на ладонь облокотившейся на уставшее колено руки, я поднялся и стал разворачивать спальный мешок и искать подходящее для него место. Было больно смотреть на моего товарища – его угрюмый и хмурый вид говорил мне, что скоро изменится всё. Разум – сложный и противоречивый дар; видя с помощью него будущее, тяжело оставаться безразличным к грядущей судьбе человечества. Будь я хоть на десятую долю таким проницательным как он… Увы, но ничто не вечно – наши желания придуманы не для того, чтобы сбываться.  

Костра сегодня не будет – после изматывающей дороги мы сильно устали, и только горизонтальное положение в тёплом и удобном мешке на травянистой земле способно было расслабить нас. Обычно за костром мы обменивались различными мыслями и словами – часто рассказывали смешные истории, вспоминали прошлое… Я не стал мучить и без того опечаленного Беранже – молча улёгся в спальный мешок, пытаясь как следует выспаться этой, может быть, последней безмятежной ночью в моей жизни. А Беранже… Беранже продолжил молча сидеть на берегу Рейна и думать о важном.  

Обычно мы засыпали под вечернее пение и чириканье местных птиц. Сейчас же царила абсолютная тишина, никак не предающая спокойствия и уверенности – лишь дуновение ветра и редкое бульканье воды разрушали непроницаемый покой этого места. Сверчки и прочая мелкая живность молчала – последовав примеру своих крылатых братьев, они решили оставить это пока ещё незатронутое ужасами войны место без своей симфонии. В голове возникала мысль, что всё это – лишь некий реквием тишины, играющий по благополучию и спокойствию в эти многострадальные дни.  

Глаза мои были закрыты. Успевшая уже как следует прогреться земля своими неровностями и едва заметными наростами травы сквозь утолщённую «спинку» мешка расслабляла мою спину, создавая гармонию природы и тела. Было на удивление тепло – может, моя память, навеянная всеми мрачными думами о грядущем, заставила разум вспомнить ледяные траншеи Вердена, когда мы спали на промозглой земле под дождём, пока гремят орудия и пушки, по два-три часа в сутки, чтобы вырваться на короткую схватку и растерзать пару немцев в тяжёлой штыковой схватке. В такие минуты терзающих дух воспоминаний сон на утеплённой земле под свист ветра и журчание Рейна кажется самым настоящим умиротворением, сравнимым разве что со сном годовалого ребёнка.  

Темнеть начало стремительно быстро – закрытые веки начали менять свой оттенок с умеренно оранжево-тёмного, обесцвечиваясь и превращаясь в безликую серую пустоту, сравнимую с дном морской бездны во время грозового шторма. Иногда, задумываясь о не очень радостных событиях минувшего, глаза инстинктивно приоткрывались – ужасы прошлого, ставшие частью животного нутра, не забываются даже спустя относительно долгие и тихие десятилетия.  

Уже было далеко за полночь, когда я в очередной глаз пробудился ото сна разума. Небо было призрачно чёрным, и лишь тонкие серебряные лучики, излучаемые далёкими звёздами, мерцающие, словно пульсирующие сердца, едва пробирались сквозь ещё едва заметный, но начинающий сгущаться туман. «Если звёзды зажигают – значит это кому-то выгодно? » – сказал один бессмертный поэт, память о котором пройдёт сквозь века. Звёзды… смотреть на них было тяжело израненному сердцу солдата – в каждой из множества их я видел своих товарищей, навеки уснувших в грязи Вердена… Словно ловец жемчуга, рассыпавший свой улов, кровавая история покрыла небо ликами светящихся сердец. Сосчитать все светила было сложно – но в каждом я видел своего друга, ещё вчера прикрывавшего мне спину, а сегодня ставшим лишь памятью времён и героем трагичных воспоминаний. Прошло столько лет, а лицо каждого, с их улыбками и спокойствием, гневным оскалом и уверенным ликом стоят перед моими глазами. Зачем тешить прошлое, трогать раны давно минувшего… может, мне кто-то возразит таким нравоучительным возгласом. Если призраки прошлого примирились и бродят в памяти тех, кто пережил страшное и немыслимое, то самый настоящий страх и ужас скрыт в том, что Человечеству скоро вновь придётся пройти через всё это и в гораздо больших масштабах. Это печалит меня, обагривая сердце и без того неспокойной кровью от уже дующего ветра грядущих перемен, несущего на своих крыльях оправданий Новую Грядущую Бурю…  

Беранже всё ещё сидел на берегу и молчал. На этот раз он с тоской смотрел вдаль по ту сторону Рейна. Грустил о родной и любимой Франции, ведя тяжёлую думу. Рейн… он разделил это место два мира, на две стороны – на ту, что к Западу; ту, где ещё царит мир и благополучие, и на ту, что к Востоку; ту, где к власти уже пришёл дикий безумный зверь, жаждущий похоронить все надежды на какой-либо мир, укрыв земляными одеялами очередное поколение, которое уже никак не сравнится с тем, что было до Великой Войны.  

Сам же Рейн, Рейнская демилитаризованная зона была особым местом: буфером меж двумя мирами и сторонами; местом, где пересекаются эти два мира, столь полярные накануне грядущих перемен.  

О чём он думал – было известно одному лишь Богу; он, согнув левую руку и положив её на колено, держал в правой фляжку и изредка делал из неё глубокие глотки, тяжело и пронзительно вздыхая после каждого. Он грустил. Грустил о многом – о любимой Франции, об ужасах прошлого и вызовах грядущего. О тех, кто никогда уже не вернётся и о тех, кому уже суждено никогда не вернуться...  

Холоднело. Дуновения ветра постепенно переросли в страшный свист, хорошенько пошатывающий хрупкие и ещё неокрепшие после мягкой зимы стволы деревьев. Звёзды хоть и продолжали светить со всей свойственном им яркой энергией и силой, постепенно исчезали за ширмой надвигающихся грозных туч, становясь шаг за шагом безликими и едва заметными. Уходило настроение природы дня минувшего – близились погода и настроение дня грядущего. Дня, отличного от всех тех долгих дней, проведённых нами здесь в Рейнской демилитаризованной зоне. Кажется, до меня сейчас постепенно начало доходить то, что дошло до Беранже ещё тогда, когда мы сидели на берегу Рейна – мир меняется, меняется и Рейн. Мы живём последний день в старом Рейнском мире, девственно чистом от орудий и окопов, огня и копоти полыхающей войны. Последний день… новый день изменит контуры грядущего…  

Это был последний раз, когда я открыл свои глаза за эту ночь. Поначалу кажущийся тихим и спокойный сон постепенно перерос в тяжёлые кошмары ужасов Вердена, когда каждый стоял на волоске от смерти. Эти кошмары, пронизывающие до крови и костей израненные воспоминаниями грани рассудка давно мучают меня – первые годы после Великой Войны были самыми изматывающими для меня, хоть мы просто стояли на территории современной Линии Мажино и охраняли нашу северо-восточную границу. Прогулки по тихому Рейну несколько сглаживали подобные терзания рассудка, но в последние годы… после того как звериные вожди, ведомые печально известной горечью поражения, воцарили свои ужасные знамёна в Берлине, спать сталось вновь беспокойно. Всё сильнее и ярче они день ото дня… Подсознание готовит меня к мраку и неизведанности нового…  

Теперь я понимаю, почему не спал Беранже – не думаю, что есть счастливчик, переживший Верден, кого не терзают подобные ночные мучения. Лишь только безумец, потерявший последние силы безликого рассудка в этой изнурительной битве, способен выйти из неё, лишённым всяких мучительных воспоминаний. Кто знает – может, они и есть те самые настоящие счастливчики, кому повезло по-крупному; может, потерять рассудок на фоне ярких ужасов это и не так уж и плохо?..  

Дождь. Гроза. Молния. Длинная траншея, верная винтовка в руках. Страх. Отчаяние. Безысходность. Вдалеке канонада и страшные смертельные крики умирающих солдат, корчащихся в агонии. На правом фланге огнемёты, сжигающие молодых юнцов заживо; слева – ядовитые облака смерти, уродующие молодняк не меньше огня. А вверху – немецкие асы, достойные памяти Красного Барона, стреляющие беззащитных солдат, отчаянно рвущихся вперёд. А я… один, с винтовкой в руках, рвусь вперёд на помощь, пытаясь прикрыть верных товарищей печальной памяти окопов и баррикад.  

Одна и та же картина. Каждый раз в последние месяца только она – у меня много воспоминаний о тех страшных днях, но эта… почему-то мой разум мучает именно она. Никак не могу смириться и привыкнуть к ней…  

Проснулся ранним утром от сильных капель мощного дождя и раскатов грома вдалеке. Было темно и пасмурно – серая пелена затянула могучий Рейн, покрытый кромешным туманом. На какой-то момент, если бы не холодные и тёмные воды Рейна, я подумал бы, что всё это – продолжение сна. Но нет – это была явь; страшная и безликая явь, нависшая мрачными густыми небесами над нами.  

Беранже, сложив руки за спиной, волевым взглядом смотрел на тот берег Рейна. В этот важный момент он был бодр и полон сил, несмотря на то, что он, судя по свёрнутому мешку, ко сну так и не притрагивался. Услышав, как я начал подниматься, продирая глаза и разминаясь, он повернулся ко мне и крепким уверенным голосом сказал:  

– Ты готов?  

Было в этом вопросе что-то… проницательное. Словно он спрашивал меня не о готовности выдвигаться в ранний и незапланированный путь, а готов ли я к ужасам грядущего.  

– Да. Готов. – Сухо, но стойко проронил я.  

– Тогда пойдём. – Подхватив шаг, он двинулся в путь. Я последовал вдаль, через несколько мгновений сравнявшись с ним на одной линии.  

– Рановато выдвинулись. – Осматривая мокрые деревья и грязную землю, заметил я. – Сколько сейчас? Четыре, около пятого?  

– Где-то так. – Беранже ответил, не поворачиваясь ко мне лицом. Его шаг был быстрым и молниеносным.  

– Давно эта вакханалия с погодой?  

– Может, минут пятнадцать-двадцать.  

Такая погода для этого места была редкостью. Редко можно было поймать день, когда яркое солнышко было в робком тумане, приглушённо освещая землю, а тут – целая канонада звуков и танец мрачных красок.  

– Сама природа нам подсказывает, что дело не к добру? – Поинтересовался я.  

– Нам надо поторопиться. – Восприняв мой вопрос за риторический, быстро проронил Беранже.  

– Думаешь, они уже…  

– Да. – Не дав мне закончить, Беранже столь молниеносно и резко бросил в мой адрес, даже не оглянувшись.  

Не думаю, что это было следствие бессонной ночи. Равно как и какая-то грубость в мой адрес, которая может показаться на первый взгляд. Глаза Беранже горели, будто он почувствовал страшное. Чутьё его ни разу не подводило. Я опасаюсь худшего...  

Мы продолжали двигаться по запланированному пути. Минут через пять мы вышли на уже успевшую размокнуть и покрыться свежей грязью пешую тропу, по которой мы должны были проследовать до населённого пункта, где нас встретит наша замена с третьего эшелона. Сильные нестихающие вихри пробирающего до костей дождя, дополняемые бушующим неспокойным ветром выбивали меня из колеи – сама природа гневается и негодует чему-то зловещему. На моей памяти сложно припомнить хоть что-то подобное по силе и рвению за все те долгие года, проведённые здесь. А ведь было полно моментов весьма страшных и сложных, вроде Рурского конфликта…  

Что-то произошло – то, что почувствовал ещё прошлым вечером Беранже, начинало ощущать моё сердце сейчас. В неспокойные тёмные времена достаточно лишь маленькой искры, чтобы подстегнуть грядущую бурю. Гроза и молния доносились, если верить компасу, с северо-востока. Как солдаты незримого фронта, полный решимости и силы самый что ни на есть шторм, подчистую разрушающий мирную и спокойную тишину близь Рейна, постепенно накрывал собою всю Рейнскую область. Это тревожило – нехороший знак, ох какой нехороший…  

Яркие вспышки вдалеке, подкрепляемые доносимыми через несколько секунд громкими, словно барабанная дробь раскатами грома, освещали уже совсем не кажущиеся милыми страшные и грозные лики древ. Солнце, которое уже должно было потихоньку прорезаться сквозь небесную пелену, было обмотано огромной безликой чёрно-серой тучей, скрывающей из виду все прелести тихого и спокойного неба, которое ранее можно было лицезреть. Рейн был неспокоен – его воды, расшатываемые сильными и тяжёлыми каплями проливного дождя, хаотично и сильно метались вперёд по течению, набирая ритмичный темп. Словно строевым шагом, волна за волной, возрастало его беспокойство. А ветер… сильный промозглый ветер лишь подстёгивал его движение, придавая могущества и величия его и без того страшным в гневе водам, чернее которых сейчас может быть разве что смерть.  

Место стало другим – оно преобразилось. Всё поменялось на наших глазах. Серые тона и крайне недружелюбная атмосфера напоминали мне наших врагов дней минувших, немецких солдат кайзера, в тесной и сложной схватке с которыми мы сражались не на жизнь, а на смерть. Протрезвление начало наступать резко – то, что знал Беранже и к чему он был готов, начало становиться частью моего готового ко всему рассудка.  

Этот последний путь был тяжёл и неспокоен – словно это было противоречивое испытания для наших умов и сердец. В последний раз мы могли быть уверенными в деле мира. В последний раз наш рассудок могла тешить хрупкая, но столь желанная мысль о не нарушаемой тишине и спокойствии. Но она моментально растворялась в предвестнике грядущей бури – бури настоящей и живой, никогда ранее не бывшей столь символичной в нашем понимании этого слова.  

Взгляд Беранже был уверен и холоден; его шаг был ритмичен и целеустремлён. Его намокший пограничный костюм, увешанный различными походный приспособлениями, скрывал за собой человека бойкого на дух и крепкого на дело. С холодным рассудком и горячим сердцем, способного пойти на лишения и жертвы ради любимой страны. Глядя на то, как он чуть ли не строевым шагом рвётся вперёд, я вспоминаю те дни, когда он, первым схватив винтовку, повёл за собой отряд в бой, в котором мы одержали уверенную, но сложную победу. Тем вечером мы сидели у костра и под душевные и тяжёлые песни вспоминали тех, кто уже никогда не вернётся. Мы радовались и грустили… тот вечер был важным для каждого из нас и нашего дела. Но только Беранже тогда не ронял улыбок, но и не опускал глаза. Может, его прозорливость, а может, глубокая духовная организация придавали его волевому гению стойкости и убеждённости; а может, только он тогда и осознавал, каких жертв стоит вся эта война…  

Я был готов к любому исходу. Вот уже как около шести-семи часов мы движемся, и скоро на горизонте должен показаться местный городок, где мы сможем остановиться и отдохнуть, отойдя подальше от линии конца демилитаризованной зоны. Тона окружения, однако, за эти долгие часы не менялись – всё та же мрачная и нелицеприятная чёрно-серая личина страха и непринятия, лишь поднимавшая голову и подначивающая на опасные действия. На какой-то момент я поначалу и не понимал, что сама природа хочет мне этим сказать. Но в какой-то момент я понял. Вся эта мрачная картина, где серые краски сгущаются быстрее нашего бодрого шага, превращаясь в чёрное месиво, могло обозначать лишь одно. Тяжёлые дни Вердена. Близкая к тем мрачным дням погода. Ужасы Вердена… они начинают повторяться. Скоро, скоро придут дни Второго Вердена.  

Пройдя несколько минут и успокоившись, когда мы поднялись на естественную возвышенность, мы увидели то, что сотрясло нашу картину миропонимания и содрогнуло наши сердца: впереди за небольшим холмом длинная огромная колонна солдат приближалась к мосту, ведущему на левобережье Рейна.  

– Бог мой… – еле выдавил я из себя. – Это же…  

– Немцы. – Сухо и утвердительно проронил Беранже, уже смотрящий на них через бинокль. – Форма их.  

Настал тот день, которого мы все боялись, скрипя зубами и стуча сердцами в надежде, что это никогда не произойдёт. Немцы ввели войска в Рейнскую демилитаризованную зону!  

– Но это же нарушение Версальского договора! – Уверенно воскликнул я, стараясь не демонстрировать нагрянувшую волну страха.  

Беранже ничего не ответил. Он молча продолжал осматривать бесчисленные орды войск, тянущихся с самого горизонта. Они маршировали крепким уверенным и победоносным шагом, чувствуя себя героями и освободителями; на самом же деле, будучи нарушителями и преступниками, в перспективе идущими убивать. Через несколько мгновений к пехоте присоединилась авиация, пролетающая над ними, отвратительно жужжа моторами и извергая чёрные клубы дыма, характерно издавая «кашляющие» звуки. Будто железные воины смерти и небесные дьяволы двигали эти силы. Когда под громкий раскат грома их отсвечивала молния, это зрелище было в разы ужаснее и страшнее – весь кошмар и масштаб этих нарушителей представал перед нами во всей красе. Толпа солдат, держащих винтовки в руках, в чёрных сапогах и серой форме, двигалась в сторону Рейна. Ужасное, ужасное зрелище! Теперь война уже неизбежна.  

– Скорее – надо это сфотографировать! – Вырывая Беранже из его наблюдательного осмотра, сказал я, достав фотокамеру.  

Беранже последовал моему примеру. Ракурс был хороший – дальность съёмки, позволяющая одновременно заснять весь масштаб такой массы, а также сохранить чёткость, позволила нам сделать несколько хороших снимков.  

– Уходим отсюда пока не заметили. – Сделав снимок, Беранже повернулся ко мне. – Мы увидели достаточно. Нога приспешников зверя уже ступила на мост, пересекая сильный Рейн.  

Сделав своё дело, мы ретировались, стараясь как можно быстрее донести нашу информацию до штаба. Двигались быстрым шагом, иногда переходя на что-то близкое к бегу. Руки дрожали, сердце колотило – мы понимали, что грозит этому миру.  

Сегодня, на рассвете 7 марта 1936 немцы в очередной раз нарушили Версальский договор, ремилитаризовав Рейнскую область. В одиннадцать часов утра первые солдаты уже переправились за Рейн. Наблюдательные ястребы бороздят просторы уже похороненной Рейнской демилитаризованной области, высматривая французские патрули и наблюдателей, попутно изучая обстановку в приграничных районах. Мир и благополучие народов снова оказались под угрозой. Но ещё не поздно всё предотвратить – оперативная работа наблюдателей и волевой поступок нашего правительства могут спасти шаткое положение мира, уже начинающее трещать по швам!  

Свою работу мы выполнили на ура – не только мы с Беранже, но и другие наблюдатели; когда мы передали снимки начальству, нам сообщили, что уже поступила весточка от первого эшелона. Пока Беранже молча стоял в стороне, наблюдая за ситуацией, я упорно и аргументировано отстаивал необходимость срочного вмешательства во имя спасения мира. Не хотел покидать дверей штаба, пока не услышу решительного и утвердительного ответа. Но… его не последовало. Меня это насторожило, учитывая, что это не официальная нота правительства, а лишь устное заверение чиновника. Максимум, что мне удалось выжать, так это «Я передам вышестоящему руководству Ваши предложения и пожелания», что по сути дела означало вялый уход от ответа.  

Беранже не вмешивался; лишь стоял и наблюдал со стороны; будто он уже знал, что правильного ответа не последует, хотя сам полностью поддерживал ответную реакцию со стороны нашего правительства. Кажется, он понимал пустую трату обивания чиновничьих кабинетов в надежде найти защиту и поддержку. Мною же двигали чувства, которые не хотели отправления ещё одного поколения на бессмысленную войну и верную гибель. Но разум прозрел лишь после этого отказа.  

Я не терял надежды; даже Беранже, прозорливо следящий за развитием событий, был уверен, что мы вмешаемся. Но сегодня вечером, сидя на измене на своём пограничном посту, из радиообращения мы узнали страшную весть – французские войска не будут вмешиваться; Франция ограничится вялыми дипломатическими протестами.  

– Они что, совсем рехнулись?! – На эмоциях, стукнув по столу так сильно, что подскочило радио, в гневе и ярости крикнул я.  

– Нам приписали очередную войну. – Не дёргнув глазом, вздыхая, проронил Беранже. – Значит, время снова браться за штыки…  

Рейнскую демилитаризованную зону похоронили официально и окончательно. В это неспокойное время наше правительство издало указ о выводе всех наблюдателей и подразделений и переводе их в штатный режим работы. Мы остались на своём посту на Линии Мажино. Но на этот раз по ту сторону границы уже стояли другие, немецкие войска, демонстративно бряцающие своими ружьями.  

Ситуацию, несмотря на всю её объективную сложность, можно было бы решить весьма простыми действиями: пока немцы только вступили на демилитаризованную землю, надо смело вводить войска, стоящие на границе – занять эту стратегически важную территорию. Немцам не оставалось бы ничего иного, кроме как отступить, – Рейнская область открывала сразу два пути, – на промышленно богатый Юг, где расположены крупные немецкие фабрики и заводы, и на прибрежный Север, где находятся передовые немецкие верфи, вроде печально известного для нас Киля. Немцы ещё слабы и делают робкие шаги, которым только суждено превратиться в могучий и целеустремлённый шаг по Европе – их можно остановить без единого выстрела. Но как выразился один английский лорд, «Немцы просто гуляют у себя во дворе». На самом же деле эта «прогулка» стала крупным шагом к кровавому маршу по Европе…  

Три тяжёлых и долгих года были самыми напряжёнными и изматывающими в нашей послевоенной жизни. Было трудно сидеть на границе сложа руки и смотреть, как мир рушится на наших глазах; Стабильность в Европе падала, словно карточный домик, руша все достижения Версаля. Мелкие и беззащитные страны быстро пали жертвами честолюбивых и корыстных амбиций двух противных свету хищников и их гиен-лакеев; пока один грезил о величии «Римской Империи», пускаясь в рискованные авантюры на Балканах, другой кроил для Европы самые тёмные времена в её истории.  

Франция молчала. Малая Антанта окончательно распалась, а теперь и наши островные соседи, отделённые Проливом, «привезли мир своему поколению», оставив Чехословакии войну. События развивались стремительным образом. Спустя долгие годы до меня начало доходить – врага просто толкают к войне. Да, толкают; нельзя же быть такими слепцами, чтобы не узреть очевидного. Никакие уступки и попытки умиротворения не сделают агрессора пацифистом; они лишь ещё сильнее разожгут костёр его тщеславия, подхлёстывая кровавые амбиции своим бездействием.  

Чехословакия стала последним камнем в огород моего разума, заставившим его прорости здравыми мыслями. Дальше лишь «шакал Европы», унизительно обесчестивший себя событиями в Заользье и жаждущий очередной потери лица приобретениями на Востоке. А за ним… Нет, для всех народов мира уже очевидно одно: завтра – Вторая Великая Война.  

Немцы продолжали стягивать дивизии вдоль Линии Зигфрида – аналогичной системы укреплений, построенной в качестве аналога нашей Линии Мажино, основанной на Линии Гинденбурга – немецкой сети укреплений времён Великой Войны. Было много молодых юнцов; их глаза жадно пылали искорками гнева и мести; их презрительные взгляды, бросаемые в нашу сторону, говорили нам лишь одно – они готовы убивать. Убивать жестоко и беспощадно, не считаясь ни со своей жизнью, ни с жизнью врага. Было ясно одно – их взоры приковывает наша родная французская земля, Эльзас и Лотарингия, которую они непременно хотят вернуть. А эти могучие и сильные станы, постоянная муштра и волевая стойкость… Да… это были самые что ни на есть настоящие машины для убийств.  

Столкнуться с ними в боях нам ещё только предстояло, но уже по одним их жёстким как кусок арматуры лицам было ясно одно – это были уже не те бравые немецкие солдаты, с которыми нам приходилось иметь дело ранее в траншеях Вердена; даже в те мрачные и тёмные дни по ту сторону окоп были солдаты, которые в первую очередь были людьми. Не лишёнными человеческого; со своими чувствами, мыслями и страхами. Сейчас же перед нами стояли самые настоящие звери, вымуштрованные по указке главного зверя в своём логове; им было чуждо человеческое. Они пойдут на разбой, насилие и грабёж; на самые ужасные и бесчеловечные преступления, достойные порока грязного животного (да простят меня ни в чём невиновные твари божьи). Они лишены всего – лишены чувств, лишены мыслей, лишены страха. И самое главное – лишены солдатской чести. Нет, это уже не та старая армия Железного Кайзера; пришло новое, уже успевшее выродиться за эти долгие годы пропаганды кровожадное и тщеславное поколение, ведомое самой подлой и беспощадной жаждой насилия и мести.  

Таковы были мои мысли. Неподготовленные болванки впечатлений, которым ещё только предстояло выковать себя в боях. Несмотря на озверевшие презрительные взгляды и угрожающие манёвры на границе, пока не было замечено никаких нарушений. Иногда даже кто-то пытался быть вежливым настолько, насколько можно было быть в подобной накалённой обстановке; но все, пожалуй, за исключением редкого глупца, прекрасно понимали, что это лишь игра и притворство.  

Я находился на грани. Нервы шалили, заставляя сильно биться горячее сердце. Все были на пределе, сидя на измене – вздрагивали от каждого громкого выстрела с той стороны границы во время показательных учений неподалёку. При этом все старались не подавать и виду, что кто-то напуган или переживает – любая слабость могла быть расценена как весьма сильный жест трусости и неподготовленности. Приходилось всегда быть начеку – так, как мы не были никогда ранее.  

Тоска Беранже сменилась стоической уверенностью и смелостью; будто что-то в очередной раз поняв, он демонстрировал верх стойкости и мужества. Иногда даже давая отпор некоторым хамоватым немцам, пытавшимся бузить близ границы. Один раз он даже зашвырнув камнем в одного негодяя, который кривлялся рядом с демаркационной чертой. Тогда чуть не дошло до драки, и даже до его увольнения – был сделан формальный и ни на что не влияющий выговор; было видно, что даже начальство нашего пункта восхищалось его стойкостью и решительностью; он был самой настоящей душой компании – тем, за кем можно было идти в бой, когда настанет время. Это поднимало боевой дух тех, кто находился в приграничной зоне с нашей стороны, и чем-то слегка озлобляло парочку выскочек-немцев. Беранже… за такими людьми наши солдаты готовы пойти хоть на край Света… но как же мало сейчас таких французских солдат…  

Страх, отчаяние, безысходность – вот какие чувства сейчас господствовали в умах подавляющего большинства французов. Те, кто верил в решительность и силу нашего правительства, разочарованы и обмануты – они стали самым настоящим посмешищем, в чей адрес летят издевательские эпитеты и метафоры нескольких выскочек, на удивление комфортно чувствующих себя в столь неспокойные времена. То ли по глупости своей, то ли специальной и пока не совсем ясной мне установке, они смешивают понятие «силы» и «милитаризма»; будто бы, любые наши решительные действия на мировой арене по защите мира будут являться ничем иным, как агрессией и ещё одним поводом для усиления нашего восточного соседа. Разумеется, подобные мысли есть ни что иное, как несусветная глупость или грамотно подстроенная провокация. Но, увы, текущее правительство потворствует их наивных устремлениям и планам…  

Подошло к концу жаркое лето 1939 года. Первым осенним днём мы сидели с Беранже на нашем посту, слушая старенькое, временами барахлящее радио, попутно ведя разговоры на отвлечённые темы. Солнце ещё не успело как следует взойти, как знакомый хриплый голос диктора прервал утреннюю музыкальную передачу:  

– Сегодня нам стало известно, что вчера польские солдаты пересекли немецкую границу и напали на радиостанцию в Гляйвице. – Диктор, десятилетиями отличавшийся твёрдо поставленным голосом, слегка заикнувшись от волнения, продолжил. – Есть жертвы. Нарушители обратились с грозным призванием антигерманской направленности. Немецкий вождь заявил, что после этого вопиющего нарушения у Германии нет никакого иного пути, как рассматривать Польшу в качестве агрессора. – Остановившись и выдержав трагичную паузу, он проронил последние слова своей печальной речи. – В Европе снова началась война.  

Диктор умолк, оставив лишь тишину, излучаемую приёмником с заметными помехами из-за старости. Музыкальная передача была прервана – трагичная, пустая тишина, и больше ничего.  

Мы с Беранже напряглись, посмотрев друг другу в глаза. Были слышны крики с нашего соседнего поста, полные скорее удивления, нежели чем негодования.  

– Серьёзно?! – Поникшим и растерянным голосом обратился я к моему товарищу. – Поляки действительно пошли на это?  

– Не думаю. – Беранже, будучи удивлённым не меньше моего, почесал затылок и с задумчивым выражением лица ответил. – Как бы там не было, но теперь в Европе снова война.  

Через два дня наше правительство, наконец собравшись с последними остатками своих сил, впервые за долгие годы проявив мужество, объявило войну Германии совместно с другими союзниками. Двое суток были самыми наглядными днями, отображающими подавленность и низкий боевой дух наших солдат – растерянность было лишь самым крепким и смелым словом, которым можно было описать то, что читалось на их лицах. Пока наши соседи стояли на границе и ждали реакции, робкие и неуверенные действия наших солдат и правительства лишь забавляли их; было видно, что они готовы в любой момент напасть; но между нами нет войны…  

Антивоенные силы Франции активизировались сейчас как нельзя кстати – из каждого утюга только и было слышно одно: Pourquoi mourir pour Dantzig? На удивление, правительство нашло в себе силы противиться этим грозным призывам и решило соблюсти взятые на себя обязательства.  

И вот, с 3 сентября мы официально в войне – но в войне ли мы? Есть в этой войне что-то фальшивое… Почти полгода мы «воюем» – пока адская машина пожирала Польшу, Данию и Норвегию, мы на границе… играли в футбол. И немцы, и французы… да, было и такое. Не друг с другом, конечно, но ходила устойчивая байка, что где-то на другом приграничном участке бывало и такое. Я не знаю, насколько она достоверна, но я и не удивлюсь – мы просто стояли на своих местах. Не двигаясь. Но «война» была.  

Но кончились те «славные» деньки нашей истории – началась французская кампания. Орды немецких захватчиков устремились на наши земли, словно варвары. Они пошли в обход Линии Мажино – здесь тоже были серьёзные столкновения, но основная мощь их натиска приходилась на север через три «буферных» страны. Также павших от вражеского нашествия. Планы Шлиффена и Мольтке, актуальные ещё со времён Великой Войны, были осуществлены в новом воплощении. Сопротивлялись мы недолго – Париж был попросту позорно сдан.  

Беранже и я ушли на фронт, когда началась настоящая резня. Сражались, отстреливая супостата, идущего вглубь наших земель. Как в старые печальные времена…  

Счастье улыбается человеку лишь единожды. Второго шанса уже не будет. Беранже, чудом избежавшей смерти в траншеях Вердена, был убит во время очередного немецкого нашествия. Увы, но я не застал его в последние минуты жизни – на этот раз мы были решительно отброшены назад, пока единицы отчаянно сопротивлялись натиску монстра. Известие о его смерти я получил лишь на следующий день, когда оглашали списки тех, кто уже никогда не вернётся.  

Это были мои самые тяжёлые утраты… Франция, моя любимая Франция обескровлена и лишена чести, молчаливо находясь в руках коллаборационистов, мой верный друг погиб… Погиб, пав смертью храброго воина, твёрдо державшегося до последнего. Увидь он весь творимый в стране ужас и пассивность к агрессору большинства населения и позорную сдачу страны, он бы умер от разрыва сердца…  

Я не мог мириться с таким ходом событий – бросив всё, я устремился в Африку, где воевал под командованием гениального Де Голля под знамёнами Свободной Франции. Но моему порыву отчаянной борьбы было суждено продлиться недолго – не прошло и года, как я, по злой иронии судьбы, был тяжело ранен в правую ногу. Всё оставшееся время провёл в африканском госпитале; в условиях дефицита медикаментов и ожесточённой борьбы было неясно, что со мной будет, и не понадобится ли ампутация. Но к моему счастью, всё обошлось. К сожалению, оставшись навечно прикованным к костылю, я не смог больше принести пользы делу освобождения, но всячески протестовал, пытаясь отправиться на фронт хоть для какой-нибудь борьбы. Те не менее, мне удалось внести определённый вклад, который позднее был отмечен несколькими наградами; однако я нахожу его столь незначительным и слабым, что совесть мучает меня за то, что я провалялся большую часть времени в госпитале вместо того, чтобы сражаться.  

Когда всё закончилось и кануло в бездну множество лет после случившегося, став лишь тенью истории прошлого, я с горечью вспоминаю дни давно минувшие. Столько жертв было принесено на алтарь бездействия, в том числе и французских… И душа моего боевого товарища Беранже.  

Единственное, что осталось мне на память о нём – эта та фотокарточка, сделанная им в тот злополучный день на Рейне; как немецкие войска стойкой поступью движутся в центр демилитаризованной зоны. Сидя с тростью на старости лет и вспоминая своего друга, вспоминая те самые дни службы в Рейнской области и ужасы Вердена, тоска и печаль покрывают моё сердце. Ведь всё начиналось именно тогда – в тот самый дождливый и мрачный, седьмой мартовский день.  

Я проклинаю своё разделённое правительство за нерешительность и трусость в те страшные дни. Вся наша многолетняя служба, верно соблюдаемая десятилетиями, оказалось напрасной. Одного волевого решения было бы достаточно, чтобы спасти жизни наших людей, но они предпочли медленную смерть сохранению Версальского договора.  

 

 

 

48 часов после марша в Рейнскую область были самыми изматывающими в моей жизни. Если бы французы вошли в Рейнскую область, нам пришлось бы ретироваться с поджатыми хвостами. Военные ресурсы, находившиеся в нашем распоряжении, были неадекватны даже для оказания умеренного сопротивления.  

 

 

 

Адольф Гитлер  

 

 

 

Если бы вы, французы, вмешались в Рейнской области в 1936, мы бы проиграли всё, и падение Гитлера было бы неизбежным.  

 

 

 

Генерал Гудериан  

 

 

| 193 | 5 / 5 (голосов: 1) | 13:22 11.12.2017

Комментарии

Mark_sidorenko01:26 14.01.2019
здесь был спам

Книги автора

Оправдай мою войну 18+
Автор: Mkabatsky
Рассказ / Военная проза История Другое
Любая война не проходит бесследно для большинства. Но есть такие войны, которые коренным образом меняют судьбы всех. Это история, повествующая о жизни работника английской дипломатической службы накан ... (открыть аннотацию)уне I Мировой войны. Молодой, полный жизненных сил и наделённый недюжинным талантом герой хочет только одного – принести благо Короне и верно служить своей Империи, над которой никогда не заходит солнце. Перед бурей ему приходится принять тяжёлое и довольно противоречивое решение… Стоит ли оно того, чтобы отправлять на фронт целое поколение?..
Теги: Война Оправдение Оправдай мою войну Дипломатия
13:19 11.12.2017 | 5 / 5 (голосов: 5)

Переговорщик из Солсбери
Автор: Mkabatsky
Рассказ / Военная проза История Приключения Проза Другое
Небольшой рассказ, повествующий о путешествии представителя деловой фирмы, приехавшего на переговоры в небольшой и тихий, спокойный английский городок с традициями и нравами XIX века. Поселившись в чу ... (открыть аннотацию)дном пансионате, он узнаёт историю супругов Пэйшенс и секрет их долголетнего брака. Но грянувшая буря, война, меняет весь мир; уходит одно поколение, уступая дорогу новому, молодому и неискушённому старыми добрыми традициями. Всё меняется на наших глазах… Мир уже никогда не будет прежним.
Теги: Переговорщик Солсбери Переговорщик из Солсбери
12:54 11.12.2017 | оценок нет

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2019