Бумеранг

Рассказ / Проза
Аннотация отсутствует
Теги: влюбленные автомобиль мальчик собака случайность
незавершенное произведение

Старый город. Мокрые стены домов. На окнах – цветы в навесных горшочках. Нежные лепестки поникли из-за дождя. Крупные капли барабанят по крышам, по выщербленной мостовой, обдавая брызгами щиколотки. Тесная улочка кажется ещё уже из-за тумана. На углу золотится витрина булочной. Из раскрытых окон надтреснуто поёт граммофон. Хозяйка, полная, румяная женщина, смеётся, подрагивая кружевами туго натянутого передника. В руках она держит посеребренный кофейник с запотевшим боком, из которого густая, горячая жидкость льется в тонкую фарфоровую чашечку в жирных пальцах подполковника. Тот, подмигивая, указывает на одинокое алое пятно за окном. Сквозь мокрое стекло может показаться, что это кем-то забытый большой красный мяч или коляска, брошенная второпях молодой мамашей. Но это не так. Это зонтик. Под ним двое. Пелена дождя надежно скрыла их от чужих глаз. Приглядевшись, можно различить крупные кольца волос, руку, обвивающую спину. Чья ладонь доверчиво сжимает другую, чей стон слетел с соединенных губ? Им все равно. Эти двое – одно, единое с миром, с песней, с дробным цокотом капель. О чудное мгновение!  

Увы! Время, остановившись на миг, вновь сделалось им неподвластно. Ускользнуло, утекло дождем, булькнуло в канаву, забурлило вниз по переулку, выкатилось на площадь с одиноко поникшим Бонапартом, и, обогнув постамент, понеслось дальше, на набережную. Вспенилось, едва не попав под колёса новенькому Peugeot, и, зашипев, достигло мглистых, холодных вод Рейна.  

Владелец, достопочтенный господин в сизом плаще, смачно выругался и сплюнул себе под ноги. Господину Брюле сегодня было необъяснимо страшно, и каждый раз, когда ветер брызгал ему в лицо дождём, норовя сорвать шляпу, что-то внутри его круглого, холёного живота сжималось от леденящего ужаса. Как будто что-то страшное, непоправимое должно было вот-вот случиться и это что-то было отнюдь не в его власти.  

Брюле стоял и курил, положив руку на дверцу автомобиля. Дым просачивался сквозь пальцы, не оставляя запаха, а он всё стоял, глядя на мостовую, не замечая капель, затёкших за воротник. Потоки дождя, разбиваясь о решётку у него под ногами, проваливались под землю. В склизком, сыром колодце вода с хлопаньем всасывалась в сточную трубу и, бурля, выплёвывалась в реку. Брюле показалось, что он и сам бесформенная капля, шмякнувшаяся оземь, безвольно влекомая в мрачную дыру водостока. Он поднёс окурок к губам и закашлялся. Достал платок, высморкался, посмотрел на реку. Свинцово-серые волны, тучи, в точности повторявшие цвет его плаща, почему-то напомнили глаза жены. Прошлым летом её не стало. У господина Брюле осталась дочь. Тереза. Он вдруг вспомнил, зачем приехал. Уронив окурок, Брюле занёс-было ногу, чтоб сесть за руль, но кое-что его остановило...  

– Дяденька! Христа ради!  

Перед ним стоял мальчик лет девяти. Протягивая грязную ладошку, другой рукой оборвыш пытался зацепить его за рукав.  

Брюле нахмурился.  

– Убирайся!  

– Но господин! Пожалуйста! Мамка у меня совсем плохая! Третий день уж!.. Дяденька, милый! Прошу Вас!..  

Маленького росточка, промокший, босой, он отчаянно подпрыгивал, цепляясь за локоть Брюле, который старательно складывал зонтик, все ещё держа его над головой.  

– Пошёл вон, кому говорят!  

Брюле не выносил попрошаек. Когда-то давно, больше тридцати лет назад, он поднялся из низов сам. На свалке, в кузнице, на кирпичном заводе, он работал, как вол, шаг за шагом прогрызая себе дорогу. Он был не из тех, кто никогда ни о чем не просил. Он унижался и клянчил, ползал в ногах у сильных и перешагивал через слабых. Он знал: если отступишь сегодня, завтра будешь валяться в канаве вместе с ними, и ни один из этих ублюдков не протянет тебе руки. Брюле смеялся над слабостью, презирал болезни, смерь, а больше всего бедность. Он безумно боялся столкнуться с ней снова. Поэтому теперь, когда этот тощий, босоногий мальчишка прыгал, как обезьяна, желая заполучить его деньги... Брюле разозлился.  

– Ах ты дрянь! Вот привязался! Ни монеты от меня не дождёшься, так чего ж ещё??! Распрыгался! Проваливай отсюда!  

Мальчик выглядел испуганным. Он сложил ладошки в молитвенном жесте и больше не пытался дотронуться до Брюле. Он просто смотрел, и от этого взгляда Брюле почувствовал себя жалким и слабым.  

– Проваливай отсюда! – ещё раз буркнул Брюле, на этот раз как-то тихо и нерешительно.  

Ветер яростно трепал его зонтик, который никак не желал сворачиваться. Ветер лез под шляпу и плевался в лицо дождём. Чувствуя себя ужасно нелепо, Брюле наконец сложил зонт, шмякнув его об землю, поднял из лужи упавшую шляпу и вдруг подумал, что на месте мальчонки уже давно бы обчистил карманы плаща. Торопливо похлопав себя по бокам и обнаружив, что бумажник на месте, в правом кармане, где ему и положено быть, Брюле злобно зыркнул в на пацаненка и тут... случилось нечто совсем неожиданное! Отчаянно, как солдат на гранату, мальчик всем своим крохотным тельцем рванулся к Брюле, схватил его руку и стал целовать ее, дрожа и громко, безутешно плача.  

Брюле опешил. На мгновение он вспомнил себя, ползающим на коленях перед каким-то богачом, цепляющимся за его толстые красные пальцы, прикасающимся к ним губами, не с мольбой… с презрением. Другая его рука, проверив содержимое бумажника, отстегивает цепочку дорогих часов. Этак картина настолько ярко представилась ему, что Брюле снова почувствовал себя мальчишкой, слишком рано лишившимся родителей, еще не черствым, но хитрым, сметливым, расчетливым. Уж он бы ни за что не упустил такой случай! А этот… Слишком мал, да и глуп, по-видимому.  

Резким движением отдернув руку, Брюле достал кружевной платок и старательно вытер пальцы. На паренька он даже не смотрел: слишком жалкая была мордашка. Подумать только, еще миг, и он бы пожалел его! Усмехнувшись, Брюле похлопал себя по карману. Нет уж, сегодня его денежки будут в целости! Совершенно успокоившись, он сел за руль и, мурлыкая известную мелодию, думал о том, какой гостинец он купит Терезе: цветы или шоколад… Садясь в машину, он не заметил, как зацепился плащом за ручку, как ветер рванул полы, освобождая их от груза, и что-то плюхнулось на канализационную решетку. «Шоколад», – решил он про себя, и, повернув зажигание, с ревом покатил по набережной.  

Черный лакированный бампер давно скрылся из виду, а мальчик все стоял так, как оставил его господин Брюле, – сжавшись в комок, низко опустив белобрысую голову. Небо щедро поливало дождем дрожащие плечики, спину с торчащими лопатками, грязные, покрытые ссадинами ступни. Мальчик уже не плакал. Со стороны можно было подумать, что это школяр, размышляющий над арифметической головоломкой, над проблемами бытия, а не то и над всем сразу, – такое напряжение было написано на чумазом личике. Ланс, – так его звали, – действительно думал кое-о-чем, чрезвычайно для него занимательном. Он пытался объяснить себе одну вещь, которая, как ни старайся, никак не укладывалась в мозгу: отчего, когда сердце человеческое бьется чаще, готовое совершить добрый поступок, люди чувствуют и всеми силами противятся его желанию? Ведь он же ясно видел: сердце этого господина его услышало, поняло и откликнулось на призыв, и тогда… Тогда господин сел и уехал. Ланс запомнил его лицо: упрямое, озлобленное и… беззащитное? Но почему? Как будто что-то испугало этого человека, испугало так сильно, что он поспешил скрыться в машине, как в раковине, лишь бы не видеть причины этого страха.  

От размышлений Ланса отвлек голод. Он не ел уже сутки, и вздувшийся живот красноречиво говорил о приближающемся обмороке. Вместе с болями в желудке к мальчику пришло осознание того, что мать, наверное, уже проснулась и ждет, чтоб он принес ей воды, а его, Ланса, нет рядом. Мать его страдала тяжелой формой легочной лихорадки, и последние две недели Ланс провел, как в аду, бегая по улицам и выпрашивая деньги на лекарство, которое пообещала сделать медсестра из приюта при церкви святого Иакова. Ему не хватало десяти центов, но последние дни он все чаще задумывался о том, чтоб истратить пару монет на краюху серого хлеба в ближайшей булочной. Если сегодня он не добудет лекарство, то, вероятно, умрет с голоду, а мать… Он старался не думать о том, что будет с ней в этом случае.  

Ланс уже повернулся, чтобы уходить, как вдруг заметил бумажник. Потемневший, уже порядком набравший воды, он застрял в канализационной решетке, тая в себе неописуемое богатство. Пару монет вывалилось и лежало тут же, на кованых прутьях. Ланс задержал дыхание. Зажмурившись, он протер глаза грязными кулачками и, приоткрыв один глаз, снова взглянул на решетку. Бумажник был на месте. Как во сне, Ланс наклонился и осторожно, двумя пальцами, поднял его за уголок. «Ж. Брюле», – гласила надпись, выделанная на гладкой свиной коже. Внутри были листочки, испещренные непонятными цифрами, несколько крупных купюр и горсть серебряников. Ланс никогда не держал в руках таких денег. Целое состояние!  

Он оглянулся по сторонам – набережная была пуста. Только ветер о чем-то стонал в водостоке старого, облезлого здания городской больницы. Тогда Ланс наклонился и поднял оставшиеся монеты. Одна из них была десятицентовой. Ее мальчик, не раздумывая, сунул в карман. Другой, пятицентовой, вполне хватило бы на краюху хлеба, да еще и на горсть каштанов впридачу. Ланс задумался. То, что ему было нужно, он получил. Остальное принадлежало не ему. В голове эхом пронеслись слова скрюченного отца Филиппа: «Не укради. Не возжелай того, что принадлежит ближнему твоему». Мальчик нахмурился. Десятицентовик, приятно оттягивающий карман, он кражей не считал. Мать не выживет без лекарства, а для нее Ланс был готов на многое. Оставив монетку тут, он сознательно обречет ее на смерть. Остальное следовало вернуть. Но голод… Ланс держал медяк на ладони, а в мыслях у него проплывал ломоть мягкой, белоснежной сдобы с тугой золотистой корочкой. Слегка сжав его пальцами, можно услышать самый чудесный звук на свете – хруст. Не щелкающе-резкий, как трещит сухой сук под ногами, не глухой, тяжелый и влажный, какой издает больное колено отца Филиппа, но легкий, приятный хруст, что бывает только у свежеиспеченного хлеба. Можно обойтись без каштанов, тогда хватит на пол-буханки! А если вспомнить о том, что лежит в бумажнике…  

С досады Ланс швырнул бумажник на землю. Не бывать этому! Он не вор. И никогда не станет вором! Что же до медяка… Пусть судьба решает, как с ним поступить. Упадет гербом – будет хлеб. Не раздумывая, мальчик отправил монетку в воздух. На миг медь слилась с расплавленным свинцом неба. Затем все смешалось. Ланс успел увидеть грязно-рыжее пятно, мелькнувшее под ногами, прежде чем что-то мягкое ткнулось сзади в колени, и он потерял равновесие. Он шагнул назад, но споткнулся и начал падать, падать… Сизые тучи поехали вниз, раздался всплеск, и холодное течение Рейна поглотило его.  

От неожиданности Ланс даже не успел испугаться. Ледяная вода разбудила тело, ошпарив кожу тысячами иголочных уколов, заставила бороться, барахтаться, рваться к поверхности. Вынырнув и судорожно хватая ртом воздух, Ланс почувствовал, что его несет все дальше и дальше от берега. Дергаясь что было сил, разбрызгивая воду руками, Ланс подумал: «Вот судьба все и решила». Плавать он не умел.  

Рыжее пятно, подкосившее мальчика, на деле оказалось всего лишь тощей лохматой дворнягой. К тому времени, когда Ланс осознал случившееся, она давно уже скрылась в переулке. Что поделать, у нее были свои дела, не терпящие отлагательств. Лу, – так ее прозвали мальчишки из приюта, куда она приходила на ночлег, – спешила по двум причинам: во-первых, совсем скоро городские часы пробьют полдень, а это значит, в булочной прибавится гостей, как и объедков, если, конечно, повезет. Толстая хозяйка в белом переднике выйдет на задний двор и своим тонким, неприятным голосом пропищит: «Собачка-а! Собачка-а! Ну где же ты-ы? Собачка-а! » Она всегда долго пищала последние звуки фраз, но для Лу это были одни из самых важных звуков на свете. После третьего «собачка-а» толстая женщина обыкновенно бросала объедки в большой металлический бак с крышкой и равнодушно хлопала дверью булочной. Если Лу не успеет появиться вовремя, на еду сегодня можно не рассчитывать.  

Второй причиной, гнавшей Лу вперед, был человек в кирзовых сапогах и синем мундире. Каким-то одним собакам известным чувством она чуяла его присутствие и знала: она скоро встретит его. Этот человек имел странную власть над Лу: каждый раз, когда он подзывал ее, что-то полузабытое, оставленное на задворках собачьей памяти заставляло ее трусить к нему с покорно опущенной головой. Она подбирала хвост и уши, округляла костлявую спину, как будто это могло уберечь ее от ударов, щедро раздаваемых деревянной дубинкой в его руке. Другому Лу ни за что не простила бы такого с собой обращения: она бы вырвала дубинку из наглых рук, а не то и куснула б разок для острастки. Но человеку в синем мундире Лу могла простить все. Она никогда не знала, чего от него ждать: побоев или быстрой, неожиданной ласки, которую можно было получить, только застав его одного. Когда он трепал ее по косматой макушке, непонятный восторг наполнял все ее существо, и Лу начинала радостно повизгивать, вилять хвостом и один раз даже позволила себе лизнуть его руку.  

Лу бежала, прижимаясь к грязным стенам, тенью скользя мимо оставленных кем-то обрывков газет и окурков. Не следовало быть на виду – это она твердо усвоила, еще когда жила в порту, среди рыбаков и попрошаек. Один раз она остановилась: ей почудился запах копченой рыбы, но, покопавшись в ближайшем железном ведре, куда люди выбрасывали всякую всячину, Лу не обнаружила ничего, кроме пропахшего рыбьим жиром бумажного пакета. Фыркнув с досады, Лу подняла голову. Она стояла одна на площади с бронзовым человеком посередине. Лу хорошо знала эту площадь: в переулке за углом была пивнушка, которую следовало обходить стороной, – известное обиталище загулявших работяг. Нужно пересечь площадь, подняться вверх по улице, и она у цели. Толстая женщина вот-вот выйдет, чтобы позвать ее.  

Лу уже обогнула постамент, когда из переулка слева вывалился мужчина. Он был почти неузнаваем: в одной руке бутылка, в другой – мокрое подобие полицейской фуражки. Мундира не было – только штаны с лампасами и распахнутая рубаха. По груди стекал пот вперемешку с дождевыми каплями. Сильно несло спиртным, но Лу сразу его узнала – по тонкому, едва уловимому запаху табачных листьев. Табаком этого сорта пахли руки двух людей в городе. Вторым был грузный, важного вида человек с усами и расшитыми накладками на плечах. Лу часто слышала его запах в булочной. Его она не боялась.  

Тем временем объект ее страха, покачиваясь, приближался к ней через площадь. Лу пятилась, прячась за постаментом, стараясь не выдать себя движением хвоста, случайным поскуливанием. Шерсть на загривке – дыбом, челюсти сжаты, – каждая клеточка собачьего организма кричит об опасности. Человек еще не заметил ее. На одной ноге у него не было сапога – белые, изнеженные пальцы неверными движениями ощупывали скользкую мостовую. Кое-где на них уже появились царапины. Он был не похож на обычного пьяницу: не улыбался, глупо пуская слюни, не орал, не горланил портовых песен. Бутылка, которую он нес с собой, не пахла дешевым пивом – ее содержимое явно было покрепче. Время от времени он подносил ее к лицу и, шумно втянув носом воздух, с довольным выражением опускал обратно.  

Когда мужчина подошел совсем близко, Лу услышала, как он что-то бормочет себе под нос. Навострив уши, она поняла, что это вовсе не бормотание, а песня. Как-то раз ее насвистывал тот босоногий мальчишка, в которого она врезалась сегодня на набережной. Хриплый голос завораживал, как и всегда, и, несмотря на тяжелую спиртовую вонь, Лу приходилось делать отчаянные усилия, чтобы не выползти из укрытия, виляя хвостом.  

Закончив петь, мужчина презрительно сплюнул под ноги бронзовому изваянию. Опершись рукой о позеленевший ботинок, он, закинув голову, несколько раз жадно глотнул из своей бутыли, после чего, размахнувшись, с силой швырнул ее об землю. Мостовая взорвалась тысячей разящих бликов, и Лу с воем выскочила из-за постамента.  

Человек опешил. Растерянный, он сделал нелепый жест рукой, в равной степени могущий быть и нападающим, и защитным. Босая нога заскользила по мокрым плитам, и бронзовый ботинок уже не мог удержать его от падения. Крякнув, мужчина осел вниз и повалился, стукнувшись головой о камень.  

С перепугу Лу в несколько длинных скачков пересекла площадь, но, обернувшись, заметила, что человек лежит навзничь без движения. Вновь обретя способность чувствовать боль, Лу, крадучись, насколько это было возможно на трех здоровых лапах, вернулась к нему. Ржавый, давящий запах и алая дорожка на виске заставили ее нутро похолодеть. Он не умер – смерть Лу определяла безошибочно, но его сильное тело, вяло и беспомощно раскинувшееся на этих вонючих, заплеванных плитах привело ее в состояние крайнего возбуждения и беспокойства. Повизгивая и жалуясь, суетясь, как растревоженная наседка, Лу тыкалась носом ему в шею, облизывала вспотевший лоб, скулы, спутанные волосы. Она даже пробовала, ухватив его зубами за грудки, потянуть, что было силы, но вскоре убедившись, что ни к чему, кроме дыр на рубахе, это не приводит, оставила попытки. Лу, как могла, прислонила его к постаменту и, свернувшись клубком, улеглась рядом. Она осталась ждать, жмурясь от дождевых капель, затекших в глаза. Когда в шуме дождя ей послышался писклявых голос, предвещавший долгожданную тяжесть в желудке, Лу только разок вздохнула и опустила голову ему на грудь. Ровные, размеренные вдохи успокаивали ее, говоря о силе, всегда присущей этому человеку.  

 

* * *  

 

Финн вел свой ялик вниз по реке. На середине течение было довольно быстрым, и ему не приходилось грести. Лодка плавно покачивалась на волнах, мерно чавкая просмоленными бортами. Финн развалился на корме. Ему казалось, что его пальцы, лежащие на руле, бесконечной длины, и он медленно перекладывал их, чувствуя мгновенный ответ суденышка на любое его движение. Ему казалось, что из туго обтянутого мышцами плечевого сустава его рука, жилистая и бронзово-охряная от загара, словно свешенный с борта жгут, перетекает в склизкую, порыжевшую от времени доску и, поворачиваясь, режет дегтярно-плотную, холодную массу воды.  

Финн любил воду еще со времен военно-морской службы, где несколько лет бороздил северные моря под руководством обветренного, вечно пьяного старика Морэ. Он бы и дальше исследовал океан, устроившись на торговую шхуну, но дома умер отец, а потом и мать – всего полгода спустя. Облачать усопшую помогала Симон – худенькая рыжеватая девушка с нежным станом и тонкой линией подбородка. Спустя несколько месяцев они поженились.  

Финн продал безделушки, оставшиеся от матери, купив на вырученные деньги старое рыболовецкое корыто. Он просмолил рассохшиеся доски, заткнув паклей щели, спилил и обтесал крепкую молодую сосенку, приладив ее вместо сгнившей ореховой мачты. Свадебное платье Симон пришлось отдать за рулон парусины.  

Ранним утром Финн выходил на реку проверять поставленные с вечера сети и верши, сбывая рыбу торговцам в речном порту. В полдень он возвращался к жене, и они обедали вместе свежей рыбой и сыром, обмененным у соседки. Иногда Симон доставала Финну поношенные бриджи и рубахи из тонкого сукна, – она работала прачкой и, если предоставлялся случай, расшивала подолы бисером и мягким, невесомым кружевом из южных земель. Финн и сам получал неплохой доход, приторговывая снастями и наживой.  

Они жили вместе почти год, когда Симон поняла, что ждет ребенка. Первые месяцы протекали легко: молодость и крепкое здоровье позволяли Симон сносить свое положение безболезненно. Финн никогда еще не опекал жену так, как в эти дни. Они и раньше были близки, но нетерпеливое ожидание, предчувствие счастья, витавшее в воздухе, сблизило их еще больше. Тело Симон приятно округлилось, привычная бледность исчезла – теперь на щеках цвели две прелестные розы. В глазах поселилась тайна – вечная тайна женщины, носящей дитя.  

Однажды Финн повел жену на ярмарку. Ее живот уже порядочно выпирал из-под платья, и Симон забавно расставляла плечи, надеясь, что так он будет менее заметен. Вдвоем они бродили меж разукрашенных ларьков, чувствуя себя самыми большими счастливцами на свете. Финн присмотрел премиленькую дамскую шляпку, и Симон, кокетничая, одаривала прохожих своей детской улыбкой в обрамлении голубых лент. В полдень Финн нехотя оставил ее: нужно было занести моток лесы одной матроне – для прически. Он дал Симон несколько монет, условившись встретиться через полчаса. Уходя, он заметил цыганский шатер и нахмурился: цыгане в городе не к добру.  

Когда Финн вернулся, Симон нигде не было. Прождав ее с четверть часа, он не спеша обошел ряды прилавков, заглядывая в прилежащие улочки и расспрашивая торговок. Ни одна не вспомнила ее. Финн бродил до тех пор, пока не пробило пять, и женщины не начали собираться, вытряхивая наземь помятые яйца, шелуху и увядшую зелень. Встревоженный, Финн побрел домой, бросив последний взгляд на обедневшую ярмарку, несколько часов назад обещавшую все удовольствия мира.  

Погруженный в мысли о Симон, он чуть не сбил с ног черноволосую женщину в пестром платке. Рефлекторно Финн поддержал ее, но, поняв, кто перед ним, брезгливо отдернул руку. Цыганка подняла на него свои черные глаза и нагло расхохоталась.  

– Брезгуешь, дорогой? А жена твоя иного мнения. Улетела пташка, не воротишь…  

– Что-о-о?! – взревел Финн. – Откуда ты знаешь ее, мерзавка? Где она? Говори!  

Он хотел поймать ее за руку, но цыганка проворно скрылась в толпе. Вне себя от ярости, Финн еще с полчаса метался по ярмарке, но цыган и след простыл. Смеркалось, и он уже сомневался, правда ли видел шатер, или это все ему померещилось.  

Домой Финн ввалился за полночь, порядочно надравшись. Симон как ни в чем не бывало сидела у печки и шила. При виде него она вскочила с каким-то странным выражением, но он, не помня себя от радости, бросился к ней на шею. Облегчение наступило слишком стремительно, и Финн отключился прямо у нее на плече. На следующий день он проснулся одетый в своей постели. Был уже полдень, и Симон давно ушла по делам. Только вечером Финн заметил странный разлад, произошедший в ней: при разговоре с ним Симон теперь опускала глаза и молча принималась за работу, а когда он спрашивал, что случилось, она лишь качала головой. Ночью она отодвигалась на противоположный край кровати, и часто Финн чувствовал, как она трясется от беззвучных рыданий.  

Финн перепробовал все, – от травяных настоев соседки до совершенно бессмысленного визита к доктору Шмидту, на который были потрачены их последние сбережения. Пожевав губами и бегло осмотрев пациентку, доктор недовольно пробормотал: «Нервное», – и выписал рецепт препарата, который на деле оказался снотворным порошком. Симон по-прежнему оставалась глуха к мольбам и расспросам мужа. Через два месяца она родила, – на месяц раньше положенного срока. Ребенок родился слабым. Через два дня он умер, унеся с собой последнюю надежду Финна восстановить контакт с женой. Казалось, Симон оттаяла – они даже начали разговаривать, как раньше, но каждый раз, когда Финн пытался спросить о том дне, она отворачивалась. Иногда он успевал заметить мелькнувшие в глазах слезы.  

Финн не сдавался – несколько раз они пытались завести детей снова. Все начиналось прекрасно: Симон полнела, на щеках расцветал румянец, а в глазах – бледный лучик надежды. Но все планы рушились, когда через несколько недель она просыпалась в поту и крови и сиплым голосом звала мужа. Наутро она подолгу лежала без движения, отказываясь от еды. Финн суетился вокруг. Он старался не донимать жену расспросами, проклиная тот день, когда решил сводить ее на эту злополучную ярмарку. После каждого выкидыша Симон становилась все суше и раздражительней. Первые морщинки пролегли в уголках ее глаз и губ, таящих горькую насмешку над миром. Финн сам не заметил, как начал пить: после очередной ссоры он отправлялся шататься по улицам, пока не забредал в какую-нибудь захудалую пивную, где у завсегдатаев было достаточно собственных бед, чтобы обращать на него внимание.  

В последние дни торговля у Финна не ладилась, да и все богачи-заказчики Симон разъехались кто-куда на зиму. Приходилось перебиваться от улова к улову. Их ссоры участились, и в непогоду, когда принести было нечего, Финн почти не появлялся дома.  

Но сегодня был замечательный день – Финн пребывал в том особом расположении духа, когда после одного-двух удачных происшествий веришь в то, что наступила белая полоса. Утром один торгаш выложил кругленькую сумму за сома, за которым Финн гонялся три ночи подряд. По дороге домой в забытой верши вверх по течению Финн обнаружил трех крупных карасей – будет что приготовить на ужин. Одним словом, утро выдалось удачным, и, возвращаясь, Финн довольно насвистывал известный мотив. С удовольствием подставляя лицо дождю, он вглядывался в темные громады облаков, представляя, что его ялик, одинокий и бесстрашный, затерялся на безбрежных просторах океана.  

Вдруг что-то глухо стукнулось о борт. Ялик дрогнул, будто перевалившись через бархан, и Финн вскочил, всматриваясь в воду. Через мгновение из-под кормы выплыла бледная фигура. С ужасом Финн осознал, что это мальчик. В следующее мгновение он был уже в воде.  

Пара мощных гребков, и он схватил ребенка поперек туловища. Как раз вовремя! Рывок! – веревка у Финна на поясе натянулась. Лодку снесло на добрых десять шагов – не привяжи Финн себя, пришлось бы туго.  

Изловчившись, Финн обернул веревкой талию ребенка. Мальчик был без сознания. Рубашонка соскользнула и исчезла. Веревка тоже еле держалась. Финну приходилось тащить мальчугана под мышками.  

Отплевывась, он дюйм за дюймом подтягивал их к ялику. Р-р-раз! Другой! Взяли! Долгие, бесконечное долгие секунды, и вот они уже у кормы. Кое-как Финну удалось перевалить ребенка через борт.  

Считанные секунды, и Финн оказался рядом. Проверил пульс – слабая, еле заметная ниточка. Мальчик не дышал. Недолго думая, Финн перевалил его через колено. Одной рукой проник в рот, разжав зубы и вытащив наружу язык. Другой стал ритмично надавливать на спину. Еще никогда он так не желал оживить кого-то: даже в порту, увидев однажды спившегося матроса, Финн не испытал ничего, кроме отвращения. Но чувствовать, как в его руках угасает жизнь ребенка, – выше его сил. Дети как розовые кусты – не должны, не могут умереть в цвету!  

Вдруг ребенок вздрогнул и закашлялся. Вода, окрашенная кровью, полилась на палубу. У Финна перехватило дыхание. Медленно, чтобы не напугать, он поднял лицо Ланса за подбородок. Кровь шла из носа. Финн облегченно вздохнул.  

– Как тебя зовут? – спросил он, аккуратно усаживая ребенка спиной к мачте.  

– Ланс, – прошептал мальчуган.  

– Ланс… А я Финн. Ты сегодня заново родился, парень!  

Мальчик растерянно поглядел вокруг. Он так ослабел, что едва мог повернуть голову.  

– Отдыхай, – сказал Финн, поудобнее укутывая мальчишку своей курткой. – После поговорим.  

– Ма… вка-дёт, – пробормотал Ланс.  

– Чего?  

Финн уже успел отойти, и, обернувшись, с удивлением увидел молящее, отчаянное выражение лица мальчика. Вернувшись, он наклонился. В глазах Ланса застыли слезы.  

– Ну-у! Так не годится! Чего стряслось-то?  

– Ма-мка... дома ждёт. С с-самого утра, – ответил Ланс, сдерживая рыдания.  

– Ну ждёт. И что теперь? Я отпущу, ты не боись. Вот поспишь чутка и сразу к ней.  

– Н-нет. Бу-дет поздно. Я д-должен купить ле-карство, – сказал мальчик, и первая капля скатилась у него по щеке.  

– Купишь! Я знаю одну…  

– Нет, – прошептал Ланс, – не полу-чится.  

Финн понял, что зашел в тупик.  

– Почему?  

– Мо…М-мо-нетка… Я ее потерял, – сказал Ланс и заплакал.  

 

* * *

| 31 | оценок нет 01:23 17.10.2017

Комментарии

Книги автора

Дураки
Автор: Ingridberns
Рассказ / Проза
Когда двое друзей никак не могут признаться себе в том, что дружат :)
Теги: одиночество
01:17 17.10.2017 | 5 / 5 (голосов: 1)

Авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице.

YaPishu.net 2017